Полная версия
В день отъезда Прага была окутана плотным, грязно-жёлтым туманом. Я стояла на перроне Центрального вокзала, сжимая в руке билет первого класса Прага-Бухарест, а потом — место в спальном вагоне до Сибиу. Всё было оплачено. Всё организовано с пугающей безупречностью. Рядом со мной стоял мой верный, потрёпанный чемодан, набитый книгами и «защитой», и новый, прочный дорожный рюкзак.
Я чувствовала себя не исследователем, отправляющимся в поле, а невестой, которую везут в чужой, незнакомый мир. Или жертвой, добровольно идущей на алтарь. Я вздрогнула, когда прозвучал гудок отправления. Последний шанс повернуть назад.
Я села в купе. Оно было пустым, роскошным, стерильным. Запах дорогой кожи и свежей полироли.
Я прилипла к окну, наблюдая, как плывут назад знакомые, туманные силуэты города, который был мне и домом, и тюрьмой. Постепенно город сменился серыми полями, голыми лесами. Пейзаж за окном становился всё более суровым, безлюдным.
Я достала мешочек профессора Эмиля. Пересыпала в ладони смесь — сероватую, с блестками серебра, с резковатым запахом. «Старинный трансильванский оберег». Я сжала его в кулаке, чувствуя, как мелкие частицы впиваются в кожу. Неужели я действительно еду на встречу с чем-то… потусторонним? Или я просто позволила своей научной одержимости и романтическому воображению зайти слишком далеко?
Поезд нырнул в тоннель, и в окне на миг отразилось моё лицо — бледное, с огромными, полными тревожного ожидания глазами. В темноте стекла мне на мгновение показалось, что за моим отражением стоит другая тень — высокая, мужская. Я резко обернулась. Купе было пусто.
«Нервы, Ирэн, просто нервы», — строго сказала я себе.
Но когда поезд вынырнул на свет, я не выпускала мешочек из рук. Путешествие в сердце лабиринта началось. И я всё меньше была уверена, что нить Ариадны, которую я так дерзко предлагала найти, удержит меня от падения в бездну. Бездну, которую зовут Калеб Вейн. Или в ту, что открывалась в моих собственных снах.
Глава 4.
ИРЭН
Поезд «Карпатский экспресс» был не просто транспортом. Это был временной портал, медленно, но верно стиравший границы между привычным миром и тем, что ждало впереди. Моё купе первого класса было роскошной клеткой: полированный орех, бархатная обивка цвета бургундского вина, хрустальная пепельница, которой я, разумеется, не пользовалась. За окном поплыл гипнотический, монотонный пейзаж: сначала равнинная Чехия, потом холмы Словакии, постепенно набирающие высоту, становящиеся суровее. Цивилизация отступала, уступая место редким деревушкам, чьи дымные огни казались такими же древними, как сами горы.
Я пыталась работать. Достала ноутбук, открыла файлы с предварительными заметками по «Хроникам пастора Йозефа». Но буквы расплывались перед глазами. Вместо текста я видела сон. Тот самый, с его руками на моём животе, с ледяными губами на шее. Я с силой потёрла виски. Нужно было взять себя в руки. Включила диктофон и стала наговаривать наблюдения, больше для успокоения, чем для науки.
— Пятница, семь часов вечера. Пересекли границу Венгрии. Ландшафт становится… более мифологичным. Леса гуще, небо ниже. Чувство оторванности от привычных точек отсчёта. Если вампирические легенды и имеют географическую привязку к ландшафту, то это именно он: места, где легко заблудиться, как физически, так и ментально. Где тень от сосны может показаться силуэтом в плаще, а вой ветра в ущелье — чьим-то шёпотом.
Я выключила диктофон. Мой собственный голос звучал чужим, взвинченным. В коридоре мягко прозвучал гонг, возвещающий ужин. Я не была голодна, но нуждалась в отвлечении. Ресторанный вагон был почти пуст. Лишь за дальним столиком сидела пожилая пара, безмолвно ковыряющая рыбу под соусом. Я выбрала столик у окна. Сумерки сгущались, превращаясь в густую, чернильную синеву.
— Молодое вино, мадемуазель? — появился проводник, немолодой мужчина с усталыми, проницательными глазами и акцентом, в котором угадывалось смешение славянских и венгерских нот.
— Минеральной воды, пожалуйста.
