Сказание о Ямата Кагура

Открывает ворота Тэнгоку. Свежая кожа, черные тонкие локоны. Красота, не омраченная тяжелым походом. Женщина облокотилась на ножны и тяжелым взглядом проходится по нашему отряду.

— Поместье — не приют для бродяг, Хотару. Наш лорд Сенсуке не заказывал крестьянских сирот. Ты вернулась, опозорив имя семьи. Снова.

На шум выходит Юкимуро. Суровый старик поглаживает рукоять меча.

— Мы видели стяги твоего брата, девочка. Наслышаны о той заставе, что ты бросила. Крестьяне-мятежники прорвались прямо к Осаке.

Краем глаза замечаю, что Рэн хмурится, рука гэнина инстинктивно ложится на кунай. Легким движением останавливаю порыв юноши. Но…не успеваю за Джином. Тот уже произносит слова, с привычным сарказмом:

— Старик, война идет по всей стране. Сейчас границы стираются кровью, а вы судите человека по старым сплетням.

У Юкимуро вытягивает лицо. Тэнгоку переводит ледяной взгляд на Джина.

— Твоему отродью тут не место. Другие дайме смеются над нашим кланом в сегунате! Вскрылась правда: сестра дайме путается с грязными крестьянами и шиноби. Если сегунат узнает о твоем походе, Сенсуке лишится чина.

Спокойно, холодным тоном отчеканиваю:

— Но брат сам прислал мне этих гэнинов. Я просила о самураях.

Юкимуро недовольно скрещивает руки на груди, его лоб бороздит морщинами от капризной нетерпимости к выходкам юной госпожи.

— В сегунате сейчас собирают совет, что делать с бунтами. Но хуже другое. Дайме соседних земель, обезумев оттого, что мятежники захватили его провинцию, стал одержим демоном Ямата Кагура. Понятно тебе, Хотару? Твои действия запустили целую цепочку событий.

Тэнгоку продлевает масло в огонь:

— Он вырезал всех до единого: и крестьян, и собственных самураев. Никто не знает, как его остановить. Лорда Сенсуке сейчас нет в поместье — он на военном совете. И прямо сейчас сегунат решает, кого отправить на эту самоубийственную миссию.

Причем здесь все это? Они собираются запускать нас или нет? Мое терпение на исходе.

— Ты должна бежать, Хотару. Пока Сенсуке не вернулся. Для него ты — политическая угроза и пятно на чести.

Выдает мне Тэнгоку. С этим лицом…красивым, юным, не знавшим боли. Сжимаю кулаки до треска костяшек.

— Как ты смеешь говорить о чести клана, если сама готова бросить сестру своего господина на растерзание? Я больше не та забитая, испуганная девочка, которую ты помнишь.

Тэнгоку с удивлением поднимает правую бровь. Юкимуро кашляет, закрывая рукавом рот. Глядя им в глаза, тихо, со злостью, выдавливаю:

— Я прошла войну. Сражалась бок о бок с этими гэнинами в настоящих битвах и смотрела в глаза смерти. А вы говорите, сжаться от страха и бежать куда глаза глядят? Наш род не падет из-за слухов. И Юки останется здесь. Она обретет будущее, как часть моего дома. Открывайте, чертова ворота! Вы воины моего дома и должны служить, а не перечить своей госпоже.

Тэнгоку хмурится, пытаясь возразить, но тяжелый, я обрываю ее.

— Это не просьба. Это мой приказ вам обоим. А теперь, ступайте и прикажите слугам приготовить горячую ванну. Этим уставшим людям и этой сиротке нужна еда и отдых. Мы здесь, чтобы дождаться моего брата.

Тэнгоку и Юкимуро переглядываются. В их глазах сквозит неприязнь, но впервые — проблеск шокированного уважения. Они склоняют головы в знак подчинения.

