Лавка проклятых вещей для попаданки

Карету подала та самая горничная, которая вчера первой чуть не стала жертвой сердечного приступа при виде меня. Сейчас она держалась за свой передник, как за меч в бою, — с белыми костяшками и молчаливой мольбой, чтобы всё это скорее закончилось.

Транспортное средство оказалось соответствующим случаю: не извозчичья роскошь, а ветхий экипаж, будто вытащенный из хранилища ненужного имущества, которое стыдно сжечь, но и показывать приличным людям опасно.

Колёса поскрипывали, как старческий сустав на перемену погоды, а сбоку кто-то мелом начертал когда-то герб — теперь еле различимый.

Отец не вышел. Впрочем, чего я ожидала? Его интерес к дочерям был всегда условным, как обещания на семейных ужинах. Наверняка он в своём кабинете, согбенный над бумагами, с пером в пальцах и чаем, давно ставшим холодным. Дел у него — вагон и маленькая повозка. Я туда не вхожу.

Не устраивая драматических прощаний, не склоняясь к театральным жестам, я взобралась внутрь и, устроившись поудобнее на засаленном сидении, пробормотала:

– Прощай, обитель высоких потолков и низких душ. Ноги моей больше здесь не будет.

Карета, нехотя скрипнув, тронулась. Сперва медленно, лениво переваливаясь с боку на бок, будто бы обдумывая каждый метр пути. За воротами она вдруг ускорилась, словно кучер боялся, что я передумаю и решу выпрыгнуть прямо на ходу.

Несколько поворотов — и стало ясно: путь наш ведёт вовсе не в сторону городской местности. Мы ехали не по главной дороге с ее ровными мостовыми, а по узкой, разбитой тропе, где кочки прятались в густеющих сумерках, а колёса прыгали по ним, будто в панике.

Кучер, насупившись и втянув шею в плечи, сидел на козлах, будто собирался с ними слиться, стать частью повозки и в таком виде кануть в небытие. Его губы, беспрестанно шевелящиеся, извергали ругательства с мрачным усердием деревенского колдуна, пробуждающего древние силы — только без всякой поэзии. Иногда он переходил на невнятное бурчание, словно спорил с самой судьбой, которая подсунула ему столь сомнительный рейс.

В темных полях, за перелесками и кана́вами, перекликались собаки. Их вой напоминал пение хриплого хора, распевающего загробные гимны в честь последней пассажирки.

Однажды карета угодила колесом в яму — или, быть может, в чей-то забытый могильный след, — и подскочила так, что я едва не приложилась головой о потолок. Подобное недоразумение, повторившись пару раз, родило в моей голове вполне земной, практичный вопрос:

«Меня точно везут в лавку, а не на живописное захоронение между двух сосен?»

Дорога, петляя всё дальше от знакомого мира, казалась натянутой между реальностью и чем-то более зыбким. Вскоре ночь начала отступать, и над горизонтом загустело предрассветное марево — тусклое, серо-золотое, словно небо само ещё не решилось, хочет ли начинать новый день.

И вот, спустя долгие часы покачивания, потрясений и проклятий, мы въехали в деревню.

Она оказалась неожиданно приятной: аккуратные домики с черепичными крышами, палисадники, в которых цвели простые, но яркие цветы, табуретки у порогов, где, должно быть, по вечерам сидят старики и обсуждают всех и вся. Где-то на крыше лениво кукарекал петух, и даже дети, гоняющие за увесистым котом, казались частью пасторальной картинки, написанной мягкой рукой с любовью к деталям.

Интересно, а чего детей-то так рано на улицу пустили?

Но волшебство момента растворилось, когда наша карета, вздрогнув на очередной яме, остановилась у строения, которое будто выпало из другой истории. Здание кривилось в стороны, как уставший старик, который давно смирился с тем, что всё хорошее уже случилось. Краска облезла до древесного скелета, вывеска с надписью «Лавка теней» повисла на одной петле, скрипнув при порыве ветра, словно жалуясь на бессмысленность бытия. Окна смотрели на улицу мутными стеклянными глазами, искаженными временем и сыростью.

– Ну здрасьте, приютила судьба, – выдохнула я, выбираясь наружу и вытягивая за собой свой баул с вещами. – Только бы крыша не решилась рухнуть прямо на меня в знак приветствия.