Он кивнул и через мгновение поставил передо мной бутылку и бокал. Его взгляд задержался на моём лице чуть дольше необходимого.
— Далеко едете? — спросил он, не уходя.
— До Сибиу.
— Ах, красивый город. Саксонская жемчужина. Туризм?
— Исследовательская работа.
— В наших краях много чего исследовать, — сказал он многозначительно. — И не всё стоит выкапывать на свет божий.
Ледяная игла прошла по моему позвоночнику. Я подняла на него глаза.
— Что вы имеете в виду?
Он сделал вид, что поправляет салфетку на моём столе.
— Говорят, вы едете в замок Вейн. Наш поезд делает специальную остановку у подножия ущелья для его гостей. Это редкость.
Значит, он знал. Или догадался. Или его предупредили.
— Вы знаете хозяина? — спросила я, стараясь звучать нейтрально.
Проводник усмехнулся, но в его глазах не было веселья.
— Кто его знает? Он не часто ездит поездами. Но те, кто работает на этой линии давно… мы кое-что слышали. Замок стоит на том месте с незапамятных времён. Менялись названия, владельцы… а он, хозяин, будто бы один и тот же. — Он понизил голос до конспиративного шёпота. — Моя бабушка, царство ей небесное, говорила, что там живёт «страж». Не человек и не зверь. Что он сторожит не сокровища, а врата. Во что-то. Или от чего-то.
Мои пальцы сжали край стола. Рациональный ум кричал: «Деревенские суеверия! Старинные сплетни!». Но что-то внутри, та самая одержимость, встрепенулась, уловив знакомую ноту.
— Врата? Какие врата?
Проводник пожал плечами, внезапно став снова просто служащим.
— Кто их знает. Сказки старух. Приятного аппетита, мадемуазель.
Он удалился. Я осталась одна с бокалом воды, в котором дрожали отблески проплывающих во тьме огней. «Страж». «Врата». «Кровь, исполненная знаниями». Обрывки мозаики кружились в голове, не складываясь в картину, но обещая нечто грандиозное и ужасающее.
Я почти ничего не съела. Вернувшись в купе, я заперла дверь на задвижку — жест иррациональный, ведь поезд был практически пуст.
Ночь за окном была теперь абсолютно чёрной, лишь изредка прорезаемой одинокими, жёлтыми точками ферм. Я легла на узкую полку, но сон не шёл. Тело помнило сны, и оно их боялось. Я лежала, прислушиваясь к стуку колёс, который постепенно начал складываться в назойливый ритм: Вейн… Вейн… Вейн…
Перед рассветом я всё же провалилась в забытьё. И снова он пришёл. На этот раз сон был иным. Я не в замке. Я в лесу. Глубокий, немой снег, лунный свет, отбрасывающий синие тени. Я бегу. Не от страха, а к чему-то. Сердце колотится, пар вырывается изо рта облачками. Я знаю, что он где-то рядом. Я чувствую его взгляд на спине, холодный и тяжёлый. Спотыкаюсь о корень и падаю в сугроб. Снег обжигающе холоден. И тут он появляется. Не подходит — материализуется из тени между сосен. Он в тёмном, длинном пальто, без шляпы. Его лицо наконец видно чётко в лунном свете. Оно ещё более поразительно, чем на фотографиях: резкое, бледное, совершенное и абсолютно бесстрастное. Он смотрит на меня, и в его серых глазах — не голод, не злоба. Любопытство. Как учёный на редкий экземпляр.
— Ты пришла, — говорит он, и его голос — это шёпот самого ветра, скользящего по елям. — Несмотря на все предостережения.
Я не могу ответить. Я лежу, завороженная. Он наклоняется, протягивает руку. Его пальцы, без перчаток, касаются моей щеки. Холод прожигает кожу, как раскалённое железо, но боли нет. Есть шок, электрический разряд, идущий от точки касания по всему телу. Я вздрагиваю всем существом.
— Такая живая, — шепчет он, и его большой палец проводит по моей нижней губе. — Такая… горячая. Ты знаешь, что ищешь, Ирэн?
Я киваю, не в силах вымолвить слово. Моё знание — не в голове. Оно — в крови, что бешено стучит в висках, в каждом нервном окончании, сжавшемся в ожидании.
— И всё равно идёшь, — в его голосе проскальзывает что-то, похожее на уважение. Или сожаление. — Храбрая душа. Глупая, храбрая душа.