И пока самураи уходят исполнять мой приказ, проходим в поместье. Вхожу в комнату брата. В эту комнату прежде ни разу не входила. Мне было слишком боязно выдать свою самурайскую кровь слугам или крестьянам усадьбы. Сажусь в позе седзи. Пол приятно скрипит. Провожу пальцами по темному дереву. Гладко. Пахнет лесом… Ах, вот что значит быть дайме. Пить сакэ, сидеть в позе седзи и читать трактаты.

Звенящую тишину нарушает Джин. Жалюзи открываются. На мгновение вижу, как сквозь тонкую бумажную дверь — соседнюю, просвечивают тени уставших путников. Рэн так и уснул с мечом наперевес. Юки свернулась калачиком, как кошечка. Какая же она всё-таки милая, когда спит. Миг. И жалюзи снова схлопываются.

В руках Джина кувшин и два стакана сакэ. Он протягивает мне один, говорит:

— Твоя тирада была эффектной. Приказывать лучшим воинам клана — весьма дерзко для той, кто еще вчера прятался в обозе.

— Я устала прятаться, Джин. И я не позволю Тэнгоку или кому-то еще указывать мне, как жить.

Джин садится на циновку, ставит сакэ на пол, наливает в чарку.

— Ты изменилась. И меня это пугает сильнее, чем демоны, о которых мы сегодня болтали.

— Почему?

— Теперь ты слишком далеко для таких как я, Хотару.

Выпиваю залпом, закинув голову назад. Жмурюсь от горечи. Наливаю еще. С чувством. Будто я профессиональная пьяница.

— Джин, мне тоже страшно.

Гэнин становится непривычно серьёзным. Влажные глаза отливают блеском в темноте комнаты, истощают тьму, мягкую, глубокую, как два черных колодца.

— Чего ты боишься, Хотару? Скажи мне.

— Себя.

Какое-то время стоит тишина. Джин удивлённо поднимает правую бровь. Стараюсь объяснить.

— Понимаешь? Я…я творила такие вещи…Из-за меня умер Иссай.

Джин хочет возразить, но я отрезаю жестом.

— Нет, Джин. Именно из-за меня. Если бы ни связь с женщиной…Я ведь могла не ходить с ним…Я ведь…

Голос дрожит. Все. Закрываю глаза и рот ладонью, словно глухонемая, пытаюсь заткнуть собственную никчёмную боль. Но лицо уже ползет гармошкой, миллионы нечеловеческих морщин, словно актурианские впадины между вековыми холмами, уродуют меня в нечеловеческой боли…Хотару…Какая же ты глупая… Жалкая…Тупица…

Джин участливо касается моего свободного запястья. Произносит:

— Хотару, ты не виновата в смерти Иссая.

— Виновата. Я…тогда…

Голос не слушается. Слюна пузырями катиться по сморщенному подбородку.

— Ты не обязана говорить, если не можешь.

— Я хотела этого…Провести ночь в горах…С ним…Я хотела этого, Джин.

Джин прячет меня в свои объятья. Упираюсь лицом ему в грудь. Оставлю мокрое пятно. Но тот не обращает на это внимания. Юноша бережно укачивает, как маленького ребенка, будто готовя ко сну.

— Ты не виновата, Хотару. Ты ни в чем виновата.

Улыбаюсь. Через боль. Уродливо. Соленые слезы попадают мне в рот.

— Я и Кендзи убила. И мать Юки. Если бы паучиха не расчувствовалась моими разговорами, Рэн бы не нанес тот роковой удар…

— Ш-ш-ш-ш-ш-ш. Не говори так.

— Крестьянин-мятежник, тот, что встретился нам по пути в деревню, был прав, когда называл меня обыкновенной убийцей. То, что я сделала с монахами, там, в храме…

Отрываюсь от груди. Моляще заглядываю в глаза, будто пытаясь спрятаться от всего мира. Убежать.

— Джин, я…У меня такое чувство, будто что-то во мне умирает. Что-то очень важное…Но…но я не могу объяснить что…И мне страшно. Мне очень страшно.

Джин берет меня за плечи, так же заглядывает в глаза. Но его взгляд трезвый, взрослый, контролирующий…

— Хотару, ты не в чем не виновата. Слышишь? Прекрати винить себя во всех смертных грехах! Знаешь, что? Зря я тебе налил. Завтра кому-то будет очень стыдно.

