Лавка проклятых вещей для попаданки

https://litnet.com/shrt/lm9p

Пора и в люди выйти!

Не обращая внимания на едкий комментарий зеркала, я вцепилась в край стойки, сдерживая порыв завыть в голос.

Пятеро грибов, уже весело бегающие по прилавку, за максимально краткое время успели смахнуть коробку, устроить турнир на сваливание друг друга с табурета, один — тот, что упоминал про то, что хочет банан, — пытался угнездиться в чернильнице, а философ с воображаемой трубкой разложил семечки (где он их взял?) в форме чем-то напоминающую пентаграмму.

– Так, довольно! – выдохнула я, хлопнув по стойке ладонью.

Грибы замерли, как застигнутые на месте преступления сорванцы.

Только философ вздохнул тяжело, как страдающий мудрец:

– Ну вот, опять авторитаризм, контроль и отсутствие мягкой мебели.

Я закатила глаза. Ещё упрёков от сомнительной формы жизни не получала…

– Поступим так: кто будет примерно себя вести — в будущем получит печенье. А кто будет шуметь и устраивать беспорядок — останется ночевать в коробке с закрытой крышкой.

– А как мы будет дышать? – невинно спросил банан. – Может, щёлочку для вентиляции всё-таки оставить?

– Нет, – отрезала я с такой суровостью, что даже зеркало воздухом подавилось. Чем оно вообще дышит? Ума не приложу.

На удивление, это подействовало. Грибы сели на корточки и застыли, будто их учили в тайной академии дисциплины для шляпастых хулиганов. А я мысленно потерла ручки, довольная собой. Манипулировать другими, конечно, плохо, но что делать, если я только что здесь все убрала?

Раз уж у меня появился шанс на новую жизнь, то это же не означало, что я буду вести себя, как в прежней, подстраиваясь под свое окружение и стелясь перед начальством.

К тому же, здесь босс — это я.

Стряхнув с подола платья пылинки, перевернула-таки зеркало и велела ему (или ей?) присмотреть за сорванцами, с которыми еще нужно будет придумать, что делать, и бросила последний тяжёлый взгляд в сторону подозрительно присмиревшего грибоотряда.

– Да чтобы той доброй женщине, что «вернула порченный товар», кошмары снились всю оставшуюся жизнь, – с этими словами я направилась к выходу, надеясь, что к моему приходу здесь хотя бы останутся крыша и стены.

Погода выдалась жаркой, душной, словно воздух кто-то подогрел до состояния несвежего пирога. Деревня, казалось, жила своей жизнью — но без меня. Двери закрывались с подозрительной быстротой, стоило мне объявиться на горизонте, ставни хлопали, как крылья у испуганных воробьёв. А редкие прохожие демонстрировали выдающееся мастерство в умении «не замечать» присутствие подозрительных элементов. То есть меня.

Колодец я обнаружила за амбаром, укрытый листвой и плющом, с облезлой вывеской «Питьевая вода. Не отравленная. Возможно».

Да уж, как обнадеживающе.

Коромысла или какого-либо подобия его я не обнаружила поблизости, зато нашлось старенькое, чуть ржавое по бокам ведро со скрипящей ручкой. По правде говоря, вспоминать детский опыт жизни у бабушки в деревне мне не очень хотелось, но деваться было некуда, тело уже чесалось от налипшей во время уборки пыли.

Я натаскала в лавку три вёдра, и с каждым следующим моё чувство героизма росло. Чуть не оторвала себе плечи, но зато ощущала себя героиней деревенского эпоса: без меча, но с ведром — и думалось мне, что это было даже грандиознее. По крайней мере, для тела изнеженной аристократки Иветты, которая за всю свою, пусть и нелегкую жизнь, в руках не держала ничего тяжелее ночного горшка.

Закончив с транспортировкой, вернулась в лавку и вскипятила воду в самой большой из имеющихся кастрюль, переливая ее в найденное среди завалов подобие корыта. Наскоро ополоснулась, используя те же кастрюли и огромный ковш, в роли которого выступал половник, предварительно заперевшись от слишком уж любопытного грибоотряда.

Ишь чего! Не доросли еще, чтобы на даму благородных кровей в исподнем смотреть!