Его лицо приближается. Я жду поцелуя, укуса, не знаю чего. Но он лишь вдыхает запах у моего виска, глубоко, как нюхает цветок. Его веки прикрываются.
— Твоя кровь… поёт старую песню. Песню, которую я думал, забыл.
Поезд резко затормозил, входя на станцию. Я проснулась с резким всхлипом, оторвавшись ото сна, как от пропасти. Я сидела на койке, вся в поту, дрожащая. Губы горели, будто его прикосновение было реальным. За окном занимался хмурый, серый рассвет. Мы были в горах. Настоящих, высоких, покрытых снежными шапками Карпатах.
Через час проводник постучал в дверь.
— Специальная остановка «Ущелье Вейн», мадемуазель. Через пять минут.
Я собралась дрожащими руками. Надела самое тёплое пальто, намотала шарф. Когда поезд замер у одинокой, крошечной платформы, встроенной прямо в скалу, моё сердце готово было выпрыгнуть из груди. Двери открылись, хлынул ледяной, кристально чистый воздух, от которого перехватило дыхание.
На платформе ни души. Только сосны, тяжёлые от снега, и каменная стена ущелья. И тут я увидела его. Вернее, сначала увидела машину — высокий, тёмный внедорожник, выглядевший как бронированное насекомое. А рядом с ним — не секретарь, не слуга.
Калеб Вейн.
Он стоял, прислонившись к капоту, в длинном чёрном пальто, под которым угадывался тёмный свитер и брюки. Без шляпы. Его тёмные волосы были слегка растрёпаны ветром. В реальности он был выше, массивнее, чем на фотографиях. Его присутствие было физической силой, давившей на пространство. Он смотрел прямо на меня, и в его серых глазах не было ни тени приветствия, которое снилось мне. Там был всепоглощающий, леденящий анализ. Он изучал меня так, как я изучала бы редкую рукопись: оценивая сохранность, подлинность, потенциальную ценность и опасность.
Ветер донёс до меня его голос. Низкий, ровный, без намёка на акцент. Голос из моего сна.
— Мисс Матес. Добро пожаловать в Трансильванию.
Я сошла с подножки вагона, ноги были ватными. Поезд, громыхнув, тронулся дальше, оставив меня одну на этой крошечной платформе с этим человеком. С этим стражем у врат.
— Мистер Вейн, — выдавила я, надеясь, что голос не выдаст мою дрожь. — Вы… лично? Я не ожидала…
— Я ценю пунктуальность и ненавижу делегировать важные встречи, — отрезал он, оттолкнувшись от капота. Его движения были плавными, экономичными, лишёнными суеты. Он подошёл так близко, что я почувствовала исходящий от него холод — не зимний, а иной, глубинный, как из открытой гробницы. — Дорога была утомительной?
— Нет, всё было… прекрасно организовано, — сказала я, и мой взгляд невольно упал на его рот. На те губы, что во сне касались моей шеи.
Он заметил этот взгляд. В уголках его глаз дрогнули едва заметные морщинки. Не улыбка. Что-то более сложное.
— Давайте. В машине теплее. Замок ждёт.
Он взял мой чемодан, его пальцы ненадолго коснулись моей в перчатке. Даже через ткань удар холода был ощутим. Он открыл пассажирскую дверь. Я скользнула внутрь. Салон пах кожей, холодным металлом и его запахом — сандалом, морозом и чем-то неуловимо древним, как влажный камень в пещере.
Он сел за руль, завёл двигатель. Машина плавно тронулась по узкой, заснеженной дороге, вьющейся вверх, в самое сердце ущелья. Мы ехали молча. Я смотрела в окно на нависающие скалы, на ледяные водопады, замерзшие в причудливых формах. Это место было вне времени.
— Ваш проводник, — вдруг нарушил он тишину, и я вздрогнула. — Он что-нибудь рассказывал вам? Сказки для туристов?
Его голос был спокоен, но в нём чувствовалась стальная нить.
— Он… упомянул местные легенды, — осторожно ответила я.
— Легенды — это пыль, мисс Матес. Пыль, которая иногда скрывает осколки костей. Надеюсь, вы приехали копать глубже пыли.
Он посмотрел на меня через зеркало заднего вида. Его взгляд встретился с моим. В нём был прямой, безжалостный вызов.
— Я приехала за правдой, мистер Вейн, — сказала я, и на этот раз в моём голосе зазвучала твёрдость, которой я сама от себя не ожидала.