Опускаю глаза. Виновато. Словно я ребёнок. Он прав. Во всем. Еще не остывшие слезы катятся по моим щекам, но теперь мое лицо скала…Непроницаемое до чужих допросов.

— Джин, иди спать. Я тоже лягу. Завтра разговор с братом. Мы должны быть во всеоружии.

Гэнин выходит, оставляя меня одну. С другой стороны двери слышится тихое сопение Рэна и Юки. Славу Богу, что они не слышали моего позора. Так и ночуем. Я в комнате брата, отряд в просторной, полутемной гостиной сёдзи. Никогда я не спала так крепко, как сегодня. Мысли о предстоящем разговоре с Сенсуке, семейном позоре и судьбе отряда совершенно выбивают меня из сил.

Просыпаюсь поздно. Юки уже на ногах. Гэнины тоже. Почему дайме все еще его нет? Мысли о неминуемой гибели крутятся в моей голове, рисуя самые страшные картины.

Рэн и Джин начищают оружие. Юки испуганно жмется ко мне. Малышка не может перестать теребить подол кимоно, который я одолжила ей из своих старых вещей.

— Госпожа Хотару… а где моя мама? Вы говорили, что она ждет меня, здесь, в этом поместье?

Вздрагиваю. Поспешно надеваю дежурную улыбку.

- Да-да, Юки. Она скоро появится. Мы с ней так договорились. Просто твоя мама мечтает встретить тебя красивой. Она пошла покупать себе платье, чтобы встретить тебя. Представляешь? Я щедро отсыпала ей золото на всех расходы. Наверняка, она и тебе что-нибудь прикупит.

Юки мрачнеет. Ее взгляд становится далеким и загадочным. О чем ты сейчас думаешь, малышка?

- Господин Сенсуке точно будет добр ко мне?

- Конечно! Он рад увидеть такую милую девочку как ты!

— Если что, я умею готовить и шить, я точно буду полезной в доме.

…Рэн отрывается взгляд от клинка. Голос сквозит усталостью и раздражением:

— Меньше вопросов, девчонка. Хотару вытащила тебя из грязи. Нам сейчас только и забот, что нянчить сирот, когда страна идет ко дну.

Да как он смеет ей такое говорить? Полулежащий Джин насмешливо щурится на Рэна, дает изящный отпор:

— Не будь таким ворчливым, Рэн. Сердце разрывается от безответной любви? Понимаю. Но выплескивать злость на крестьянской сироте — это ли не признак слабости уставшего солдата?

— Заткнись, Джин. Ты же у нас сама холодность и разум. Скажи мне, что хорошего в этой войне? Зачем мы воюем за господ, которым плевать на таких, как мы?

Джин лишь холодно пожимает плечами, поправляя свой веер.

— Война — это просто партия в го. Фигуры падают, пешки умирают, а дайме переставляют камни. Если ты не понял этого до сих пор, то ты не самурай, а просто крестьянин с мечом. Хотару хотя бы знает, за что она держит катану.

— Довольно.

Властно обрубаю перепалку.

— Рэн, опусти меч. Джин, перестань язвить, это сейчас неуместно. Мы здесь не для того, чтобы ругаться между собой.

И тут…в раздвижные двери резко врывается..Сенсуке. Он в гневе. Полы богатой одежды в дорожной пыли. За ним семенят слуги, не смея оторвать глаз от пола. Брат грубо указывает пальцем на меня.

— Хотару! Ты опозорила наш клан! Ты бросила заставу. Ты ведешь себя как безумный ронин, а не как благородная дева! Из-за твоей выходки крестьяне-мятежники прорвались к Осаке! Еще немного, и гражданская война сотрет наш прежний мир до основания. И виной тому твои глупые походы!

Собираюсь с духом. Спокойно, но твердо отвечаю:

— Я действовала по обстоятельствам, брат. Застава не имела стратегического значения, а народ там голодал. Мой долг — защищать людей, а не упиваться властью в пустом поместье.