Кучер, стоило ноге моей только ступить на землю, тут же сорвался с места, убираясь подальше, словно за ним гнались сами гончие псы преисподней. А я лишь пожала плечами. Да уж, суеверные люди в этом мире.

Недолго потоптавшись на месте, все же решила исследовать свой новый дом, пройдя пару шагов до двери и толкнув ее. Надо же… не заперто.

Внутри запах ударил в нос сразу: смесь старых книг, застоявшейся влаги и чего-то смутно химозного. Воздух был густым, будто помещение не проветривались годами, пыльным. Так что первое, что я сделала — это расшторила и открыла окна, впуская внутрь утренний свет, чтобы хоть как-то осмотреться.

Полки, стеллажи и сундуки были до отказа набиты тем, что с равным успехом могло оказаться как волшебными артефактами, так и реквизитом для студенческого спектакля. Банки с непонятным содержимым, свечи странной формы, книги без названий, мрачные маски, шляпы всех эпох и размеров, склянки, коробочки, зеркала и статуэтки — всё это свисало, стояло, кривилось и пылилось с безмятежным презрением к порядку.

– Лавка теней, говорите… ага, лавка барахла, скорее, – пробормотала я, еле протискиваясь между этими вещицами.

Ни крыс, ни пауков, ни призраков — подозрительно. Хотя, возможно, они просто решили меня не тревожить в первое знакомство.

Я прошлась вдоль стеллажей, шлёпая по скрипучему полу. Пару раз чихнула так громко, что с потолка посыпалась пыль — словно лавка отзывалась на мои претензии.

Солнце, наконец, выглянуло из-за горизонта, и с каждой минутой становилось всё очевиднее: здесь нужно будет не просто жить — здесь придётся выживать.

Живот напоминал о себе пустотой и лёгкими стонами. Я оглянулась в поисках чего-нибудь, отдалённо напоминающего кухню, но лавка отвечала мне молчанием и хаосом. Ощущение было такое, будто я поселилась не в доме, а в склад заброшенных воспоминаний, где каждая вещь шепчет о своей ненужности.

– Ну, пирогов и теплого пледа от тебя не ждала, милый дом, но хоть бы веник где-нибудь да должен быть, – буркнула я, подгибая под себя ноги и кряхтя на манер столетней старухи.

Вздохнув, как человек, только что узнавший, что генеральная уборка займёт ближайшие три года, я медленно оглядела полки.

– Так, надо бы расчистить завалы. Начну с чего-нибудь маленького. Вот хоть с тебя, – пробормотала я, потянувшись к пыльному зеркальцу с резной ручкой.

Оно выглядело, как вещь из бабушкиного сундука — облупившееся дерево, следы от капель воска и пятно на стекле, напоминающее сердитое облако.

Я ещё не успела толком взять его в руки, как вдруг… кто-то заговорил.

– От тебя бы для начала избавиться, – раздался сиплый, старческий голос, на котором, кажется, разговаривают исключительно ворчливые деревенские бабы. – Глянь на себя, девка. Глаза впалые, как у мертвяков, волосы, как будто ворон гнездо вить начал. Я-то думала, меня хоть нормальным людям отдадут, а тут ты… Эх.

Я замерла. Внутри всё похолодело, но не от страха, а скорее от внезапного осознания, что реальность, кажется, решила окончательно поскользнуться и грохнуться головой в безумие.

Это зеркало заговорило или… Да нет, не может быть такого! Скорее всего, это у меня так с голодухи котелок не варит.

– Кто здесь?! – рявкнула я, резко оборачиваясь. – Предупреждаю, я вооружена очень хорошими голосовыми связками! Закричу — вся деревня сбежится! И если решат, что это дом ведьмы — сожгут, и глазом не моргнув!

– Ха, пусти меня на костёр, дурёха, я только рада буду! Хоть чем-то полезным стану. А то сижу сто лет без толку, слушаю, как моль сношается под полкой! – буркнуло… зеркало, явно не собираясь сдаваться без словесной перепалки. – Кричать она будет… Сначала синяки под глазами выведи, потом уж в угрозах рассыпайся. Вот, гляжу на тебя — и жизнь теряет смысл.

