Полная версия
Он повернулся, чтобы уйти.
— Калеб, — остановила я его. Он обернулся, бровь вопросительно взметнулась вверх. — Зачем? Зачем вы показываете мне это?
Он долго смотрел на меня, и в его взгляде бушевала целая буря. Наконец, сказал тихо, почти про себя:
— Потому что я устал быть стражем у пустых врат. Потому что, если ты и есть ключ…, то лучше знать это наверняка. Даже если ключ сломается в замке.
Он ушёл, оставив меня с этой фразой, которая звенела в тишине громче любого признания. «Если ты и есть ключ». Он перешёл на «ты». Всё стало предельно личным. И реальным.
Остаток дня прошёл в лихорадочных приготовлениях. Я отыскала госпожу Лакти и попросила самое тёплое снаряжение, какое нашлось в замке. Та, не задавая лишних вопросов, с каменным лицом принесла мне тяжёлые меховые сапоги, штаны из оленьего меха, огромную дублёнку и шапку. Всё было старым, но качественным, и пахло мятой и кедром — запахом, отгоняющим моль, а может, и не только её.
Вечером я не могла усидеть на месте. Я вышла во внутренний двор, под огромную, сияющую ёлку. Снег падал беззвучно, большими хлопьями. Замок, подсвеченный изнутри, выглядел как гигантская, сложная игрушка из тёмного шоколада. Красиво. Смертельно красиво.
Внезапно я почувствовала, что за мной наблюдают. Я обернулась. В одном из высоких окон башни, того самого, что он называл своим кабинетом, стояла тёмная фигура. Калеб. Он не двигался, просто смотрел вниз, на меня во дворе. Расстояние было слишком велико, чтобы разглядеть выражение его лица, но я знала, что он видит меня. Я подняла руку, не зная зачем — может, помахать, может, просто жестом признать его присутствие. Он не ответил. Через мгновение отошёл от окна, и оно стало чёрным, пустым квадратом в стене.
Но это мимолётное соединение взглядов через снежную пелену было как ещё одно прикосновение. Как молчаливое подтверждение договора. Завтра мы отправляемся вместе в самое сердце его тайны. И я, как дурочка, как учёная мотылька, летела на этот огонь.
Перед сном я достала из ящика свой «чемоданчик паранойи». Серебряный свисток, флягу со святой водой, мешочек профессора. Я долго смотрела на них, потом, с резким вздохом, сунула обратно. Всё, кроме мешочка. Его я засунула в карман дублёнки. На удачу. Или в качестве последнего, жалкого аргумента, если всё пойдёт не так.
Я легла, но сон не шёл. Я думала о пещере. О тёмном, холодном пространстве под скалой. О нём, рядом со мной в этой темноте. Что произойдёт там? Он покажет мне наскальные рисунки? Или… случится нечто из хроник?
Я положила ладонь на своё горло, нащупала пульсацию сонной артерии. Кровь. «Кровь, не отравленная страхом». Я боялась? Да. До дрожи. Но этот страх был острым, почти эйфорическим. Он не парализовал. Он звал вперёд.
Я думала о его словах: «устал быть стражем у пустых врат». Какие врата? Врата между жизнью и смертью? Между человеческим и чем-то иным? И что значит — «ключ сломается в замке»? Моя смерть? Или моё… превращение?
Последней мыслью перед тем, как я наконец провалилась в беспокойный сон, было: а что, если я не хочу быть просто исследователем? Что, если я хочу быть частью легенды? Даже если это будет последнее, что я сделаю.
Глава 9.
ИРЭН
Рассвет 20 декабря не наступил — он лишь слегка разбавил черноту ночи до оттенка мокрого пепла. Я стояла у главных ворот, кутаясь в тяжёлую дублёнку, моё дыхание вырывалось густыми облачками. Мех на капюшоне слегка колол щёки. В руках — старинные, но прочные деревянные снегоступы, которые дала госпожа Лакти.
Он появился беззвучно, как и всегда. В аналогичном моему снаряжении — длинная тёмная парка с меховой оторочкой, рюкзак за плечами. На нём — не снегоступы, а широкие лыжи. Его лицо в полумраке казалось высеченным из того же камня, что и стены замка.
— Готовы? — его голос был низким и резким, нарушая утреннюю тишину.
Я кивнула, не доверяя голосу. Страх и предвкушение сковали горло.