И, как закончила с водными процедурами и переоделась в свежую одежду, прислушалась к ощущениям. Тело ломило от физической нагрузки и пережитого стресса, живот слегка крутило, мягко намекая на то, что пора бы еще заправиться едой, но в обморок я падать от голода или от жары и раздражения я вроде бы не собиралась.

Даже больше! К своему удивлению я все же почувствовала нечто вроде... облегчения. Притупленного, едва уловимого, но настоящего.

Кроватный квест был отложен на потом. На повестке дня стояло: добыча еды и денег. Причём желательно в обратном порядке.

Я достала из сумки часть украшений Иветты — кулон с зелёным камнем, пару колец, заколку с эмалью и цепочку, на которую, по словам памяти Иветты, покушалась Лирейн с восьмилетнего возраста. На мой взгляд, приправленный скудными знаниями расценок былой владелицы тела, с этого можно было выручить горсть серебряных, а может, и золотых монет. По крайней мере, я на это надеялась.

Деревенский рынок оказался недалеко — он раскинулся на просторной площади перед таверной, где в тени навесов уже располагались лавки, столы, корзины и толпа, гудевшая, как улей. Пахло пригорелыми специями, жареной рыбой, вином, пылью и капелькой паники. Или это от меня исходило?

Стоило мне появиться, как на рынок будто опустилась тень. Торговцы начинали внезапно пересчитывать морковку, покупатели делали вид, что изучают булки на прилавках с такой сосредоточенностью, будто это философский трактат. Меня избегали. Осторожно. С почти филигранной грацией. Было... неприятно.

Старый работник ювелирной лавки, к счастью, оказался менее впечатлительным. Он разглядывал выложенные мною украшения так долго, что я успела состариться лет на пять, покручивал их в пальцах, как будто раздумывал, не зачарованы ли они на превращение в жабу.

Наконец, он изрёк:

– Ну, за всё... двадцать три медяка.

– Серьёзно? – я чуть не захлебнулась собственным возмущением. – Это грабеж!

– Милочка, следите за словами. Мы, местные, хоть люд и простой, но клеветы не терпим. К тому же, сами посмотрите. Камень мутноват, золото с примесью. Да и кто сейчас будет носить такие вещи из деревенских? Только если на похороны или на свадьбу. А поскольку молодежь вся бежит подальше от этих земель, старики едва ли смогут сделать мне хорошую выручку.

Я взяла деньги, более не споря. Голод был сильнее гордости. Ещё и печенье надо купить — шантаж грибов требовал ресурсов.

Покинув лавку ювелира, я прошлась по рыночным рядам, купила хлеб — тёплый, с хрустящей корочкой, сыр — с подозрительной коркой, но чарующе пахнущий, яблоки — красные и дерзкие на вкус, мешочек орехов, соль, печенье, несколько яиц и банку варенья. Варенье было из слив и стоило как грех, но я не могла удержаться. Захотелось чего-то… домашнего.

Видать, пребывание в подобной обстановки все же навеяло настольгию по моей бабушке.

И вот, когда я уже собиралась свернуть обратно, чтобы устроить пир желудку, меня вдруг окликнули:

– Девонька, подойди-ка, солнышко.

Сиротка для дракона, или хозяйка проклятого поместья

Виктория Луцкая

Аннотация к книге "Сиротка для дракона, или хозяйка проклятого поместья"

- Делай, что приказываю, иначе умрешь! - злобно рычит дракон.

- Да кто вы вообще такой?! - испуганно выдыхаю я.


Дэймон Блэк - опасный мерзавец, который вознамерился отнять мой дар любой ценой. Попав в тело сиротки и едва не лишившись жизни, я сбежала от него в заброшенное поместье на краю света.

Но что делать, если новый дом проклят, а высокомерный дракон грозится выломать дверь? Конечно, призвать магию хаоса и нарушить планы злодея! Вот только почему он так хищно смотрит на мою грудь.

https://litnet.com/shrt/l2Di

Интересная старушка...

Я обернулась с удивление уставившись на прилавок, уставленный молоком в стеклянных бутылках, пучками зелени, корзинами с яйцами и овощами. В общем-то говоря, всем тем, на что у меня уже не хватало средств.

Но прежде чем моё настроение успело скатиться в привычную воронку «ничего себе не могу позволить», я заметила за прилавком фигуру — крохотную, будто высушенную временем. Старушка. С первого взгляда ничем не примечательная: сгорбленная, с лицом, исписанным морщинами, как карта древнего мира. Но стоило ей заговорить, и я сразу поняла: она не из тех, кто смотрел на меня с подозрением, как на оживший кошмар.