Я уставилась на зеркальце, медленно поднимая его на уровень лица.
Стекло, мутноватое, но отражающее достаточно, показывало меня — вполне вменяемую, разве что с немного растрёпанными волосами и усталым взглядом. Но не настолько, чтобы заслужить такую нелицеприятную характеристику.

– Это что, магия? Или у меня с головой всё уже настолько плохо, что даже мебель начала со мной разговаривать?

– И то, и другое, – проворчало зеркало. – У тебя и с головой беда, и с руками. Кто тебя причёсывал? Пугало в состоянии морального кризиса? Да что ж за времена пошли — раньше красавиц отражала, хоть глаз радовался. А теперь — вот это вот всё. Убожество в розовом платье.

– Отлично, – выдохнула я, с опаской, медленно опуская зеркало обратно на полку. – Значит, у меня лавка, наполненная хламом, ноль денег, полный список неопределённостей и… ворчащее зеркало с комплексами. Прекрасно. Просто шикарно.

– Не комплексы у меня, а вкус, – обиженно буркнуло оно с полки, – который, в отличие от твоего, всё ещё жив. Только толку от него, если кругом одно безвкусие, да пыль вековая.

Я зажмурилась, сделав глубокий вдох.

Ну, приехали. Какие еще сюрпризы будут, о которых не удосужился упомянуть папочка?

Изгнанная драконом. Школа-сад попаданки

Ксения Есенина

Аннотация к книге "Изгнанная драконом. Школа-сад попаданки"

Ещё вчера была воспитательницей в детском саду, а сегодня оказалась в теле изгнанной жены! Дракон обвинил в том, что я приворожила его, и выгнал в заброшенный проклятый особняк без гроша в кармане, чтобы я умерла тут с голоду.
Значит так, ни о каком драконе я ни сном ни духом и дел с ним иметь не хочу! Лучше разберусь, что это за мир и как тут выжить. Надеюсь, мне пригодится пятнадцатилетний педагогический опыт! Пора за дело...

Стоп. А что на пороге делает "мой" бывший муж, да ещё и так на меня смотрит?!

https://litnet.com/shrt/lm2V

Грибо-революция!

Решив, что борьба с хаосом мира должна начинаться не с философских раздумий, а с чего-то более насущного — например, варки еды, — я направилась на поиски кухни. Желудок уже отбивал в животе боевую дробь, как страстный барабанщик на ярмарочной сцене.

В дальнем углу лавки обнаружилась дверь, столь неприметная, что казалась нарисованной, как в плохом спектакле. Она с трудом поддалась, заскрипев так, будто затаила древнюю обиду. За ней пряталось помещение, скорее всего, некогда считавшееся кухней, но с тех пор успевшее стать то ли складом забытых вещей, то ли местом изгнания для нелюбимых кастрюль.

Пыль витала в воздухе тугими слоями, как тяжелые гобелены. С потолка свисал кривобокий крюк, вероятно, служивший вешалкой для чугунной посуды. В углу стояла печь — пузатая, закопчённая, похожая на старую тётку, которая слишком долго грелась у очага и от этого приобрела выражение вечного недовольства. На ней дремала ржаво-серая кастрюля, а рядом, сложенные кое-как, скучали глиняные миски и кружки, покрытые патиной времени и равнодушия.

В ящиках и плетёных корзинах валялись засохшие травы, крупы сомнительного происхождения и нечто, напоминающее смесь сушёного гороха с ногтями древнего ящера.

Я остановила выбор на мешочке с зерном — по запаху, консистенции и, прости господи, хрусту на зуб — оно было похоже на вполне съедобное. Почти.

– Если вздумаешь зашевелиться или петь заговоры на варку, отправишься в огонь без права на обжалование, – предупредила я крупу, не без мрачной торжественности высыпая её в котелок с водой.

Пока я раздувала огонь и пыталась уговорить древнюю печь не сгореть вместе с домом, зеркало, развалившееся на полке в другом помещении, не унималось ни на минуту.

Оно комментировало всё подряд — от моей манеры поднимать крышку до изгиба локтя при помешивании. С его стороны это было похоже на симфонию ворчания, из которой исчезли даже намёки на мелодию, остались только скрежет и зуд.

– Ну, всё, достало, – процедила я сквозь зубы и, не дожидаясь следующего словесного выпада, вернулась в основное помещение, взяла зеркало и, не особенно утруждаясь любезностями, перевернула его лицевой стороной вниз.