Мы вышли за ворота, которые бесшумно закрылись за нами, отрезав последнюю нить к условной безопасности. Лес встретил нас немой, снежной глушью. Воздух был таким холодным, что обжигал лёгкие. Калеб двинулся вперёд уверенно, его лыжи оставляли на нетронутом снегу ровные, параллельные борозды. Я, спотыкаясь, надела снегоступы и поплелась следом.
Первые полчаса шли молча. Звуков почти не было — только хруст снега под ногами, моё тяжёлое дыхание и свист ветра в верхушках сосен. Лес был древним, первозданным. Сосны стояли как чёрные, застывшие великаны, их ветви прогибались под тяжёлыми шапками снега. Иногда с ветки срывалась снежная пыль, похожая на призрачный вздох.
Я шла, уткнувшись взглядом в его спину, стараясь повторять его движения. Моё тело быстро согрелось от нагрузки, но внутри оставалась ледяная дрожь — не от холода. От осознания, куда и с кем я иду.
— Держитесь левее, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Там под снегом ручей. Лёд ненадёжный.
Я послушно сместилась. Его забота о моей безопасности была противоестественной и тревожной. Хищник, оберегающий добычу? Или… что-то ещё?
— Вы часто приходите сюда? — спросила я, чтобы разрядить тишину, давящую тяжелее снега.
— Часто, — коротко ответил он. Помолчав, добавил: — Это место… напоминает о том, что было до стен и книг. О настоящей силе. И о настоящей цене.
— Какая цена? — не удержалась я.
Он остановился, обернулся. Его лицо в сером свете предрассветья было нечитаемым.
— Вечность из легенд — это не дар, Ирэн. Это приговор. Сначала ты теряешь вкус еды. Потом — тепло солнца. Потом сны. В конце концов, ты начинаешь забывать, как пахнет дождь на горячей земле. Как бьётся живое сердце рядом. Остаётся только холод. И голод. И память, которая превращается в проклятие.
Он говорил тихо, но каждое слово падало в снег с весом свинцовой печати. Это было не жалобой. Это был отчёт. Исповедь, вырванная у леса и утра.
— И вы всё ещё ищете способ это… исправить? — спросила я, подбираясь ближе к сути ритуалов.
— Нет, — он резко повернулся и снова зашагал. — Я ищу способ закончить. Или… найти причину продолжать. Хроники дают надежду. Глупую, детскую, но надежду.
«Кровь, не ведающая страха». Я шла за ним, переваривая его слова. Он искал либо избавления от вечности из легенд, либо того, кто сделал бы эту вечность выносимой. И я, со своей кровью и своим знанием, была кандидатом. Добровольным подопытным кроликом в эксперименте, исход которого не знал никто.
Мы углубились в ущелье. Скалы сомкнулись над нами, небо стало узкой синей щелью. Здесь было темнее, холоднее. Ветер стих, зато появился звук — низкий, непрерывный гул. То ли ветер в расщелинах, то ли подземная река.
— Скала Стражника, — сказал Калеб, останавливаясь.
Я подняла голову. Перед нами вздымалась чудовищная каменная глыба, похожая на профиль гигантского, спящего воина. На его «груди», в самом низу, зиял чёрный провал — вход в пещеру. Он был неестественно правильным, почти арочным. Казалось, его вырубили, а не создала природа.
— Здесь, — сказал Калеб, скидывая лыжи. — Дальше пешком.
Мы подошли ко входу. Изнутри потянуло сырым, минеральным холодом и чем-то ещё — сладковатым, гнилостным запахом старой листвы и… меди? Моё сердце заколотилось. Я невольно отступила на шаг.
Он заметил.
— Можно не заходить, — сказал он, и в его голосе не было ни вызова, ни насмешки. Была усталость. — Ты можешь повернуть назад сейчас. Вернуться в замок, просидеть там до весны, написать свою диссертацию и уехать. Забыть обо всём этом.
Он снова сказал «ты». И предложил выход. Последний. Я посмотрела на чёрный провал пещеры. На него. И поняла, что мой выбор был сделан давно — ещё в Праге, в тот миг, когда я отправила то дерзкое письмо.
— Я пришла за правдой, — повторила я своё кредо, но теперь оно звучало как клятва.
— Правда может быть тёмной и совсем не той, что ты ждешь, — предупредил он.
