Полная версия
С резким выдохом я отвернулась от зеркала. Я была в его ловушке. И самая страшная часть заключалась в том, что дверь я открыла себе сама. И теперь мне не хотелось выходить. Хотелось идти дальше, вглубь лабиринта, навстречу тому, что ждало в его сердце. Даже если это была гибель.
Я легла в огромную, холодную постель. За окном выла вьюга. А я лежала и прислушивалась к тишине, зная, что он где-то там, в темноте, бодрствует. И что, возможно, он тоже прислушивается ко мне.
Глава 6.
КАЛЕБ
Она вошла в музыкальную гостиную, и воздух мгновенно изменился. Он стал густым, сладким, невыносимо живым. Её запах — первый снег, ландышевое мыло, волнение и та самая, пьянящая нота её крови — заполнил пространство, заглушив даже запах воска и старого дерева. Я почувствовал его ещё до того, как услышал её шаги. Она думала, что заблудилась. Лгунишка. Или обманывала саму себя.
Я играл ноктюрн, пытаясь утопить в музыке нарастающий рой ощущений. Но каждая нота лишь оттеняла её присутствие. Когда она замерла у двери, её сердцебиение было подобно барабанной дроби — быстрой, испуганной, но не отчаянной. В нём был азарт. Адреналин. Жизнь. Я давно не слышал ничего подобного. Обычные люди пахнут страхом, когда оказываются здесь ночью. Она же пахла… интересом.
Её дерзость — войти, не дожидаясь приглашения — вызвала во мне что-то вроде уважающей досады. И голод. Острый, как в первые века после Перехода. Но это был не просто голод вампира к крови. Это была жажда к её теплу, к её наглому, пытливому уму, к тому огню, что горел в её глазах, когда она смотрела на меня, не отводя взгляда. Большинство опускают глаза. Она — нет. Она смотрела, как будто пыталась разгадать ребус, написанный на моём лице на забытом языке.
Я поддразнил её. Намекнул на кровь. Её реакция была восхитительна — не ужас, а вызов. «Всё, что может пролить свет». Какая изумительная, двойственная фраза. Она даже не подозревала, насколько буквально её можно истолковать.
Когда она ушла, её запах ещё долго висел в комнате, смешиваясь с запахом рояля и пепла в камине. Я сел, сжав кулаки, пока мои собственные когти не впились в ладони. Контроль. Мне нужен был абсолютный контроль. Одна ошибка — и я мог разорвать её горло, не успев даже насладиться вкусом. Или… или совершить нечто ещё более необратимое.
Я вышел из гостиной и бесшумно поднялся по лестнице в свою личную башню. Комната без окон, облицованная чёрным базальтом. Здесь не было ничего, кроме старинного стола, кресла и несгораемого шкафа. Моя келья. Моя тюрьма. Я открыл шкаф и достал одну из старых, потрёпанных тетрадей. Дневник. Я вёл их века, чтобы не забыть, кем я был, и чтобы помнить, кем стал.
«Декабрь, 18… (какой год, уже не важно)
Она здесь. Матес. Потомок хранителей. Кровь её звенит, как колокольчик под куполом пустого собора. Громко. Назойливо. Прекрасно.
Она видит сны. Я чувствую их отголоски — дрожь в воздухе, когда она засыпает. Она видит меня. И не боится. В её снах есть… любопытство. Чувственность. Это опасно. Для нас обоих.
Завтра она прикоснётся к Хроникам. Увидит ли она то, что вижу я? Прочтёт ли между строк крик моей собственной, запертой в пергаменте, тоски? Или её учёный ум отфильтрует всё, кроме сухих фактов?
Я должен быть камнем. Льдом. Но когда она смотрит на меня, я чувствую трещины. Вековые, глубокие трещины.»
Я закрыл тетрадь. Нужно было дать ей доступ к библиотеке. Это было частью плана. Частью игры. Но сейчас игра начинала чувствоваться слишком реальной.
Утром я наблюдал за ней через систему скрытых зеркал, устроенную ещё моим «прадедом» в столовой. Она сидела одна за длинным столом, накрытым белой скатертью. Госпожа Лакти подавала ей кофе и омлет. Ирэн ела мало, её взгляд был рассеянным, она крутила в пальцах серебряную ложку. Она была красива в этом утреннем, мягком свете, падавшем из высокого окна. Без защитного слоя вечерних теней и моей собственной, нарочитой театральности, она казалась моложе, уязвимее. И от этого ещё более желанной. Её шея, открытая высоким пучком волос, манила взгляд своей бледной, тонкой кожей, под которой струился голубой ручеёк вены.