Сверху для верности положила объёмистый фолиант с обложкой, пахнущей пыльной кожей и старым потом магистра алхимии. Или кто тут такими книжечками увлекается?

«Проклятые амулеты Восточного Предгорья: краткий перечень, том третий», – прочитала я на обложке название, выгибая бровь.

– Ишь ты, гнёт приложила... – донесся из-под книги бубнеж с обиженным придыханием. – Вон оно как нынче: раньше дамы в корсетах в зеркало заглядывали с почтением, а теперь девки в тряпье на задворки убирают. Позорище. Я, между прочим, был приданым архимагини, а не подставкой под ногами для бездомных торговок.

Я никак не отреагировала. Ответ требовал сил, а их не было. Только лёгкая ухмылка и каша, начинавшая булькать на плите с подозрительной бодростью.

Насытившись завтраком, неожиданно приличным на вкус, если не учитывать лёгкий привкус сушёного базилика, вперемешку с ароматом старой пергаментной страницы, я решила, что пора перейти к следующему пункту существования.

Не полноценной жизни — ещё рано, — но хотя бы имитации уюта. Хоть иллюзии, что это место — не храм запустения, построенный в честь хлама и обрядов пылесборничества.

Собравшись с духом, я нашла нечто, что, возможно, когда-то считалось веником, но к моим рукам оно отнеслось с отчётливым презрением: рассыпалось, как старая мумия, при первой попытке к действию.

Вместо него я достала из углу некое шваброподобное сооружение, напоминающее смесь бердыша с тростью. Будучи обвернутым в паутину, словно в марлю, это странное орудие не внушало доверия, но, по крайней мере, не рассыпалось, а значит, прошло отборочный этап в мою армию одиночной уборки.

Я начала разгребать залежи артефактного мусора, и вскоре лавка превратилась в нечто среднее между лабораторией сумасшедшего алхимика и чердаком безумной травницы.

Стеклянные шары с плавающими в них глазами — я очень надеялась, что не настоящими — поблёскивали зловеще, как будто ждали команды к действию.

Музыкальные духовые инструменты, что, не дожидаясь внимания, взвывали сами собой: протяжно, как если бы кто-то в дальнем углу испытывал экзистенциальный кризис.

Книги с замками — чёрными, медными, с гербами и шипами — лежали в угрожающих позах, как собаки на цепи, подозрительно следящие за каждым движением.

Были и предметы, которые не поддавались ни логике, ни здравому смыслу: нечто, напоминающее скрещённую подушку с жезлом, или, возможно, боевой талисман для экстремально ленивых.

Один из них, оказался на ощупь склизкий, как слизняк, еще и шевельнулся, когда я его чуть коснулась. Тогда мне сразу стало ясно, что его лучше больше не трогать.

К счастью — или потому что все проклятия работали по отличающимся принципам, — большинство этих штуковин не выказывали желания со мной беседовать. Они могли светиться, потрескивать, менять температуру, а некоторые и вовсе исчезали с полки, чтобы через пару минут оказаться в другом углу, но... они молчали.

После разговора с зеркалом это казалось чуть ли не благословением.

К обеду я достигла той степени усталости, которую сложно измерить по шкале физической нагрузки — это было уже что-то метафизическое. Во мне взыграло не просто желание прилечь — скорее тоска по растворению в плоскости, чтобы перестать ощущать вес собственного тела и окружающего мира.

Мне хотелось слиться с доской пола, стать пятном, потерять форму и ответственность за существование.

Я разобрала свои пожитки: немного одежды, скромная кучка «ценностей» и зеркало, которому я пообещала в подробностях, что если оно издаст ещё хотя бы один комментарий, я засуну его в банке с солью, оберну вязкой чеснока и выставлю под луну. Оно, к его чести, затаилось.

Окинув взглядом завоеванное пространство, я пришла к двум неоспоримым выводам. Первый: я отчаянно нуждалась в горячей воде. Второй: мне была необходима кровать. Настоящая, с матрасом, способным не ломать позвоночник, и подушкой, не состоящей из перьев, вырванных из какой-то дохлой куры в приступе паники.