— Правда, — повторил он, и это слово повисло в воздухе салона, тяжёлое и многозначное. — Опасная добыча. Часто кусает охотника за руку. Вы к этому готовы, Ирэн?
Он назвал меня по имени. Впервые. И от того, как это прозвучало — низко, почти интимно, — по спине пробежали мурашки.
— Я исследователь, — ответила я, глядя в его отражение в зеркале. — Риск — часть профессии.
Он не ответил. Только чуть заметно кивнул. Машина выехала из узкого ущелья, и перед нами открылась панорама. На утёсе, на фоне свинцового зимнего нега, высился замок Вейн. Не готический кошмар со шпилями, а мощная, суровая крепость из тёмного камня, вросшая в скалу, будто её породила сама гора. Окна светились тёплым, жёлтым светом, контрастируя с окружающим мраком. Это было одновременно и пугающе, и невероятно красиво.
Мой лабиринт. Мой страж у врат. Моя безумная надежда и мой возможный конец — всё было здесь.
Мы подъехали к огромным, дубовым воротам. Калеб нажал кнопку на брелоке, и они бесшумно поползли в стороны, словно пасть каменного исполина, раскрывающаяся, чтобы проглотить нас.
— Добро пожаловать домой, — сказал он тихо, и въехал во внутренний двор.
Дверь захлопнулась за нами с глухим, окончательным звуком. Путешествие закончилось. Начиналось что-то другое.
Глава 5.
ИРЭН
Внутренний двор замка оказался не просто пространством между стенами, а тихим, заснеженным садом-колодцем. Посредине росла огромная, древняя ель, увешанная стеклянными шарами и лентами из красно-золотой парчи — призрачное, прекрасное рождественское украшение, казавшееся здесь одновременно уместным и кощунственным. Камень стен был тёмным, пористым, впитавшим века влаги и теней. Воздух, неподвижный и морозный, пах хвоей, дымом и чем-то ещё — сладковатым, как увядающие листья, и горьким, как полынь.
Калеб выключил двигатель. Тишина, наступившая после гула мотора, была абсолютной, давящей. Он вышел, обошёл машину и открыл мою дверь. Его рука, предлагающая помощь, висела в воздухе. Я проигнорировала её, выбравшись самостоятельно, но моя нога всё равно почти подкосилась на неровном булыжнике. Он не прокомментировал, лишь взял мой чемодан из багажника.
— За мной, — сказал он коротко и направился к массивной дубовой двери с железными накладками.
Дверь открылась сама, ещё до того, как он к ней прикоснулся. В проёме стояла женщина. Нет, не женщина — явление. Высокая, прямая как шпага, с седыми волосами, убранными в безупречный тугой узел. Её лицо было изрезано морщинами, но не от старости, а от постоянной, суровой собранности. На ней было простое тёмно-серое шерстяное платье, на груди — связка старомодных ключей. Это была госпожа Лакти. В её чёрных, невероятно живых глазах не было ни капли радушия. Был расчётливый, мгновенный анализ.
— Мисс Матес, — произнесла она голосом, похожим на скрип несмазанной дверной петли. — Добро пожаловать. Хозяин предупредил о вашем прибытии.
— Госпожа Лакти, моя экономка, — представил её Калеб, проходя внутрь, будто женщина была частью интерьера. — Она покажет вам ваши комнаты и ознакомит с распорядком.
Я переступила порог. И меня окутал запах дома. Не дома живых людей. Дома-музея, дома-саркофага. Воск, старина, сухие травы, холодный камень и… едва уловимая, но стойкая нота чего-то металлического. Как монеты, долго пролежавшие в ладони. Кровь? Нет, скорее, холодное железо.
Зал, в который мы вошли, был громадным. Высокий сводчатый потолок терялся в полумраке. Стены украшали гобелены с выцветшими сценами охоты — олени с грустными глазами, окружённые собаками и людьми с копьями. По ним ползали тени от пылающего в камине огня. Огня живого, горячего, трещащего. Это было первое, что хоть как-то согревало эту ледяную гробницу.
— Вы, должно быть, устали с дороги, — сказала госпожа Лакти, и её фраза прозвучала как констатация факта, а не забота. — Пойдёмте. Ваши апартаменты в восточном крыле. Оно… тише.
