Полная версия
Меня вдруг осенило. Солнце. Я резко вскочила и подбежала к окну. Низкое зимнее солнце только что выползло из-за гор, заливая внутренний двор замка холодным, ясным светом. Оно касалось камней, снега, веток ели... Но для него это было смертельно? Значит ли это, что сейчас он... страдает? Прячется в каком-то подземелье?
Необъяснимое чувство тревоги кольнуло меня под ложечкой. Не страха за себя. Беспокойства о нём. Это было абсурдно. Беспокоиться о хищнике. Но он не был просто хищником. Он был... Калебом. Тем, кто играл ноктюрны, коллекционировал книги, смотрел на меня с такой тоской, что сердце сжималось.
Я медленно отошла от окна. Мне нужно было привести мысли в порядок. Я — учёный. Даже перед лицом... этого. Я открыла блокнот, взяла ручку. И начала записывать.
«22 декабря. Наблюдения после события в пещере (солнцестояние).
1. Подтверждено: объект исследования (К.В.) является экземпляром, соответствующим описаниям класса «нежить/вампир» в карпатском фольклоре.
2. Метод подтверждения: участие в ритуале с элементами симпатической магии (смешение крови), сопровождавшемся паранормальными явлениями (сейсмическая активность, фосфоресценция артефактов, аудио-галлюцинации исторического характера).
3. Личная реакция: шок, замещение страха научным интересом и... (записать позже, требуется самоанализ).
4. Вопросы для дальнейшего исследования: физиология, диета, уязвимости, социальная структура вида, возраст, история превращения...»
Я остановилась, глядя на последний пункт. «Диета». Это означало кровь. Человеческую кровь. Чью кровь он пил все эти годы? Слуг? Случайных гостей? Мысль вызвала приступ тошноты. Но тут же вспомнилось его лицо в пещере, когда он сказал: «Я не причиню тебе вреда». Он говорил это с такой убеждённостью, будто это был священный обет. Верить ли монстру?
В дверь постучали. Я вздрогнула. «Войдите», — выдавила я.
Вошла не служанка, а госпожа Лакти. Она несла поднос с завтраком, но её взгляд был пристальным, изучающим.
— Хозяин просил передать, — сказала она, ставя поднос на стол, — что он будет в библиотеке после полудня. Если у вас будут... вопросы.
Она подчеркнула последнее слово. Она знала. Конечно, знала. Она, наверное, знала всё с самого начала.
— Он... в порядке? — не удержалась я спросить.
Уголок её губ дёрнулся. Было ли это одобрением?
— Хозяин отдыхает. Полуденное солнце для него... неприятно. Но не фатально, если не находиться под прямыми лучами. Он будет благодарен за беспокойство.
Все подтвердилось после ее слов. И эта верность ему не была слепой — она была основана на знании всей правды. Это что-то меняло. Если даже она, живой человек, могла служить ему десятилетия...
— Спасибо, — сказала я. Лакти кивнула и вышла.
Я попыталась позавтракать, но еда казалась безвкусной. Весь мир потерял краски, стал чёрно-белым на фоне ослепительной, ужасающей правды, которая теперь жила со мной под одной крышей.
Ближе к двум часам я набралась смелости и спустилась в библиотеку. Он уже был там. Сидел за большим столом, в тени, вдали от окон. На нём был тёмный свитер, и он выглядел... бледнее обычного. Слабее? Или это было моё воображение?
— Ирэн, — он кивнул, приглашая сесть. Его голос был ровным, но в нём слышалась усталость. — Я надеялся, ты придёшь.
Я села напротив, кладя блокнот на стол между нами, как щит.
— У меня есть вопросы, — сказала я официально.
— Предполагал, что будут, — он откинулся на спинку стула. — Задавай. На все, кроме одного — имени того, кто сделал меня таким. Это не моя тайна.
Я открыла блокнот.
— Физиология. Солнце?
— Ослабляет. Выжигает силу. Длительное воздействие под прямыми лучами... болезненно и в конечном счёте фатально. Но не мгновенно. Я не вспыхну, как в кино. Просто... высохну, как старый пергамент.
— Серебро?
— Яд. Нарушает связь между сознанием и телом. Как паралич. В высоких концентрациях — смерть.
— Чеснок, святая вода, кресты?
— Сила веры. Если человек верит, что это повредит мне, его психическая энергия может причинить... дискомфорт. Как ожог. Но сам по себе чеснок просто пахнет отвратительно.
Он отвечал чётко, без колебаний, как профессор на лекции. Это помогало. Я делала пометки.
— Диета, — произнесла я следующее слово, не поднимая глаз.