Глаза её сияли — не слепым светом бездумной доброты, а каким-то искренним человеческим теплом, как у человека, который уже всё видел, всё понял и теперь просто улыбается. На губах у неё играла доброжелательная, почти заговорщицкая улыбка — как у бабушки, которая сейчас обязательно что-нибудь подсунет вкусное, но не скажет, из чего именно.

– Ну, чего застыла? Не бойся, не укушу, – сказала она, махнув рукой, в которой держала пучок редиски. Жест получился широкий и смелый, будто она приглашала меня не просто к прилавку, а в безопасный, уютный мир. – Иди сюда. Возьми-ка редисочку. Или вон ту морковку — сладкая, как мёд, зуб даю.

Подходила я, скажу честно, как к кусту с колючками — медленно, по дуге, с опаской, присматриваясь. Кто её знает? С виду — чистый божий одуванчик. Но вдруг, на деле она окажется последовательницей злой королевы из «Белоснежки»?

– Извините, но… Мне нечем будет за это заплатить, – проговорила осторожно я, остановившись в полуметре от прилавка и с недоумением наблюдая за тем, как старушка уже складывает продукты в котомку.

– Да что ты обижаешь старуху почем зря? – вдруг экспрессивно выдала она, махнув рукой, которой держала редис.

Я тут же шарахнулась, чуть не запнувшись о собственный подол платья, не желая стать жертвой покушения, совершенного с помощью овоща.

Старуха нахмурилась, но тут же перешла от негодования к привычному старческому ворчанию, которое почему-то прозвучало даже ласково:

– Эх, девонька, да что ж ты себя так не жалеешь-то? Глянь на себя: щёчки ввалились, глаза как две тени, вся осунулась. Совсем себя извела, поди, этой вашей… как её… ди-е-той? Вот же, напасть модная! А зачем, спрашивается? Наряды, тряпки… Всё пыль. А здоровье — оно одно. Пока не потеряешь — не поймёшь. А потом поздно. Потом только гроб да отпевание. И то, если успеешь.

Я мысленно усмехнулась. Хотелось сказать, что я, в общем-то, уже успела. И гроб, и отпевание были, и даже платье соответствующее. Но вслух не стала. Пусть старушка порассуждает, ей приятно.

Однако опасаться ее перестала. Все ходить во врагах всей деревни — опыт не из приятных.

– Держи, кому говорю! – старушка ловко впихнула в мою котомку пару яиц, пахнущих сено́м, и связку зелёного лука, который, казалось, только что выдернули из грядки. – Тут тебе и яички деревенские, и морковка сладкая, и молочко у меня — хоть в пирог, хоть в ванну. Всё своё, всё с любовью. Корову я, между прочим, дважды в день дою. Не лентяйка какая-нибудь.

– Но… но я же сказала вам, что у меня совсем нет… – начала я, чувствуя, как волна стыда поднимается от пяток до макушки.

– Да что ты заладила про деньги! – отмахнулась она так, будто отгоняла надоедливую муху. – На что они мне сдались, твои медяки? Сейчас, куда ни плюнь, у каждого в подвале по амбару, в сундуке — мешки с картошкой, на чердаке — банки с вареньем. А едоков — с гулькин нос. Старики да вдовы, бабы брошенные, да с выводком мал-мала-меньше. Мы и рынок-то этот затеяли не от великой нужды, а потому что, мол, свадьба у герцога — вот, дескать, народ подтянется, оживим торговлю. Думали, подзаработаем хоть что. Ан нет. Те, кто с герцогского двора, прибежали с петухами, всё выгребли и — тю-тю! Посыльные, бывает, заезжают, да только староста их обслуживает — у него там и сыры, и наливки припасены. А сегодня, гляди-ка, позволил простому люду поторговать. Так что бери, деточка. Всё одно попортится, если не сьешь.

Я ошеломлённо кивнула, прижимая к груди котомку, отяжелевшую от даров щедрой руки, словно держала не продукты, а сундук с наградой за спасение мира.