Я отвернулся. Больше не мог смотреть. Этот вид будил во мне не джентльмена, а хищника.
Час спустя, стоя в тени за стеллажом в главном зале библиотеки, я наблюдал, как она входит. Госпожа Лакти указала ей на массивный дубовый стол, где уже лежали три тома в кожаном переплёте — те самые «Хроники». И ушла, оставив её одну.
Ирэн замерла на пороге, её взгляд скользил по полкам, уходящим ввысь, по лестницам, по бюстам древних философов. На её лице было благоговение, смешанное с жадностью. Именно так я когда-то смотрел на книги, когда ещё был человеком. Она медленно подошла к столу, почтительно, как к святыне, прикоснулась к переплёту первого тома. Надела белые хлопковые перчатки, которые я предусмотрительно положил рядом. И открыла.
Я видел, как её глаза бегают по строкам. Видел, как брови то сходятся, то взлетают вверх от удивления. Она погрузилась полностью, её губы шевелились, повторяя латинские и старо-венгерские слова. Она была в своей стихии. И в этот момент она была ослепительна.
Прошёл час. Два. Она делала заметки в своём блокноте, иногда вскрикивала от возмущения или открытия. Я знал, что она нашла. Пастор Йозеф был педантичен. Он описывал ритуалы, обереги, случаи «одержимости нежитью» с ледяной, клинической подробностью. И там, на странице 234 второго тома, был отчёт о «благородном господине В.», который жил в этих местах в XVII веке и, по слухам, «питался сущностью жизни, дабы поддерживать свой неувядаемый облик». Йозеф добавлял на полях своим мелким, дрожащим от страха почерком: «Но совесть его, если таковая осталась, мучима. Ищет он, говорят, не жертву, но спутника. Искупления или погибели — сие неведомо».
Именно на этой странице я когда-то оставил свой собственный знак. Не чернилами. Оттиском пальца, слегка смоченного в вине, которое больше не мог пить. Бледное, едва заметное пятно, похожее на ржавчину, рядом с полями.
Я видел, как её взгляд упал на это пятно. Она наклонилась ближе, затем достала из кармана маленькую лупу. Рассматривала. Потом её взгляд резко поднялся и метнулся по комнате, будто она почувствовала, что за ней наблюдают. Я не шелохнулся, слившись с тенью.
Она снова уткнулась в книгу, но её поза изменилась — стала более собранной, настороженной. Она что-то записала, подчеркнула. Нашла.
Пришло время вступить в игру.
Я вышел из тени, намеренно ступив на скрипучую половицу, чтобы предупредить о своём приближении. Она вздрогнула и резко закрыла том, прижимая к нему ладонь, как ребёнок, пойманный за чтением запретного дневника.
— Нашли что-нибудь интересное, мисс Матес? — мой голос прозвучал в тишине библиотеки громче, чем я планировал.
Она медленно подняла на меня глаза. В них не было испуга. Была оценка. И возбуждение.
— Ваш пастор Йозеф был… весьма откровенен, мистер Вейн. Он описывает вещи, которые церковь в те времена предпочла бы забыть.
— Он был реалистом, — сказал я, приближаясь к столу. Мои пальцы легли на тёмный дуб, в дюйме от её руки. — Он понимал, что чтобы победить монстра, нужно сначала изучить его природу. Даже если эта природа отвратительна.
— Он пишет о местном дворянине, — продолжила она, не отводя взгляда. — О «господине В.». Он утверждает, что тот искал не жертву, а спутника. Что вы об этом думаете?
Прямота её вопроса обожгла. Она проверяла меня.
— Я думаю, что одиночество — вещь куда более страшная, чем жажда крови, — ответил я, глядя прямо в её глаза. — И что даже монстр может мечтать о том, чтобы его кто-то… увидел. Не как монстра. А как то, что осталось от человека.
Она замерла. Её дыхание участилось. Она почувствовала. Почти уловила суть.
— А что… осталось? От человека? — её голос был чуть больше шёпота.
Я сделал шаг вперёд, сократив дистанцию до опасной. Теперь я видел мельчайшие детали: золотые крапинки в её карих глазах, лёгкую дрожь ресниц, пульсацию на шее.