Сенсуке повышает голос, хватаясь за веер:

— Людей?! Я только что с совещания сегуната! Там только и разговоров было, что о твоем своеволии. А завтра… завтра сегун будет решать, что делать с соседним дайме, который стал одержим демоном Ямата Кагура! Он обезумел от постоянных мятежей, вырезал целые деревни, убил и крестьян, и собственных самураев! Ты понимаешь, во что превращается страна?!

Делаю шаг вперед, к брату. Может, в нем осталось хоть какая-то капля благоразумия.

— Именно поэтому нам нужно сплотиться. Наш долг…

Но Сенсуке просто перебивает меня, переходя на крик:

— Наш долг — выжить и сохранить власть! Соседние дайме смеются надо мной, потому что моя сестра идет в походы с гэнинами и крестьянами. Сегун лично пенял мне! Я боюсь потерять свой чин и влияние из-за твоих выходок!

— Тогда позволь мне защитить хотя бы тех, кого я могу.

Беру Юки за руку. Девочка испуганно мечется, но я подталкиваю ее к брату, ободряюще хлопая по плечу.

— Эта девочка, Юки — сирота. Я хочу приютить ее в нашем поместье. Ей больше некуда идти.

— Приютить? Крестьянку?

Губы брата кривятся в капризной усмешке.

— Ты в своем уме? Это позорит наш дом. Другие кланы сочтут это за слабость. Я вижу ты осмелела, Хотару. Но ты не думай, что твое мнение теперь что-то значит.

Тут Сенсуке выпрямляется во весь свой рост, угрожающе нависает. Теперь его тон более спокойный, но… ледяной, полный расчета.

— Мне доложили о твоем приезде еще до того, как моя нога ступила на порог этого поместья. Я уже всё устроил.

— О чем ты говоришь?

— О твоей свадьбе. Это будет выгодный политический брак. Суженый — из прославленного рода самураев, их клан богат своей историей, но сейчас обеднел. Им нужны наши деньги, а нам — их влияние и славное имя. Это принесет великую честь нашей семье.

В ужасе отшатываюсь, закрыв рот руками. Он это серьёзно?

— Ты продаешь меня ради того, чтобы ублажить тщеславие сегуна и других?

— Считай это платой за то, что твой славный род до сих пор держит земли. Твой единственный козырь — это наша фамилия и золото. Этот жених еще не прознал про твои странности: про то, как ты общаешься с чернью, водишься с гэнинами и носишь катану вместо того, чтобы вышивать шелком. Если он узнает — сделка сорвется. И тогда мы все погибнем.

— Как ты смеешь… Я не вещь! Я воин!

— Ты — женщина клана!

Брат смеряет меня взглядом, тяжелым, злым, как черные угольки ненависти.

— И ты сделаешь то, что я говорю. Если ты ослушаешься,… я сделаю так, что эти твои любимые гэнины отправятся на самые опасные рубежи, где их сметут первыми.

Сенсуке резко разворачивается и быстрым шагом направляется к выходу из комнаты. Наконец его шаги затихают в коридоре. Слуги кланяются и спешно уходят за ним. В комнате остаются лишь я, Рэн, Джин и испуганная Юки. Воцаряется звенящая тишина, которую прерывает Рэн. В гневе он бьет кулаком по полу, оставляя после себя этот звук. БУМ!

— Свадьба?! Да ваш брат совсем спятил из-за своей власти! Он готов отдать вас первому встречному, лишь бы перед сегуном выслужиться! И мы для него — расходный материал!

Джин стоит у стены, складывает веер. В его голосе нет былой усмешки, чувствуется скрытая боль.

— А ты чего ожидал, Рэн? Благородства? В этом мире честь есть только у тех, кто держит в руках оружие, а не кисть для печатей.

— Замолчите!

Перебиваю пустой треп гэнинов.

— Я слишком долго была послушной тенью. Я не выйду за этого человека. Мой брат боится всего, что только придет на ум…Боится гражданской войны, демонов, потерять свой титул…Но совсем не боится потерять меня.