Она взяла со столика массивный канделябр с тремя зажжёнными свечами и двинулась вглубь замка. Я бросила прощальный взгляд на Калеба. Он уже снял пальто и стоял у камина, положив руку на каменную полку, глядя в пламя. Огонь освещал его профиль, делая его ещё более резким, нереальным, словно высеченным изо льда. Он не смотрел на меня. Казалось, он уже забыл о моём присутствии. Это было унизительно и… возбуждающе. Я почувствовала внезапный, яростный порыв — крикнуть, бросить что-нибудь, чтобы вернуть его внимание на себя. Но подавила его, стиснув зубы.
Мы шли по бесконечным коридорам. Наши шаги глухо отдавались от каменных плит пола. Свечи бросали пляшущие тени на стены, где портреты людей в старинных костюмах смотрели на нас с молчаливым, вечным укором. Я заметила, что на некоторых портретах мужчины имели поразительное сходство с Калебом — те же высокие скулы, тот же разрез холодных глаз. «Предки», — подумала я, но мысль была плоской, ложной. Я знала, что это не предки.
— Вот здесь, — госпожа Лакти остановилась у тяжелой дубовой двери, отперла её огромным ключом и отворила. — Ваши комнаты. Ванная — через ту дверь. Вода горячая, котёл работает исправно. Ужин в столовой в восемь. Хозяин… обычно не ужинает с гостями. Вам принесут трапезу сюда, если пожелаете.
Я вошла внутрь. Комната была… поразительной. Это не были гостеприимные покои. Это была ловушка роскоши.
Огромная четырёхспальная кровать с балдахином из тёмно-бордового бархата, тяжёлые шёлковые портьеры на высоких окнах, камин (уже растопленный, огонь весело потрескивал), массивный письменный стол у окна, уставленный письменными принадлежностями из тёмного дерева и серебра. И книги. Полки, встроенные в стены, ломились от книг. Старинных, переплетённых в кожу. Я подошла ближе, провела пальцем по корешкам. Трактаты по алхимии, средневековые бестиарии, сборники карпатских легенд на румынском, венгерском, немецком. Это была не случайная подборка. Это была приманка. Или испытание.
— Библиотека хозяина находится на этаж ниже. Эти книги — для вашего… удобства, — сказала госпожа Лакти, и в её голосе я уловила тончайшую нотку чего-то — презрения? Предостережения? — Они могут помочь сориентироваться перед погружением в основные архивы. Ужин принесут через час.
Она кивнула и вышла, закрыв дверь с тихим, но окончательным щелчком. Я осталась одна. Абсолютно одна в этом каменном чреве. Тишина была настолько громкой, что звенела в ушах. Я подошла к окну, отодвинула тяжёлую портьеру. За стеклом, уже слегка подёрнутым морозным узором, клубилась тьма и падал снег — крупный, неторопливый, бесконечный. Я была отрезана от мира. Добровольно.
Я распаковала чемодан, механически раскладывая вещи. Мои «защитные» атрибуты — мешочек, фляжку, зеркальце — я спрятала в нижний ящик комода, под бельё. Здесь, в этой комнате, они казались смешными, детскими. Здесь была другая реальность.
Ровно в восемь раздался тихий стук. На пороге стояла молодая, бледная служанка с большими испуганными глазами. Она молча внесла поднос, поставила его на стол перед камином, кивнула и удалилась, словно тень. На подносе был изысканный ужин: суп-пюре из лесных грибов, запечённая дичь с ягодным соусом, тёплый хлеб, графин с красным вином густого, почти чёрного цвета. Еды хватило бы на троих. Я села. Было вкусно, до одури. Но я ела без аппетита, чувствуя себя Золушкой на балу, который вот-вот превратится в кошмар.
Вино было на любителя, терпким, с привкусом чернослива и дубовой бочки. Я выпила один бокал, потом другой. Тепло разлилось по жилам, притупив острые углы страха. Подошла к книжной полке, наугад вытащила том. «Об оборотнях и вурдалаках Трансильвании, собранные доктором И. Ван Хельсингом, 1897». Ирония судьбы. Я усмехнулась и открыла книгу. На титульном листе чьим-то твёрдым, уверенным почерком было написано: «Для любознательных гостей. К.В.»
Он знал. Знал, что я возьму именно эту книгу. Или он оставил такие пометки во всех? Я отбросила том, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Он играл со мной. И я была пешкой на его доске.