— Тогда мне понадобится свет, — я достала из кармана мощный фонарь, который тоже выдала госпожа Лакти.
Уголок его рта дрогнул.
— Хорошо. Тогда держись рядом. И не трогай стены. Они… помнят прикосновения.
Он вошёл первым, скользнув в темноту, как тень. Я, пересилив дрожь в ногах, последовала за ним.
Внутри было просторнее, чем казалось снаружи. Луч моего фонаря выхватывал стены, покрытые странными, волнообразными наплывами камня. Воздух был неподвижным и тяжёлым. Мы шли по наклонному тоннелю вниз. Через несколько десятков шагов тоннель вывел в круглую залу. И тут я ахнула.
Стены залы были покрыты росписями. Не древними, охристыми рисунками зверей, а сложными, детализированными фресками, выполненными чёрной, красной и серебряной краской. Они изображали сцены: люди в старинных одеждах, преклоняющие колени перед высокой фигурой в плаще; битвы под знамёнами с символами, которые я видела в хрониках; и ритуалы — чаши, ножи, и… укусы в шею. Краски были потускневшими, но удивительно сохранившимися.
— Это… — начала я.
— Летопись моего рода, — тихо сказал Калеб. Он стоял в центре залы, его лицо было обращено к самой большой фреске — изображению человека, принимающего чашу из рук тенистого существа. — Писалось веками. Каждое поколение добавляло свою главу. Последняя… датирована началом XVIII века.
— Почему остановились? — прошептала я.
— Потому что нечего стало добавлять, — он обернулся ко мне. Свет фонаря падал на его лицо, делая его похожим на одну из этих старинных фресок — прекрасную и безжизненную. — Жизнь превратилась в ожидание. В повторение. В сборник одних и тех же ошибок. Искусство требует страсти. А страсть… угасает, когда время для тебя останавливается.
Снова эти непонятные высказывания. Почему это «время останавливается? Метафора?». Я подошла ближе к стене, рассматривая детали. Там, среди прочего, была сцена, поразительно похожая на описание из хроник: две фигуры в пещере, одна вливает что-то из чаши в губы другой. Надпись на латыни: «Sanguis et Cognitio» — «Кровь и Познание».
— Здесь, — сказал Калеб, указывая на нишу в стене. В ней лежал предмет, покрытый вековой пылью. Я направила туда свет. Это была чаша. Не золотая и не серебряная, а вырезанная из тёмного, почти чёрного камня, с примитивными рунами по ободку.
Он не стал её трогать. Просто смотрел.
— Завтра ночью, — сказал он так тихо, что я скорее угадала, чем услышала, — здесь, согласно легенде, сила границы будет максимальной. Именно тут… происходили попытки.
— Попытки чего? — спросила я, хотя знала ответ.
— Разорвать круг. Обрести либо смерть, либо… не смерть. Нечто иное. — Он посмотрел на меня, и в его глазах впервые за всё время я увидела не холод, а боль. Настоящую, человеческую боль. — Все они… те, чья кровь считалась подходящей… либо сходили с ума от страха в последний момент, либо их кровь оказывалась… неподходящей. Она не пела. Она кричала. И заканчивалось это только смертью.
Я посмотрела на чашу, потом на него.
— А как понять… поёт ли кровь?
Он медленно подошёл ко мне. Мы стояли в центре пещеры, под сводами, расписанными историей проклятия из легенды.
— Я слышу её песню уже сейчас, Ирэн, — прошептал он. — С того момента, как ты вошла в мой дом. Она звучит в тишине, когда ты спишь. Она отзывается в моей собственной, мёртвой крови. Завтра… завтра я смогу услышать её истинную мелодию. И ты тоже. И тогда ты должна будешь выбрать. Добровольно поднести эту чашу… или разбить её о камни и бежать.
Он протянул руку, как будто желая коснуться моей щеки, но остановился в сантиметре.
— Я не заставлю тебя. Никогда. В этом и есть суть. Страх отравляет. Должна быть только воля. И знание.
Я смотрела в его глаза, в эту бездну тоски и надежды, и чувствовала, как что-то во мне откликается. Не разум. Что-то глубже. Кровь? Душа? Я не знала. Но этот зов был сильнее любого страха.
— Я буду здесь, — сказала я, и мои слова прозвучали как обет.
Он закрыл глаза, будто от боли, или от облегчения. Когда открыл, в них было что-то новое. Нежность? Нет, слишком сильное слово. Признание.