— Так научи его боятся, Хотару.

Прилетает ответ. Джин изучающе смотрит на меня, опершись о колонну. Тонка ли у меня кишка?

— Скажи только слово, Хотару.

Встревает Рэн.

— И мы с Джином… мы готовы поднять бунт прямо здесь, в поместье. Мы пойдем за вами куда угодно.

— Хватит!

Грубо осекаю гэнинов.

— Итак идет резня по всей округе, а вы предлагаете еще и затееть бунт против брата. Вы совсем с ума сошли?

Наступает звенящая тишина.

— Я не стану легкой мишенью. Но и убивать никого не собираюсь. Это мой брат. Моя семья. Родная кровь. Что касается Юки…

Смотрю на испуганную девочку, которая забилась в угол. Подзываю жестом.

— Иди сюда, дорогая. Нечего не бойся. Ты останешься здесь. Отныне это твой дом. А я твоя старшая сестра. Слышишь?

Беру девочку за руку и веду в банный комплекс. Слуги еще вчера затопили печку, чтобы вода была горячей. Я сделаю так, что крестьянскую сиротку никто не отличит от благородной дамы.

Входим в баню. Жар моментально обдает лицо. В центре стоит просторная деревянная купель, наполненная горячей водой, от которой поднимается густой пар. До чего приятен запах горячей воды! Это запах моего детства. Раньше, когда отец был ласков ко мне, маленькой девочкой я залезала в эту купель и плескалась вместе с ним. Папа играл со мной, качал на руках, изображая страшного водяного дракона. Но я все равно не боялась. Ведь я знала, папа, каким бы он грозным ни был, никогда не тронет меня, своего ребёнка.

На деревянных скамейках стоят все те же масляные лампы, тусклый свет которых едва освещают банную комнату. Пахнет сосновым деревом и сухим теплом.

Юки безучастно садится на скамью опустив голову. Ее взгляд где-то далеко, туманный. О чем она сейчас думает?

— Юки, давай я тебе помогу. Снимай обноски.

С этими словами демонстративно беру деревянный ковш и чистое полотенце, подхожу к малышке. Юки повинуется. Одним движением девочка сбрасывает с себя кимоно. Как бабочка сбрасывает свою невзрачную куколку. Сквозь бледную, почти прозрачную кожу отчетливо проступают ребра, острые ключицы и хребет, похожий на тугую веревку с узлами. Мышц почти нет — только тонкие кости, обтянутые кожей. Но несмотря на это нахожу в ней отчаянную яркую красоту. Это красота цветка лотоса, который укоренился в самом глубоком и темном иле, но все равно пророс к свету чистым и безупречным. У малышки поразительно тонкие, аристократичные черты, которые не смогли испортить ни голод, ни побои. Огромные, темные глаза, в которых застыла мудрость слишком рано повзрослевшего ребенка, смотрят на мир с дикой, завораживающей силой. В её бледности, в изящном изгибе шеи и в том, как робко расправляются её плечи под теплыми струями воды, видна невероятная жажда жизни.

Наши взгляды встречаются, и я тут же отвожу взгляд, натягиваю вежливую улыбку, чтобы ей не пришлось стыдиться стыд за свое изможденное голодом тело.

— Твой путь был слишком долог, маленькая Юки. Подними голову.

Бережно поливаю плечи теплой водой.

— Мой брат… он упрям, как горный бык, и сердце его сейчас заковано в броню. Но это не значит, что в этом доме нет места для тебя.

Беру кусок мыльного корня и начинаю взбивать густую пену. Аккуратно намыливаю волосы сироты, смывая дорожную пыль и кровь.

— Господин сказал, что я… лишь лишний рот. Что от крестьянских детей в замке нет пользы.

— Брат судит о людях по тому, могут ли они держать меч или сеять рис. Но я вижу в тебе другое. Если ты останешься здесь, в моем доме, тебе больше не придется голодать или бояться. Ты сможешь изучать всё, что пожелаешь. Хочешь учиться каллиграфии или читать древние свитки? А может, постигать искусство врачевания трав? Выбирай любое занятие.