С ванной ситуация оказалась удручающей. В доме не было ни капли воды. Колодца я не видела, а попытки выйти на улицу закончились фиаско: стоило мне показаться у порога, как деревенские разбегались, будто я являлась распространительницей чумы.

Кто-то бросался в сторону с вязанкой дров, кто-то уводил корову, держа её за морду, как дитя, кто-то уводил и детей — причём тоже за морду. Вид у меня, видимо, был соответствующий.

Соседи, судя по всему, приняли меня за оживший фрагмент местного фольклора — ту самую, о которой шепчутся у костров и запрещают детям смотреть на неё через замочную скважину.

А кровать… если это творение можно было назвать кроватью, то только с оговоркой и искренним извинением. Матрас издавал звуки, которых я не слышала даже от старых дверей: он скрипел, стонал, вздыхал и один раз, мне не показалось, взвизгнул.

Пах он так, словно на нём не спали, а проводили интенсивные обряды с потом, слезами и, возможно, каплями крови. Подушки не было вовсе — только жалкое подобие, набитое чем-то невообразимым, что не держало форму и не желало выполнять свои обязанности.

Я стояла перед этой «ложею» и испытывала экзистенциальное сомнение: может, спать на полу? Или вернуться в храм и притащить оттуда гроб? А что? Чего добру пропадать? В нём хотя бы было мягко.

Приуныв окончательно и бесповоротно, я присела на старый стул, что стоял за стойкой торговой лавки, и уставилась в пространство с тем же выражением, с каким смотрят на затопленный погреб — с пониманием, что впереди много неприятного, и всё — твоё.

Солнце к тому моменту уже успело пересечь зенит, оставив после себя полуденный зной, будто кто-то подкинул дров в печь. В лавке становилось душно: не жарко — нет, это была именно духота, от которой не спасали даже открыт настежь окна.

Тишина висела плотная, почти маслянистая, и даже пыль оседала медленнее обычного.

Передо мной лежали записи прежнего владельца лавки. О, этот почерк. Если бы его можно было перевести в погодные явления, он был бы шквалистым ветром в грозу, сопровождаемой песчаной бурей и осадками в виде проклятий. Буквы вились, как черви, копошились, взбирались друг на друга, сливались в закорючки и внезапно обрывались на полуслове, будто автор устал от собственного повествования и ушёл пить ром с чернильницей.

– А это что за каракули?.. – пробормотала я, щурясь, как старый картограф без фонаря.

Одна из строчек, если хорошенько прищуриться и забыть о здравом смысле, напоминала нечто вроде: «Не кормить после полуночи, иначе…» — и на этом фантазия оборвалась.

И тут дверь распахнулась с такой яростью, будто с той стороны кто-то пытался с боем захватить это место. Створки врезались в стены с гулким грохотом, а я едва не соскользнула со стула, выронив записи, как пойманный школьник за чтением журнала класса.

На пороге выросла дородная женщина, побагровевшая и дышащая так, словно за ней гналась стая волков. Лоснилась она, вероятно, от негодования и несла перед собой внушительную коробку, из которой доносились такие звуки, что у меня возникло сильное подозрение: внутри происходило нечто живое, агрессивное и настроенное на побег.

Сначала — пиликанье, потом подозрительное шуршание, и в завершение — хруст, отчётливый, как если бы кто-то пробовал на зуб деревянную ложку.

– Всё! Хватит! Я больше так не могу! – завопила она, врываясь в лавку с решимостью пророка, которого никто не слушает. – Забирайте их немедленно! У меня нет больше сил! Ни моральных, ни физических!

Я моргнула.

– Простите... кого — «их»?

– И слушать не желаю! – прорычала она, вскинув руку и ткнув в меня пальцем. – Ты! Именно ты мне их всучила! Или не ты... – тут в её взгляде пробежала легкая тень сомнения, – но какая сейчас разница?! Это здесь мне продали те самые «семена»! Я всего-то хотела — на ярмарке грибной конкурс выиграть, ну, там, капелюшку вырастить их, всех удивить. А получила… вот ЭТО!

И с этими словами она грохнула коробку на стойку с такой яростью, будто это была не тара, а доказательство преступления. Крышка дрогнула, зашуршала, и я снова услышала этот звук: возня, шорох, подозрительное мяуканье — или... куда более нервное пищание.