Воцарилась пауза. Я почувствовала, как напряжение в воздухе возросло.
— Кровь, — сказал он тихо. — Жизненная сила. Без неё... слабость, помутнение рассудка, впадение в оцепенение. Но я не убиваю. Я никогда не убивал для пропитания. Существуют... договорённости. Добровольные доноры. Медицинские банки крови, что в наше время значительно упрощает дело. — Он посмотрел на меня. — Последний раз я пил прямо из источника... больше пятидесяти лет назад. И это была женщина, которая сама искала такого опыта. Я не охотник, Ирэн. Я — затворник, который научился выживать, не причиняя зла.
Я поверила ему. Не знаю почему. Может, из-за боли в его голосе. Может, из-за того, как он сказал «затворник».
— Почему ты показал мне всё это? — спросила я, наконец поднимая глаза.
— Потому что ты была права, — он облокотился на стол, сближаясь. — Ты сказала, что ищешь не Минотавра, а выход из лабиринта. Я.. я и есть лабиринт, Ирэн. И я устал в нём блуждать один. Ты вошла, и что-то... дрогнуло. В ритуале. Такое случается впервые. Я должен был узнать, что это значит. Даже если это означало напугать тебя до смерти.
— Я не напугана, — сказала я, и это была почти правда. Страх отступил, уступив место чему-то огромному и неизведанному. — Я… ошеломлена.
— Это честно, — он позволил себе лёгкую, усталую улыбку. — Ирэн, впереди Новый год. В этом замке будет бал. Люди, свет, шум. — Он помолчал. — Я хочу спросить тебя... останешься ли ты? Не как пленница. Как... свидетель. Как тот, кто знает. Чтобы посмотреть, как выглядит моя маска со стороны. И чтобы решить, хочешь ли ты видеть, что под ней.
Новогодний бал. Праздник жизни, света, надежды. А он, существо ночи, собирался его устраивать. И приглашал меня — не как даму сердца, а как соучастника своей многовековой лжи перед миром. Это был ещё более интимный жест, чем откровение в пещере.
— А если я решу уехать? — проверила я его.
Он закрыл глаза на мгновение, будто представляя себе эту картину.
— Тогда я дам тебе все материалы, какие ты захочешь. Обеспечу финансирование твоих дальнейших исследований где угодно. И попрошу только об одном — хранить мою тайну. Не для моей безопасности. Для безопасности тех, кто здесь служит, кто зависит от этого места. И для... твоего же спокойствия. Знание привлекает внимание не только учёных.
Он думал не только о себе. Это трогало.
— Мне нужно время, — сказала я.
— У тебя оно есть. До бала. До Нового года.
Он встал и подошёл к одному из шкафов, достал старую, большую книгу в кожаном переплёте.
— А пока... вот. Мой личный дневник. Первые сто лет. Там нет сенсаций. Только скука, тоска и попытки понять, что со мной произошло. Если хочешь... прочти. Чтобы увидеть монстра не в момент силы, а в момент его самого жалкого и человечного состояния.
Он положил книгу передо мной. Это был акт невероятного доверия. Я прикоснулась к потёртой коже.
— Спасибо, — прошептала я.
Он кивнул и направился к выходу. У двери обернулся.
— И, Ирэн? Не читай на солнце. Чернила... выцвели.
Он ушёл. Я осталась одна с его дневником, с блокнотом, заполненным вопросами о нежити, и с диким, непонятным чувством в груди, которое было совсем не похоже на страх. Оно было похоже на предвкушение. Предвкушение нового, тёмного, невероятного приключения.
И на острое, почти болезненное любопытство — не к легенде, а к тому, кто её пил, жил и страдал триста семьдесят четыре года.
Я открыла первую страницу дневника. Потёртые чернила, красивый, старомодный почерк. Первая запись: «Сегодня я окончательно понял, что никогда больше не увижу закат. Только рассветы. И каждый из них отнимает у меня часть сил. Я ненавижу рассветы...»
Я читала, и по щеке скатилась слеза. Не от жалости. От причастности. Я прикоснулась к тайне. И тайна, оказалось, была бесконечно одинокой и печальной. И от этого — ещё более манящей.
Глава 12.
ИРЭН
Я просидела с его дневником до глубоких сумерек. Библиотека погрузилась в мягкий мрак, но я не зажгла свет. Слова на страницах светились своим собственным, призрачным светом в моём сознании.
Это была не хроника вампира-убийцы. Это была исповедь человека, который медленно терял себя. Первые записи были полны отчаяния и физиологических наблюдений: «Теплая кровь оленя вызывает рвоту. Только человеческая... утоляет. Господи, что со мной?»; «Зеркало не отражает. Я поднес к нему свечу — только пламя, парящее в пустоте. Я плакал, но слёз не было.»