Малышка безучастно смотрит в пустоту. А затем…поднимает на меня свои глаза, отчаянные, огромные черные, как две кометы. Во влажных зрачках отливает огонь от масляных ламп. Словно она сама готова сгореть в этом огне…до конца, до самого пепла.

— Скажите, госпожа, Иссай ведь умер из-за меня?

Вздрагиваю. Отворачиваюсь, чтобы она не видела, как мои губы дрожат от приступа слез. Голос не слушается. Проклятье! Выдавливаю через ком в горле.

— Юки, пар ударил мне в голову. Я вернусь через минуту.

Выхожу из бани. Закрываю глаза и рот руками, чтобы сдержать крик боли. Спускаюсь по бревнам вниз, скручиваюсь так, будто у меня болит живот. Почему все еще больно? Здесь? В груди? Почему? Собираю волю в кулак. Я дочь воина. Великого самурая Кадзема. Никакой слабости. Никакой любви. Собираю лицо в броню, и от этого каждая мускула на моем лице выступает жилами.

Выдыхаю. А затем натягиваю вежливую улыбку. Юки не должна заметить, как изменился мой тон. Я единственный близкий человек, который у нее есть. Если она узнает, что несчастна…

Выдыхаю. Со скрипом отворяю дверь в банную. Приятное тепло тут же обдает в лицо. Но…Что такое? Где Юки? В темноте только колышется вода в купели. Она отливает белыми полосами на слабом свету.

— Юки, ты здесь?

Лишь тишина звенит в ответ. Напрягаюсь всем телом. Мне это не нравится.

— Юки?

Прохожу к купели. Ближе. Не дышу.

Подхожу к самому краю купели. Делаю усилие над собой, чтобы заглянуть за край. Поверхность воды темна и неподвижна, на ней плавают лепестки. Из центра разрастается одно большое яркое густое пятно, красное, словное лава грешного сердца. Эта клякса разрастается лучиками, поглощая собой чистое пространство. Оно несет в себе что-то темное, злое, нехорошее.

БУЛЬК! На поверхность воды всплывает тонкий черный волос. Почему волосы Юки плавают в воде? Нет. Не может быть!

Ахаю. Падаю на колени. Захлёбываюсь волной слез. Как человек, которому только что насолили на старую рану, и он все-таки сломался.

— Юки, малышка, нет! Юки, малышка, нет!

Слышу свой голос со стороны как чужой, страшный, утробный. Нижняя губа уродливо отвисает при каждом всхлипывании.

Вся в соплях и слюнях руками цепляюсь за край купели, надрывно мычу, ползу через силу по дереву вверх, пытаясь дотянуться до тела. Достаю тело из воды. Трясу! У нее не открываются глаза! Она ни дышит!

Кричу. Страшно. Дико. Как извержение вулкана.

— Чёртова сука, открой глаза! Ты не можешь умереть! Ты не можешь оставить меня одну!

Вскидываю ей голову наверх. Бью по лопаткам. По пояснице. Со злостью.

— Юки, ты слышишь? Я тебе запрещаю! Запрещаю!

Бью по лопатками еще и еще. Вода должна выйти. Она выживет. Я знаю. Она же такая сильная.

— Хватит! Она уже умерла.

Хочу занести удар, но кулак натыкается на препятствие в воздухе. Его ловит Джин. Так и застываю, как полная дура.

— Джин, отпусти! Отпусти!

Мечусь с вытянутой на весу рукой. Мой крик это не плач и не женский стон — это оглушительный, раздирающий душу, нечеловеческий вой раненого зверя. Полный отчаяния, боли и осознания неизбежности — ее уже никогда не вернуть.

— Ей больно, дура! Отпусти!

Отпускаю тело. И оно глухо падает на пол. Холодное. Тяжелое. Синее. Пока я убиваюсь горем, Джин достает клинок — тот самый, что я увидела у Юки, когда она его прятала под лохмотья. Неужели? Поднимаю глаза на Джина. Юноша лишь подтверждает мои страшные догадки:

— Она убила себе этим.