Женщина метнулась к выходу, подняв юбки, как генералиссимус, покидающий проигранную битву, и, не дав мне шанса вставить хоть одно слово, исчезла за дверью.

Они хлопнули за ней, как финальный аккорд в симфонии безумия.

Из коробки доносилось подозрительное шевеление, будто внутри кто-то устраивал переворот в миниатюре. Поверх этого раздавалось хихиканье — тонкое, какое-то даже… пакостное.

Я прищурилась, перевела дыхание, как перед вскрытием особенно подозрительной банки из глубин холодильника, и осторожно приподняла крышку.

Первое, что я увидела — это красные шляпки. Насчитала целых пять штук. Яркие, выпуклые, с белыми точками.

Мухоморы. Но необычные.

Размером они были с откормленного голубя, которым старушки крошат по целой булке хлеба. И у них были... лица. Настоящие. С глазами, сверкающими живым, коварным интересом, с ртами, изогнутыми в ухмылках, и крохотными ручками, уже пытавшимися ухватить за что-то полезное. Или бесполезное — им, судя по взглядам, было всё равно.

Один из них, особо круглый, с шляпкой в форме слегка перекошенного зонта, вскинул «бровь», которую ему явно пришлось вообразить, издал нечто между презрительным фырком и карканьем и уставился на меня, как на скучного комара.

Второй — худой, с косой ножкой, — зевнул, показав крошечные, но острые зубки. Остальные втроём уже вовсю сооружали пирамиду друг на друге, с энтузиазмом детского сада и хитростью цирковых фокусников.

– О нет, – прошептала я, чувствуя, как надежда на тихую жизнь испаряется. – Только не говорите, что вы тоже умеете говорить...

Самый пузатый, подпрыгнув, встал в позу, вознёс свой крохотный палец вверх и с видом вдохновенного безумца гаркнул:

– Трепещи же, окаянная!

Затем грациозно — по своим грибным меркам — спрыгнул из коробки, приземлившись с шлепком и поворотом в стиле «смотрите, я звезда».

– Ура, мы свободны! – взвизгнул второй, делая колесо и тут же врезаясь в ножку стойки. – Грибо-революция! Но без насилия. Мы за прогрессивные перемены!

– Итак, что мы имеем: хозяйка — душевненькая, но слабая. Лавка — эстетический хаос. Печенье — не защищено. Вывод? – провозгласил третий в стиле усталого философа, присев и закурив воображаемую трубку. – Предлагаю ограбить шкафчик с печеньем!

– Не знаю, как вы, братья, но я жажду возмездия, – мрачно буркнул четвёртый, глядя на меня, будто именно я виновата в глобальном потеплении и в том, что его шляпку перекосило. – Особенно компенсацию за время, проведённое в этой тёмной коробке.

– А я — банан, – бодро сообщил пятый и упал навзничь, задрав ноги. — Простите. Я просто плохо социализирован. Но я стараюсь.

Я стояла в полном оцепенении, вцепившись в край стойки, будто она могла спасти меня от надвигающегося шляпочнокатастрофического кошмара.

– Отлично, – простонала я. – Как будто мне мало было проблем. Вы что, мухоморная мафия?

Пять пар глаз, растеряв весь свой пыл, в недоумении уставились на меня, видимо, ожидая, что я поясню сказанное.

А с полки, из-под книги, приглушённо, но с откровенным злорадством, донеслось хихиканье зеркала:

– Ну вот, а ты жаловалась на одиночество. А теперь у тебя, смотри-ка, целый детсад на ножках.

Попаданка для дракона. Проклятье заброшенной пекарни

Арина Лунная

Аннотация к книге "Попаданка для дракона. Проклятье заброшенной пекарни"

— Ты всего лишь расплата по долгам, — его голос обжигает, как раскалённый клинок. — Твоё место — у моих ног.
— Ошибаешься и я это докажу!

У меня есть три правила: не терпеть предателей, не бояться проклятий и никогда не отдавать свою свободу.

Теперь я заперта в проклятой пекарне, где булки шевелятся на полках, а печь желает расправы. У меня есть неделя, чтобы продать тысячу булок… или стать частью рецепта. Но я не из тех, кто сдаётся!
А значит хлеб испечем, пекарню восстановим, проклятье снимем и найдем свою истинную любовь!