— Тогда нам нужно возвращаться. Солнце садится рано. И тебе нужно отдохнуть перед… перед ночью.
Обратный путь казался короче. Мы почти не разговаривали. Груз того, что было сказано и решено, давил сильнее усталости. Когда замок показался между деревьев, освещённый уже вечерними огнями, я ощутила не облегчение, а странную ностальгию по той тёмной пещере, где всё было честно и просто. Где не было масок, а были только фрески, чаша и наша общая, нависшая над бездной, судьба.
Госпожа Лакти встретила нас в прихожей. Она окинула меня своим испытующим взглядом, потом перевела его на Калеба. Между ними пробежало безмолвное понимание.
— Ужин в вашей комнате, мисс, — сухо сказала она. — И горячая ванна приготовлена.
Я кивнула и побрела к себе. Заходя в комнату, я обернулась. Калеб стоял у лестницы, ведущей в его башню. Он смотрел на меня. И в этот раз в его взгляде не было ни ледяной отстранённости, ни хищного голода. Была тихая, невыносимая благодарность. И страх. Он боялся за меня. Возможно, впервые он боялся за кого-то.
Дверь закрылась. Я осталась одна. Завтра — солнцестояние. Самая длинная ночь в году. Ночь, когда решатся все загадки. Или их станет ещё больше.
Я вытащила мешочек профессора из кармана. Он был тёплым от тепла моего тела. Развязала шнурок и высыпала смесь на ладонь. Соль, серебро, травы. Защита от нежити. Я смотрела на эту кучку, потом на дверь, за которой был он. Потом подошла к камину и высыпала содержимое в огонь. Пламя на миг вспыхнуло зелёным, затем снова стало жёлтым.
Мне не нужна была защита от него. Мне нужна была правда. Даже если она сожжёт меня дотла.
Глава 10.
ИРЭН
Двадцать первое декабря. День солнцестояния висел в воздухе не календарной датой, а физическим ощущением — как предгрозовая тишина, но в тысячу раз глубже. Весь замок, казалось, затаил дыхание. Даже госпожа Лакти двигалась тише обычного, а её взгляд, скользя по мне, стал ещё более непроницаемым.
После завтрака, который я ела в одиночестве (Калеб, как обычно, отсутствовал), я не пошла в библиотеку. Вместо этого отправилась в свою комнату и достала свой «набор параноика». Серебряную фляжку, мешочек с солью и травами, зеркальце. Положила их на стол и смотрела, как утренний свет играет на металле.
Рациональная Ирэн насмехалась: «Ты собралась на экскурсию или на экзорцизм?». Но та Ирэн, что видела сны и чувствовала его взгляд на своей коже, молчала. Она знала, что сегодня ночью мы пересечём какую-то грань. И ей хотелось иметь в кармане хоть что-то, напоминающее о мире здравого смысла.
Я взяла только мешочек профессора Эмиля и сунула его в карман тёплых штанов. На удачу. Или как талисман против собственного безумия.
Вечером он пришёл за мной. Мы снова шли по лесной тропе, но на этот раз — в кромешной, почти осязаемой темноте. Он нёс мощный фонарь, луч которого выхватывал из мрака причудливые очертания замёрзших деревьев, похожих на кричащих призраков. Мы не разговаривали. Давление того, что должно было случиться, было сильнее слов.
Пещера встретила нас ледяным дыханием. Внутри Калеб зажёг несколько факелов, вделанных в стены. Огонь оживил фрески, и они зашевелились в пляшущих тенях. Я замерла на пороге, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Это место было живым в самом древнем, магическом смысле слова. Воздух вибрировал низкой, неслышной нотой.
Он поставил на плоский камень-алтарь ту самую каменную чашу.
— Солнцестояние, — сказал он, и его голос был странно глухим, будто вбирал в себя эхо пещеры, — это время, когда завеса между мирами становится тоньше. Время, когда можно… услышать то, что обычно скрыто.
— Услышать что? — спросила я, не отрывая взгляда от чаши.
— Правду. О себе. О других. О связях, которые существуют вне логики и времени. — Он подошёл ко мне. В свете факелов его лицо казалось высеченным из тёмного янтаря. — Ритуал, описанный в хрониках… он не о крови как о жидкости. Он о сути. О том, что кровь переносит. О памяти. О самой душе.