– Эм… спасибо вам огромное. Вы даже не представляете, насколько я вам благодарна. Правда, я... я обязательно отплачу. Вот сейчас сбегаю в лавку, поищу, может, ещё украшений каких осталось — попробую продать ювелиру…

– Да будет ещё тех побрякушек, – вновь махнула она рукой. – Ты, девонька, лучше словами плати, а не звонкой монетой. Мы, народ деревенский, просты, да не совсем уж бесхитростны. Тут у нас главное не медяки, а беседа — живая, свежая, как молоко в утренней кружке.

Я растерялась.

– Беседа?.. Вы хотите... поговорить?

– А то! – оживилась она, и её глаза заискрились такой неподдельной жаждой слухов, что я невольно сделала шаг назад. – У нас тут деревня… как бы это сказать… предсказуемая, что ли. Всё одно и то же. Кто курицу потерял, кто в квашню упал. А поболтать охота — сил нет. Раньше с Афанасьей, соседкой моей, хоть переругаемся, хоть перемоемся — весело. А сейчас у неё склероз. Говоришь с ней, а она только глазами хлопает — будто первый раз видит. Так что не поговорить толком. А ты — смотри-ка, свеженькая. Из города, небось? Лицо новое, язык — бодрый. Вот я и подумала…

Она сделала вид, что мнётся, но выдавало её всё — от дрожащего подбородка до того, как она почти вцепилась в прилавок от нетерпения.

– Уж больно мне интересно, – выдохнула она наконец, будто скидывала с души тайну, – за что тебя, такую молодую да цветущую, отправили заведовать этой… лавкой. Лавкой проклятой. Там же, как нам староста рассказывал, раньше только каторжников прятали. Ну, знаешь — воришек, шулеров, всяких лоботрясов. Для наказания, чтобы с чертовщиной столкнулись и духу своего больше не показывали. А ты на таких не похожа. Ты не та, что на галерах весла тёрла. У тебя спинка прямая, руки тонкие, да и лицо… не замызганное. Ну, скажи по правде, не страшно тебе там одной-одинёшенькой жить?

Вот и вся суть. Не великодушие двигало ею, не жалость, не тяга к благотворительности. Просто бабушке, как любой старой душе в забытой деревне, жгуче требовалась история. Новость. Слух, желательно с перчинкой. А если ради него пришлось раздарить полприлавка — что ж, считай, выгодный обмен.

Отчасти я её понимала, но…

Хотя к черту «но»! Кто я такая, чтобы отказываться от дара, если он подан с такой неподдельной искренностью — пусть даже в обмен на сплетню? К тому же, сама того не подозревая, старушка помогала мне больше, чем могла представить. Благодаря ей становилось всё яснее, почему моя лавка напоминала помесь склада проклятий с логовом запылённого хаоса. Ведь если туда и правда ссылали неудачников и беглецов, то неудивительно, что всё там пошло прахом.

– Не страшно, – ответила я, стараясь не выдать себя ни дрожью в голосе, ни тонкой испариной на висках. Улыбнулась — так, чтобы выглядело искренне, но не наигранно. – А то, что меня сюда сослали, я скорее как награду воспринимаю. Честно.

Старушка приподняла бровь — с таким видом, будто я только что заявила, что добровольно ночую в колодце.

– Это ещё как так? Там же… ты прости, конечно, но скопище всякой нечисти, прямо скажем. Барахло, от которого даже тараканы в ступоре. Говорят, по ночам у вас там призраки дверьми хлопают, да крысы не только в подполе шарятся, но и разговаривают. С ударением на слоги!

Я невольно скривилась, представив, как среди ночи кто-нибудь из грызунов стучит мне по лбу хвостом и читает лекцию по философии. Или, хуже того, рецензию на мой ужин.

– Крыс говорящих, слава небесам, пока не встречала, – ответила я, пытаясь вложить в голос как можно больше бодрости. – И призраков тоже. Хотя вещи, да… вещи в лавке действительно обладают… ну, скажем, темпераментом. Некоторые даже слишком. А вы не знаете, кстати, откуда они все берутся?

Старушка хмыкнула, прищурилась и начала говорить тем тоном, каким рассказывают сказки у костра — с нажимом, с поворотами сюжета и выражением.