— Иногда — только память. Тоска по солнцу. По вкусу еды. По теплу прикосновения, — моя рука сама потянулась, но я остановил её, опустив на стол. — Иногда — совесть. Которая, как отмечает пастор, может мучить.
Она посмотрела на мою руку, лежащую так близко к её. Потом медленно, будто против собственной воли, оторвала свою ладонь от книги и положила её рядом. Наши мизинцы почти соприкасались, разделённые сантиметром полированного дерева и бездной веков.
— А что ищете вы, Калеб? — спросила она, и впервые назвала меня по имени.
Электрический разряд прокатился по моему застывшему нутру.
Голод проснулся с яростью, заставив меня стиснуть зубы. Я хотел схватить её руку, прижать к своим губам, впиться зубами в запястье, ощутить на языке солёный жар её жизни.
— Я ищу… истину, — выдавил я, и это была правда. — В книгах. И в тех, кто их читает.
Я увидел, как по её щеке пробежал румянец. Она поняла двусмысленность. Она чувствовала то же напряжение, что и я. Это было написано на её лице, в расширенных зрачках, во влажном блеске нижней губы, которую она слегка прикусила.
— Возможно, истина где-то посередине, — сказала она, и её голос дрогнул. — Между строк. И между… людьми.
Она выдержала паузу, полную невысказанного. Потом, словно очнувшись, резко отодвинула стул.
— Мне… нужно продолжить. Текст сложный.
— Конечно, — я отступил, давая ей пространство, которое сейчас было нужно нам обоим. — Я не буду мешать. Если понадобится помощь с переводом… я к вашим услугам.
Я повернулся и ушёл, оставляя её одну с древними текстами и с только что родившейся между нами новой, живой тайной. Уходя, я услышал её сбивчивый вздох.
Вернувшись в свою башню, я снова взял дневник.
«Она спросила. Прямо. „Что ищете вы?“ Назвала меня по имени. Её смелость сродни безумию. Или судьбе.
Я был на волоске. От того, чтобы забыть всё. От того, чтобы показать ей истину не в текстах, а в плоти. В клыках. В вечной ночи.
Она пахла страхом и желанием. Эта смесь… сводит с ума.
Я должен держаться. Игра только начинается. Но, Боже, как тяжело снова учиться быть человеком, когда всё внутри кричит о том, что ты давно им не являешься.»
Я отложил перо. Вкус её возможной крови уже был у меня на языке. Медный, тёплый, живой. И вместе с ним — вкус чего-то, что я не мог определить. Надежды? Или предвестия конца?
Глава 7.
ИРЭН
Он ушёл. А воздух в библиотеке продолжал вибрировать, будто после удара колокола. Мои пальцы, лежавшие на столе, дрожали. Место, где наши руки почти соприкоснулись, горело ледяным огнём. Я вдохнула, пытаясь унять бешеный ритм сердца. «Что ищете вы, Калеб?» — Боже правый, что на меня нашло? Это была не научная любознательность. Это был вызов. Почти что приглашение.
И его ответ… «Даже монстр может мечтать о том, чтобы его кто-то увидел». Эти слова отозвались во мне глухим, тревожным эхом. Я посмотрела на том хроник. На то едва заметное ржавое пятно на странице. Теперь, когда он стоял так близко, я уловила тот же слабый, металлический оттенок в его запахе. Совпадение? Нет. В этом доме не было совпадений.
Я снова открыла книгу, нащупала страницу. Пятно было именно отпечатком подушечки пальца. Старинное. И текст рядом… «Ищет он, говорят, не жертву, но спутника». Я откинулась на спинке стула, закрыла глаза. Мой рациональный ум пытался строить цепочки: эксцентричный коллекционер, возможно, страдающий редкой формой порфирии или иной болезнью, вызывающей светобоязнь и анемию, намеренно культивирует вокруг себя мистический ореол. Он играет роль, вжился в неё за долгие годы отшельничества.
Но другое «я», то, что грезило его прикосновениями, шептало: а если нет? А если пастор Йозеф записал правду? А если этот «господин В.» не просто предок, а… один и тот же человек?