Джин демонстративно вытягивает клинок в воздухе.

— Она планировала, как умереть, Хотару. Это было ее осознанное решение.

— Осознанное решение? Она маленький ребёнок! Она чувствовала вину за смерть Иссая!

— А разве она была не виновата в его смерти?

Джин смотрит на меня сверху вниз.

— Ни один, так другой все равно бы донес на бедолагу. Монахам запрещено даже спать в одном помещении с женщинами, не то что помогать им. Подумай, если бы ни та выходка с танцами под дождем, Иссаю не пришлось бы тащиться в горы.

Опускаю голову. Безжизненно смотрю в пустоту. Словно это я умерла, а не Юки. Нет сил что-то объяснять для Джина. Он не поймёт.

— Джин, ты можешь ее похоронить? Без меня. Не хочу на смотреть, как ее кладу в землю.

Пару минут звенит тишина.

— Последнее прощание. Ты точно хочешь это пропустить?

Молча киваю, уставившись в пустоту.

Глава 21. Месть подается холодной

Уже целый день я сижу на полу, обхватив колени руками, и смотрю в огонь. Огонь… Тот самый, что еще недавно полыхал в глазах моей девочки. Как это я пропустила? Почему сразу не поняла, что малышка планирует самоубийство? Она ведь такая тихая…скромная…незаметная. Ее практически не было слышно за весь наш поход. Никогда не создавала проблем. Никогда не просила о помощи. Юки была…слишком умна, чтобы развязывать язык. Только сейчас это понимаю. Малышка всегда чувствовала себя лишней. Изначально. С того момента, как я соврала ей про маму…Или когда влюбилась в Иссая. Я всегда была занята чем-то другим. Только и делала, что размышляла природе добра и зла, тряслась над славным гербом моей семьи, боялась ревности своих гэнинов, держала лицо перед пастырем. Даже о Рэне и Джине думала гораздо больше, нежели о Юки. Рэн прав. Я не ценю то, что под рукой.

— Хотару, хватит мучить себя угрызениями совести.

Рэн садится рядом со мной. Вместе пялимся в угли костра.

— Когда все это закончится, Рэн? Когда люди вокруг меня перестанут умирать?

Рэн выдерживает паузу. Отворачивается. А затем выдает жесткий, но правдивый ответ.

— Когда закончится война.

Слеза отчаяния катятся по моей переносице, капают в рот. Горько. Солено. И больно. Гляжу на свои сбитые руки. В боях.

— Я приношу одну лишь смерть.

— Что ж, Хотару, если у тебя это так хорошо получается, может начнёшь приносить смерть врагам? Например, в битве с Ямата Кагура?

Поворачиваю голову. Медленно. Рэн не смотрит на меня с сочувствием. Он устал от моих капризов. От войны. От самого себя.

Снова перевожу взгляд на огонь. Сжимаю кулаки. Я не буду жалеть себя. Я не буду жертвой обстоятельств. Ямата Кагура! Вот кого стоит покарать. Это он несет зло и войну по миру. Из-за него умерла Юки. Из-за него умер Иссай. Смотрю в огонь. Огненная лава сжигает меня изнутри. Языки пламени пляшут. Будто танго страсти. Раз два три. Раз два три. Я готова сжечь целую страну, если такова цена моей мести за разбитое сердце. Вскакиваю. Размашистыми шагами направляюсь в комнату Сенсуке.

— Господин уже уехал.

Кланяется слуга, но я сметаю хиленького старичка с ног. Врываюсь в комнату. Где он? Где этот паникер сегуна? Бумаги на письменном столе. Недопитый чай. Проклятье! Только что уехал. На совет. Во дворец.

Разворачиваюсь к Рэну. Отдаю приказ.

— Вы, гэнины, останетесь здесь. В поместье. Я поеду за братом. Есть разговор.

Рэн, как вертлявая собачка, тут же бросается к моим ногам.