– Так с земель герцогских, откуда ж ещё! Наша деревня ведь аккурат на самой границе между графством и его вотчиной. Вот и тащат всё оттуда — кто что ухватит. В основном — слуги, сбежавшие из замка с полными подолами всякого добра. Думают: умыкну, да продам по дешёвке. А потом, глядишь, и заживу на новом месте. Только герцог, он не пальцем делан. Умный, как сорока, и злопамятный, как ворон. Он нарочно ничего никому не говорит — мол, выносите, что хотите. А потом… потом всё это начинает творить черт знает что. Потому как любое, даже самое малое, с его земель — проклято. Вещи те к рукам липнут, шепчут по ночам, сны навевают, а то и зубами щёлкают. А сам он, говорят, набирает себе прислугу в таких дырах, где про его проклятие и не слыхали. Подпишутся — и вперёд, в ад с обедами и графиком. Эх, мужик-то мировой, щедрый. Но, как говорится, с душком. С дымком, я бы даже сказала. Туманным.

Я нахмурилась. То есть, выходит, всё содержимое моей новообретённой лавки — по сути, собственность герцога. Очень своеобразная, очень недружественная собственность. И, стань я его супругой, скорее всего, при разводе мне бы всё это выдали в качестве «прощального набора». Замок — бывшему. А мне — лавку с проклятым скарбом и говорящим зеркалом. Отличная сделка, прямо мечта любой девушки.

Однако от обдумывания своей почти-семейной катастрофы меня отвлекла одна мысль, крутившаяся все время в голове:

– А что с ним вообще не так? Почему его все называют проклятым? В чём суть этого проклятья?

Попаданка в сказку. Проклятье красной розы

Дина Нежина, Анна Пфари

Аннотация к книге "Попаданка в сказку. Проклятье красной розы"

Упала со скалы прямо в сказку? Вот это не повезло! Замок проклят? Да, – это беда.
Меня пленило чудовище? Ну, это ему не повезло, а не мне!
Чудовище приручим, замок расколдуем, а сказку перепишем!
У меня год, чтобы полюбить чудовище, иначе все мы превратимся в мебель?
Но как быть, если мне больше нравится другой?!

https://litnet.com/shrt/l2bK

Месть за коробку

Старушка понизила голос, сделала таинственное лицо и приблизилась, как будто вокруг нас уже кружили невидимые уши.

– Так ведь это всё старая история… – протянула она, с явно садистским удовольствием от предстоящего пересказа. – Родовое, понимаешь? Проклятье-то. Его прапрапрабабка, говорят, увлеклась не теми книгами в молодости. Влюбилась она, мол, в тогдашнего герцога — знатного, холёного, надменного, как и положено. А он на неё — ноль внимания. Вот она и полезла к ведьме. А может, сама заклинания сочиняла, никто уже не скажет. Приворот, говорили, то ли сработал, то ли не очень, но цена у него была такая, что ого-го. Приручить — приручила, а вот проклятье на весь их род наложила. С тех пор мужчины в роду герцогов будто бы лишены способности чувствовать. Эмоции — только имитация. Влюблённость — пустая игра. Сердце — как сухой камень в овраге: вроде есть, а толку ноль. Так и пошло: каждый следующий герцог — холоднее предыдущего. Жесткий, как лопата зимой. Требовательный, равнодушный… И не к себе — к людям. Простому люду, вот нам, — будто мы мебель. Платит, правда, щедро. Но и требует так, что слуги сбегают, пятками сверкая. Не потому что плохо кормят — а потому что в доме как-то… не по-человечески. Пусто. Лаванда в коридорах, а запах — как в склепе.

– Да уж… – тихо выдохнула я, погружённая в размышления. – Отвела меня судьба…

Но, как ни старалась говорить себе под нос, старушка, конечно же, услышала.

– Что-что, милочка, ты сейчас сказала? – прищурилась она, наклонившись чуть ближе. – Что-то про судьбу? Неужто знакома с герцогом? Или просто чуйка у тебя хорошая?..

О, чувствую, мне ещё придётся быть очень осторожной в этой деревне.

– Говорю, странно это всё, – пробормотала я, задумчиво вглядываясь в узор на ближайшем пучке укропа. – Ну не вяжется. Если он и вправду такой холодный и расчётливый, как все о нём судачат, зачем тогда устраивать свадьбу в три обхвата и с фанфарами до небес? В городе уже толкуют, что празднество будет нешуточное, пышнее коронации. Подписал бы себе брачный договор с какой-нибудь племенной кобыл… – я слегка запнулась, – … ой, простите, со знатной невестой, и жил бы спокойно, как положено ледяному аристократу. Зачем такие траты, шум, толпа, пир горой? Это же совсем не в его стиле. Совершенно не рационально.