Я резко встряхнула головой. Это было безумие. Я позволяла атмосфере места, своей усталости и этим проклятым снам затуманить рассудок. Нужно было сосредоточиться на фактах. Я вернулась к тексту, стала выписывать все упоминания о «господине В.», ритуалах, связанных с «неумирающими». Работа поглотила меня с головой. Часы пролетели незаметно. Когда я наконец подняла глаза, за высокими окнами библиотеки уже сгущались зимние сумерки. Света от лампы на столе было мало, тени в углах зала стали густыми, живыми.
По спине пробежал холодок, не от сквозняка. Ощущение, что я не одна. Я обернулась. Никого. Только бесконечные ряды книг, молчаливые свидетели. Но чувство не проходило. Чувство взгляда. Тяжёлого, изучающего. Того самого, что я ощущала во сне.
Внезапно в библиотеке что-то щёлкнуло. Тихий, чёткий звук, как отключаемый выключатель. Моя лампа погасла. Я вскрикнула от неожиданности, погрузившись в почти полную темноту. Лишь слабый отсвет заката синел в верхних витражах. Я замерла, прислушиваясь. Шагов не было. Но было дыхание. Не моё. Медленное, ровное, едва уловимое. Где-то справа.
— Кто здесь? — мой голос прозвучал хрипло, неуверенно.
Ни ответа, ни движения. Только это давящее присутствие. Сердце колотилось так, что я боялась, его будет слышно. Я медленно, ощупью встала из-за стола. Нужно было выбираться. Идти к двери, которая была в двадцати шагах через море теней.
Сделала первый шаг. Скрип половицы оглушительно грохнул в тишине. Второй. Третий. Тьма была осязаемой, она обволакивала, цеплялась за одежду. Я протянула руки вперёд, боясь наткнуться на что-то… или на кого-то.
И наткнулась.
Не на стеллаж. На что-то твёрдое, но податливое. На ткань. На пальто. Я вскрикнула и отпрянула, но сильные, холодные пальцы схватили меня за запястья. Ледяной ожог прошёл по коже.
— Тихо, — прошипел в темноте его голос. Низкий, напряжённый. Калеб. — Вы что, не боитесь совсем?
— Вы… вы меня напугали! — выдохнула я, пытаясь вырваться. Его хватка была железной.
— Свет иногда отключается. Старая проводка, — сказал он, но в его тоне не было извинений. Было что-то другое. Раздражение? Нетерпение? — Вам не следовало засиживаться допоздна.
— Я работала, — прошептала я. Он стоял так близко, что я чувствовала исходящий от него холод через свою одежду. Его запах — мороз, сандал, стальные ноты — ударил в голову. — Вы… вы всегда так незаметно подкрадываетесь?
В темноте я почти видела, как блеснули его зубы. Не улыбка. Оскал.
— Привычка. Вам стоит её перенять, если собираетесь бродить по моему дому в темноте. Здесь много… неожиданных выступов. Можно упасть. Пораниться.
Его большой палец провёл по внутренней стороне моего запястья, по тому месту, где бился пульс. Движение было медленным, почти нежным, но намеренным. Я вздрогнула всем телом. Тепло хлынуло в низ живота, противореча ледяному прикосновению.
— Вы… — я потеряла дар речи. Разум кричал об опасности. Тело отвечало иначе.
— Я что, Ирэн? — он наклонился ближе, его дыхание коснулось моей щеки. Оно было прохладным, как ветерок с гор. — Я хозяин этого дома, который предупреждает свою гостью об опасности? Или я тот самый монстр из ваших книг, который вот-вот покажет свою истинную сущность?
Он играл. Играл грубо, безжалостно, пододвигая меня к краю. И я ненавидела себя за то, что мне это нравилось.
— Я ещё не решила, — прошептала я, поднимая голову, чтобы встретиться с его взглядом в темноте. — Монстры, как правило, не предупреждают. Они нападают.
Его хватка на запястье ослабла, превратившись почти в ласку. Его пальцы теперь просто обвивали мои руки.
— А может, они просто устали от бесконечной охоты, — его голос приобрёл странную, усталую интонацию. — Может, им надоел вкус страха. Может, они ищут… вкус чего-то другого.
Он отпустил одно моё запястье. Его рука поднялась, и тыльная сторона его холодных пальцев коснулась моей щеки. Я застыла, не в силах пошевелиться. Это было то прикосновение, которого я боялась и жаждала. Оно парализовало. Оно пробуждало.
— Вы дрожите, — констатировал он.