Он говорил загадками, но теперь они звучали не как уклонение, а как инструкция, которую можно понять только сердцем, а не умом.
— Что нужно делать? — прошептала я.
Он взял мою руку. Его прикосновение, как всегда, было холодным, но на этот раз я почувствовала под холодом странную, сдерживаемую вибрацию. Как будто вся его невозмутимость была тонкой коркой льда над бурлящей бездной.
— Довериться, — сказал он просто. — И наблюдать. Ритуал совершает не человек, а сама ночь. Мы лишь… свидетели. И участники.
Он подвёл меня к центру пещеры, туда, где сходились тени от всех фресок. Потом достал из кармана маленький, изогнутый ритуальный нож из тёмного камня.
— Не бойся, — сказал он, увидев, как я отшатнулась. — Это не для тебя.
Он провёл лезвием по собственной ладони. Я ждала увидеть кровь. Но из тонкой линии выступила лишь тёмная, почти чёрная жидкость, густая, как смола. Она не капала, а медленно сочилась. Он собрал несколько капель в чашу.
Потом взял мою руку. Его взгляд вопрошал. Я, превозмогая дрожь, кивнула. Острый холодок — и на моей ладони выступила ярко-алая капля. Он аккуратно соединил наши руки над чашей, чтобы наша кровь смешалась.
Его — тёмная и густая. Моя — яркая и живая.
И тут началось.
Сначала ничего. Только тишина и треск факелов. Потом чаша в его руках задрожала. Из неё поднялся лёгкий, сизоватый пар. И земля под нашими ногами… дрогнула. Не сильно. Словно гигантский зверь под камнями перевернулся во сне.
Я вскрикнула и схватилась за его руку. Он стоял недвижим, его глаза были закрыты. На его лице было выражение такой мучительной концентрации, будто он слушал голос из самого сердца горы.
Воздух в пещере сгустился, запахло озоном, как после грозы, и тем сладковатым, металлическим ароматом, что я чувствовала от него. Фрески на стенах вдруг вспыхнули — не огнём, а внутренним, призрачным светом. Сцены на них задвигались: фигуры словно ожили, их жесты стали плавными, полными смысла.
А потом я услышала.
Не ушами. Всей кожей, каждым нервом.
Гул. Низкий, мощный, исходящий отовсюду. Как пение самой земли. И в этом гуле… голоса. Шёпот на забытых языках. Стоны. Смех. И один голос, пробивающийся сквозь толщу времени — его голос, но другой, полный боли и отчаяния, произносивший слова на латыни: «…per sanguinem et voluntatem…» (кровью и волей).
Я смотрела на Калеба. Его губы не двигались, но я была уверена, что это его голос из прошлого. Это была его клятва. Его родовое проклятие.
Чаша в его руках засветилась изнутри тусклым багровым светом. Он открыл глаза. Они были не серыми, а совсем светлыми, почти белыми, и в них отражалось пламя факелов, превращая их в две крошечные, пылающие вселенные. В них не было ничего человеческого. Была древность. И сила. И бесконечная, всепоглощающая грусть.
— Видишь? — прошептал он, и его голос был тем же, что и в гуле, — вот она. Правда.
И в этот миг я не просто пыталась осмыслить подозрения. Я уже знала. Все странности, все намёки, все сны — всё сложилось в единую, невозможную, ослепительную картину. Калеб Вейн не был богатым чудаком, одержимым легендами. Он был самой легендой. Плотью от плоти тех существ, о которых я писала диссертацию. Всё было правдой. Солнцестояние, пещера, кровь — всё сработало как ключ, открывший дверь, за которой скрывался не миф, а живой, дышащий ночью кошмар. И очарование.
Я не испугалась. Во мне не было места страху. Его вытеснил шок такого масштаба, что он парализовал всё, кроме способности наблюдать. Я смотрела на это прекрасное, нечеловеческое лицо, на светящуюся чашу в его руках, на наши смешанные капли крови на её дне, и думала только одно: «Так вот ты какое. Настоящее…».
Дрожь земли стихла. Свет на фресках погас. Чаша в его руках стала просто камнем. Он тяжело дышал, как после невероятного усилия, и его глаза постепенно возвращали свой обычный, стальной оттенок. В них появилось беспокойство. Он посмотрел на меня, ожидая крика, истерики, бегство.