Старушка вскинула брови так высоко, что те, казалось, попытались скрыться в складках платка.

– Так ты и этого не знаешь? – изумлённо воскликнула она, округлив глаза так, что в них можно было бы разглядеть целую сцену деревенского театра. – Так ведь говорят: проклятье с него можно снять! Поцелуем. Но не простым, а поцелуем истинной любви.

Что?! Погодите-ка... Мне это не послышалось? Или она только что заговорила голосом волшебной феи из анимационного мультфильма?

– Поцелуем? – уточнила я, уже на грани хохота, прищурив глаза, словно пыталась разглядеть подвох.

– Ага, – кивнула старушка, ни капли не смутившись. – Самым что ни на есть настоящим. Чистосердечным, с любовью в сердце и искоркой в глазах.

– Истинной любви… – повторила я, и сдерживать весёлую дрожь уже не было смысла. Смех вырвался, лёгкий, ироничный, почти весёлый.

«Ох, Лирейн, сестрица моя дорогая… Теперь в твоих губах — буквально — судьба целого проклятого герцогского рода. Постарайся, красавица, от души!»

Я едва не хохотнула вслух, представляя, как моя утончённая, капризная Лирейн с надутыми губками и взглядом «я-ваша-королева» пытается изобразить нежное чувство к человеку, которого в глаза не видела.

Мысленно я послала ей луч поддержки и саркастическое подбадривание: «Давай, сестрёнка, очаровывай, спасай, целуй. Чем меньше проклятий останется в этом мире — тем мне проще дышать среди своих хулиганистых грибов и ворчливого зеркала».

– Ну и дела… – протянула я вслух, не то чтобы особо к кому обращаясь.

– То ли ещё будет, – отозвалась старушка с загадочной улыбкой. – Завтра, как отыграет свадьба, поглядим. Авось, в этот раз повезёт герцогу. Может, и вправду найдёт ту самую.

Я приподняла бровь:

– Вы всерьёз думаете, что истинная любовь способна родиться за день церемонии? Они ведь даже не встречались. Только на портретах друг друга видели. Это же не роман, а фарс.

Только я произнесла это, как поняла — сболтнула лишнего. Бывает же. Слова слетели с языка легче, чем надо было. Особенно учитывая, что простая «новенькая хозяйка лавки» по идее не должна знать, кто с кем виделся и в каком формате. Я осеклась, прикусив язык и глядя в сторону, будто изучала, из чего сделан ящик с морковкой.

Старушка, конечно, не была наивной тыквой. В её взгляде промелькнула хитрющая искринка, будто она только что сложила пару улик в голове и почти подошла к разгадке. Но, к моему облегчению, расспрашивать дальше не стала. Лишь пожала плечами, притворно задумчиво буркнув:

– Кто знает? В жизни всякое случается. Бывает, один взгляд — и будто всю душу насквозь видишь. А бывает — годами живёшь, и всё мимо. Так что не зарекайся, девонька.

На этой философской ноте наша беседа закончилась. Старушка Белла, только под занавес представившаяся, словно бы специально отложила это до самого прощания, всучила мне котомку — и не одну, а три, каждая с продуктами добротными и тяжёлыми, будто в них скрыт годовой запас выживания. Я стояла, перегруженная и ошарашенная, как бык на ярмарке, когда она ещё и подмигнула:

– А с завтрашнего дня я тебе передачки носить буду. Продукты, новости, советы по жизни. А ты, милая, взамен — поболтай со мной чуток. Дело нехитрое. Мне с тобой, гляжу, душевно. Да и поговорить ты умеешь складно. А что до твоих тайн… – она склонила голову и хмыкнула, – старушка я, но не дура. Но язык — как сундук под замком.

Мило. Очень мило. И немного жутко. Потому что Белла, сама того не зная, уже подобралась опасно близко к моей главной тайне.

Опасно близко к правде о том, что я вовсе не просто городская девушка с неудачной карьерой. А та самая старшая дочь графа, что воскресла как-то уж слишком вовремя. И которую должны были уже похоронить — но, увы, она предпочла жить… и не выходить замуж за проклятого.