— От холода, — солгала я.
— Лжёте, — он мягко, но неумолимо провёл пальцем по линии моей челюсти к подбородку. — Вы не боитесь холода. Вы боитесь этого. Того, что происходит между нами сейчас.
— А что происходит? — спросила я, и мой голос сорвался на шёпот.
Он не ответил. Вместо этого он наклонился ещё ближе. Его губы оказались в сантиметре от моей кожи, у виска. Он не целовал. Он вдыхал. Долгим, глубоким вдохом, как если бы хотел вобрать в себя самую суть моего существа.
— Вы пахнете… знанием, — прошептал он прямо мне в ухо, и его голос был грубым, полным невыносимого напряжения. — И жизнью. Такой яркой, что больно смотреть. Такой близкой, что можно сойти с ума.
Его губы едва коснулись моего виска. Точно в том месте, где мне снилось его прикосновение. Искра пробежала по всему телу, заставив меня выдохнуть со стоном. Я откинула голову, подставляя шею, в невольном, древнем жесте покорности и предложения.
Он замер. Его дыхание стало прерывистым. Я чувствовала, как он борется с собой. Борется с тем, что было в его природе. Длилось это вечность. Потом он с силой, почти с отвращением, отстранился.
В следующее мгновение в библиотеке щёлкнуло, и зажглась не моя лампа, а огромная люстра под потолком, заливая зал холодным, электрическим светом. Я зажмурилась от внезапной яркости.
Когда открыла глаза, он стоял в трёх шагах, спокойный, собранный, с лицом, на котором не осталось и следа той животной, голодной борьбы. Будто ничего не было.
— Проводить вас в ваши покои? — спросил он светским, ровным тоном. — Ужин, полагаю, уже ждёт.
Я могла только кивать, не в силах вымолвить слово. Моё тело всё ещё горело, стыд и разочарование смешивались с диким облегчением. Он сдержался. Но он показал мне… что? Край бездны? Или свою собственную слабость? Что вообще только что было?
Мы шли по коридорам молча. На этот раз он шёл впереди, не оглядываясь. Я смотрела на его широкую спину, на его безупречную, отстранённую осанку, и ненавидела его за эту мгновенную трансформацию. Он зажёг во мне огонь, а сам отступил в свою ледяную скорлупу.
У двери моей комнаты он остановился.
— Завтра, — сказал он, не глядя на меня, — в хрониках есть глава о зимних солнцестояниях и ритуалах крови. Она может представлять для вас особый интерес. Спокойной ночи, Ирэн.
Он повернулся и растворился в полумраке коридора, не дожидаясь ответа.
Я заперлась в комнате, прислонилась к холодной деревянной двери спиной и скользила вниз, пока не села на пол. Тело всё ещё трясло. Я поднесла руку к щеке, к тому месту, где он дотронулся. Кожа горела. Я поднесла пальцы к носу. На них пахло им. Холодом и тайной.
Он назвал главу. «Зимние солнцестояния и ритуалы крови». Это был не совет.
Это была следующая закладка в игре. Приглашение копать глубже. Как если бы он хотел, чтобы я начала копать в сторону его собственной сущности.
И самое ужасное было то, что я уже не хотела ничего другого. Тень сомнения уступила место твёрдой, опасной уверенности: Калеб Вейн не просто коллекционер легенд. Он — их живое воплощение. И я, с моей «кровью, исполненной знаниями», была здесь не случайно. Я была частью ритуала. Той самой «кровью, что не ведает страха».
Я встала, подошла к окну. Ночь была беззвёздной, снег падал ровной, непроницаемой пеленой. Где-то там, в этой ночи, он бодрствовал. Читал? Смотрел в темноту? Думал обо мне?
Я прижала лоб к холодному стеклу. Лабиринт становился уже. Стены — ближе. А зов того, что ждало в самом центре, звучал всё громче. Уже не во сне. Наяву. И это был зов, от которого я не могла и не хотела бежать.
Глава 8.
ИРЭН
Утро пришло хмурое, с серым, низким небом, обещавшим новый снег. Я проснулась с чётким воспоминанием о ночи: о его пальцах на моей коже, о его голосе, полном сдержанной ярости и тоски, о том, как я сама подставила ему шею. Стыд был острым и жгучим, но под ним клокотало что-то иное — торжествующее, почти ликующее. Я коснулась его. Он коснулся меня. Игра вышла за рамки интеллектуального флирта. Теперь в ней участвовала плоть, нервы, инстинкты.