Не выдержав, я накинула кардиган и вышла из комнаты. Мне нужно было движение, нужно было понять планировку этой ловушки. Коридор был пуст и освещён редкими настенными светильниками в виде факелов. Я шла наугад, прислушиваясь к звукам замка. Но звуков не было. Ни голосов, ни шагов, ни скрипа половиц. Только моё собственное дыхание и биение сердца.
Я вышла на небольшую винтовую лестницу, ведущую вниз. Спустилась. Оказалась в ещё одном коридоре, более узком. И тут услышала музыку. Тихий, меланхоличный мотив старинного рояля. Шопен? Ноктюрн. Он лился откуда-то справа. Я пошла на звук.
Дверь в конце коридора была приоткрыта. Я заглянула внутрь. Это была небольшая музыкальная гостиная. Рояль. И за ним — он.
Калеб сидел, откинув голову, его пальцы бесшумно, но точно двигались по клавишам, извлекая ту самую грустную, безупречную мелодию. Он был в тёмном халате поверх брюк и рубашки. Свет от одной лампы падал на его руки — длинные, бледные, с тонкими, выразительными пальцами. Те самые пальцы, что касались меня во сне. Я замерла, заворожённая. Он играл не для публики. Он играл для себя. Или для тьмы за окном. На его лице было выражение такой глубокой, нечеловеческой тоски, что у меня сжалось сердце. В этот момент он не был стражем или коллекционером. Он был просто… одиноким. Бесконечно, вселенски одиноким существом.
Он закончил играть. Последняя нота растворилась в тишине. Он не двигался. Потом, не поворачивая головы, сказал:
— Подслушивать у дверей — не лучшая привычка для исследователя, мисс Матес.
Его голос был тихим, но он резанул тишину, как лезвие.
Я вошла в комнату, чувствуя жар на щеках.
— Я не подслушивала. Я… заблудилась. Музыка привела.
Он медленно повернулся на табурете. Его глаза в полумраке казались совсем светлыми, почти серебряными.
— Заблудиться в моём доме легко. Некоторые так и не находят выхода. — Он встал, и его фигура заслонила свет от лампы. — Вам не понравился ужин?
— Ужин был прекрасен. Я просто… не могла сидеть в комнате.
— Клаустрофобия? — в его тоне была лёгкая насмешка.
— Любопытство.
Он приблизился на шаг. От него пахло теперь не только холодом, но и нотами сандала и чего-то электрического, как после грозы.
— Любопытство, — повторил он. — Опасный спутник. Оно уже привело вас сюда. Куда оно вас заведёт дальше, Ирэн?
Моё имя на его устах снова прозвучало как заклинание.
— К правде, надеюсь.
— А если правда окажется не такой, как вы представляете? Если она окажется… холодной? Мёртвой?
— Мёртвые тоже могут многое рассказать, — выпалила я. — Их кости, их артефакты, их тексты…
— Их кровь? — ввернул он, и его взгляд упал на мою шею, на то место, где пульсировала артерия. Взгляд был таким интенсивным, что кожа там заныла, будто от реального прикосновения.
Я не отвела глаз. Выдержала его взгляд. Воздух между нами сгустился, стал вязким, заряженным.
— Всё, что может пролить свет, — тихо сказала я.
Он замер. Казалось, он слушает что-то — может, стук моего сердца, который, казалось, оглушительно гремит в тишине комнаты.
— Завтра, после завтрака, госпожа Лакти отведёт вас в библиотеку. «Хроники пастора Йозефа» ждут. — Он сделал паузу. — Но будьте осторожны со светом, Ирэн. Иногда он не просвечивает, а ослепляет. И то, что вы увидите в его лучах, может быть слишком… откровенным.
Он отвернулся и снова сел за рояль, положив руки на клавиши. Разговор был окончен. Я была выставлена за дверь без единого слова.
Вернулась в свою комнату, дрожа от смеси волнения, страха и невероятного, позорного возбуждения. Он играл со мной как кошка с мышью. И я… я позволяла этому происходить. Более того, я жаждала этого. Его холод, его намёки, его опасная, интеллектуальная игра — всё это било прямо по моим самым потаённым струнам.
Я подошла к зеркалу в ванной. Лицо было бледным, глаза горели лихорадочным блеском. Я медленно провела пальцами по своей шее, по тому месту, куда смотрел он. Кожа была горячей. Я представила его губы там. Холодные. Его зубы. Острые.