Я выдернула свою руку из его хватки. Не потому, что боялась прикосновения. Мне нужно было пространство, чтобы осознать. Я сделала шаг назад, потом ещё один. Моя спина упёрлась в холодную стену пещеры.
— Ты… — начала я, но голос сорвался.
— Да, — ответил он тихо, безжалостно отрезая все пути к отступлению в мир иллюзий. — Я — то, о чём ты читала. То, что ты искала. Не на страницах. В плоти.
Он поставил чашу на камень и сделал шаг ко мне, но остановился, увидев, как я вжимаюсь в стену.
— Я не причиню тебе вреда, Ирэн. Никогда. Теперь ты это знаешь. Всё.
«Всё». Это слово было слишком огромным, чтобы его вместить. Я медленно сползла по стене на пол, обхватив колени руками. Камни были ледяными, но я почти не чувствовала холода. Внутри всё горело. Горело знанием.
Он не подошёл. Сел на пол напротив, на почтительном расстоянии, поджав ноги и сложив скрещенные руки на коленях. Ждал. Его силуэт в полумраке был похож на огромную, уставшую птицу, сложившую крылья.
Мы сидели так, может, минуту, может, час. Пока моё дыхание не выровнялось, а мысли не перестали метаться, как перепуганные мыши.
— Сколько? — наконец выдохнула я.
— Триста семьдесят четыре года, — ответил он без колебаний. — Я перестал считать дни… лет двести назад.
Триста лет. Он видел эпохи. Он пережил империи. И всё это время… он был здесь. В этих горах. В этом замке. Один.
— Почему… почему показал мне? Почему не прогнал?
— Потому что ты не испугалась, — сказал он просто. — Не по-настоящему. Ты пришла сюда не за сенсацией. Ты пришла за истиной. И я устал от лжи. Даже той, что спасает. — Он помолчал. — И потому что… твоя кровь. Когда она смешалась с моей… земля отозвалась. Такого не было никогда, я будто чувствовал, что так и будет. Как предначертано уже давно.
Я подняла голову и посмотрела на свою ладонь. Ранка уже почти затянулась, осталась лишь тонкая розовая линия. Как и на его руке.
— И что это значит? — прошептала я.
— Не знаю, — честно признался он. — Легенда говорит об «истинной паре». О крови, которая может разорвать проклятие или… завершить его. Я никогда не верил. По крайней мере, до сегодняшнего дня.
Я смотрела на него, на это древнее, измученное, но такое прекрасное лицо, и чувствовала не ужас, а огромную, вселенскую жалость. И что-то ещё. Что-то, что тянуло меня к нему, несмотря на всё. Не как исследователя к объекту. Как… женщину к мужчине, заточённому в бесконечной ночи.
— Что теперь? — спросила я, и в голосе моём звучала не паника, а усталость от переизбытка истины.
— Теперь, — он медленно поднялся и протянул мне руку, — мы возвращаемся в замок. А утром… ты решаешь. Остаться и узнать больше. Или уехать, и я позабочусь, чтобы ты забыла этот лес, эту пещеру… и меня.
Я посмотрела на его протянутую руку. Холодную. Руку существа из моих кошмаров и, возможно, из моих самых потаённых фантазий. Я взяла её. Он помог мне подняться. Его пальцы сжали мои на мгновение крепче, чем нужно, потом отпустили.
Обратный путь был тихим. Знание висело между нами тяжёлым, но уже не враждебным плащом. Он вёл меня, а я шла, погружённая в ошеломляющую тишину собственных мыслей. Мир перевернулся. И я ещё не знала, как жить в этом новом, перевёрнутом мире. Но одно знала точно: убежать и забыть — уже не получится. Потому что истина, однажды увиденная, не стирается. Она меняет тебя навсегда.
Глава 11.
ИРЭН
Рассвет 22 декабря застал меня не в своей постели, а в кресле у камина в моей комнате. Я не могла уснуть. Перед глазами всё стояли кадры, как в лихорадочном кино: светящиеся фрески, дрожь земли, его глаза, лишённые всего человеческого... и его голос, признающийся в веках.
Я смотрела на свои руки. На левой ладони — едва заметная розовая полоска. Доказательство. Неопровержимое. Всё, что я изучала как метафору, оказалось буквальным. Вампиры существуют. И один из них — Калеб Вейн — сейчас, наверное, скрывается в своей башне от первых лучей солнца, о которых он, должно быть...