После завтрака, который я проглотила почти не чувствуя вкуса, буквально бегом направилась в библиотеку. Том хроник лежал там, где я его оставила. Нашла главу, которую он упомянул: «Обряды крови в ночь зимнего солнцестояния, записанные со слов старейшин ущелья Вейн».
Текст был написан на смеси латыни и старого румынского диалекта, почерк дрожал, будто пастор Йозеф писал это при свече, боясь собственных слов. Я переводила, чувствуя, как холодеют кончики пальцев под тонкими перчатками.
Суть была такова: древний род, «проклятый вечной жизнью, но лишённый её сути», мог обрести «искупление или вечную погибель» в самую длинную ночь года. Для этого нужна была «кровь, не отравленная страхом, но очищенная знанием истинной природы ищущего». Кровь добровольного спутника. Ритуал должен был совершиться в «месте силы», где «граница между мирами тонка как зимний лёд» — в пещере у подножия Скалы Стражника, что в ущелье.
Описание самого ритуала было намеренно смутным, полным аллегорий: «обмен дыханием в месте, где не светит солнце», «клятва, скреплённая не кольцом, а укусом», «пробуждение древней крови в жилах новой». Но одно было ясно: это был не акт насилия. Это был союз. Или жертвоприношение — в зависимости от точки зрения.
Я откинулась на стуле, пытаясь перевести дух. Зимнее солнцестояние. Оно было… через три дня. 21 декабря. Преддверие Рождества. Время, когда, согласно бесчисленным мифам, тени становятся длиннее, а магия — сильнее.
Он знал. Знал, что я найду это. Он хотел, чтобы я это нашла. Вёл меня по лабиринту прямо к этой точке. И самый пугающий вопрос был не в том, что он замышлял. А в том, что я чувствовала. Помимо ужаса, я чувствовала… непреодолимое влечение. Любопытство, переходящее в одержимость. Что, если это правда? Что, если я и есть та самая «кровь»? Что, если этот ритуал — не сказка, а ключ? К нему. К разгадке. К чему-то такому, что лежало за гранью любого академического открытия.
Я услышала шаги. Медленные, уверенные. Я не обернулась, потому что знала, кто это.
Он остановился позади меня, за моим стулом. Я чувствовала его холод, его взгляд на затылке.
— Ну? — произнёс он. — Что вы думаете о местном фольклоре?
— Он… весьма специфичен, — сказала я, не отрываясь от страницы. — И очень своевременен. Солнцестояние совсем скоро.
— Да, — согласился он. Его руки легли на спинку моего стула по обе стороны от меня. Он не касался меня, но я была в его кольце. — Интересное совпадение, не правда ли?
— В этом доме нет совпадений, — прошептала я.
— Умная девушка, — его голос прозвучал прямо у моего уха. — Так что же вы решили? Бежать прочь, пока не поздно? Или… удовлетворить своё научное любопытство до конца?
Я наконец повернула голову и посмотрела на него. Его лицо было серьёзным, но в глазах горел тот же самый огонь, что и вчера в темноте.
— Вы предлагаете мне стать участником полевого исследования? — спросила я, и мои слова прозвучали вызывающе.
— Я предлагаю вам увидеть то, о чём вы читаете. Место. Скалу Стражника. Пещеру. Без этого… это всего лишь слова на бумаге. Вы же хотите правды, Ирэн?
Он снова назвал меня по имени. И в этот раз это прозвучало как вызов на дуэль.
— А это безопасно? — спросила я, зная, какой абсурдный это вопрос.
Он усмехнулся, но в его усмешке не было веселья.
— Нет. Ничего связанного с этой правдой не безопасно. Но я буду с вами. Я знаю тропы. И… не позволю обычным опасностям этого леса причинить вам вред.
«Обычным опасностям». Какие же тогда необычные? Я посмотрела на его руки, сжимающие спинку стула.
Длинные, бледные, сильные. Руки, которые могли как защитить, так и разорвать.
— Когда? — односложно спросила я.
— Завтра, на рассвете. Дорога неблизкая, и нам нужно успеть вернуться до темноты. — Он отступил на шаг, освобождая меня из невидимых объятий. — Оденьтесь тепло. Очень тепло. Там, в ущелье, холод проникает в кости.