Потом пришло время экспериментов и попыток адаптации. Он описывал, как учился контролировать голод, как нашел первого «добровольца» — солдата, умирающего от ран, который в обмен на «быстрый конец» отдал ему свою кровь. Была в этих записях леденящая, отстранённая нежность: «Он улыбался, когда терял сознание. Говорил, что не больно. Я надеюсь, он не лгал.»
Сердцем дневника, его самой потрёпанной частью, была история об Эльзе. Он писал о ней не как о жертве, а как о надежде. «Она из рода хранителей. Знает старые легенды. Говорит, что моя кровь "поёт печальную песню". В её присутствии голод... отступает. Заменяется чем-то иным. Тоской по теплу?» Записи становились лиричнее, человечнее. А потом — резкий, размазанный кляксой переход. «ОНА УМЕРЛА. НЕ ОТ УКУСА. ОТ СТРАХА. ЕЁ СЕРДЦЕ РАЗОРВАЛОСЬ МЕЖДУ ДОВЕРИЕМ КО МНЕ И УЖАСОМ ПЕРЕД ТЕМ, ЧТО Я ЕСТЬ. Я ЕЁ УБИЛ. НЕ КЛЫКАМИ. СВОЕЙ СУТЬЮ.»
После этого тон дневника изменился навсегда. Появилась та самая ледяная, отточенная веками сдержанность, которую я видела в нём в первые дни. Он больше не искал «истинную пару». Он строил свою крепость-тюрьму, коллекционировал книги как последнюю нить к человечеству, создавал фонд — чтобы хоть как-то оправдать своё вечное существование в глазах мира.
Я закрыла последнюю страницу, чувствуя себя так, будто прожила несколько жизней. И всё это время за окном шла обычная, предновогодняя жизнь замка. Доносились звуки: скрип тележек с припасами, отдалённые голоса слуг, украшавших холлы гирляндами. Мир продолжался, солнечный и наивный, в то время как я держала в руках историю вечной ночи.
Когда я наконец поднялась, у меня затекли ноги. В коридорах уже горели огни. Я шла к себе, но ноги сами понесли меня в сторону бального зала. Дверь была приоткрыта. Я заглянула внутрь.
Зал преображался. Слуги на высоких стремянках развешивали на стенах венки из еловых лап, шишек и алых лент. В центре устанавливали огромную, почти до потолка, рождественскую елку. Воздух пах хвоей, воском и свежей полиролью. И посреди этого хаоса, отдавая тихие, чёткие распоряжения, стоял он.
Калеб.
Он был в обычных брюках и свитере, но держался с невозмутимым достоинством капитана на мостике корабля. Он указывал, куда поставить большой серебряный подсвечник, поправлял угол гирлянды. Видеть его таким — практичным, мирским, погружённым в бытовые мелочи — было сюрреалистично после прочитанного. Это была его маска. Искусно вылепленная, идеально подогнанная маска хозяина поместья. Но теперь я видела трещины. Видела, как его взгляд на мгновение теряется, глядя на пламя свечи, как будто вспоминая что-то недоступное. Видела, как его пальцы, поправляя ленту, касались её с такой осторожностью, будто боялись испортить хрупкую иллюзию праздника.
Он почувствовал мой взгляд. Повернулся. Наши глаза встретились через полупустой зал. На его лице не было удивления. Было что-то вроде усталой готовности. Он что-то сказал слуге и направился ко мне.
Я не убежала. Стояла, прислонившись к косяку, чувствуя, как подступает странная смесь благоговения и жалости.
— Ты прочитала, — констатировал он, не задавая вопроса.
— Да.
— И теперь видишь призрака за каждым жестом, — сказал он с лёгкой горечью.
— Нет, — возразила я. — Теперь я вижу... архитектора. Того, кто построил эту прекрасную, печальную сцену и вынужден каждый вечер играть в ней главную роль.
Он замер, его глаза сузились.
— Ты понимаешь больше, чем следовало бы.
— Это моя работа. Понимать.
Он посмотрел на суетящихся слуг, потом снова на меня.
— Пройдёмся? Здесь... неудобно.
Мы вышли в зимний сад — застеклённую галерею вдоль внутреннего двора. Здесь было тихо, прохладно и пахло влажной землёй и зимующими растениями. Луна, почти полная, серебрила снег за стеклами.
— Завтра начнут прибывать гости, — сказал он, глядя в ночь. — Будет шумно. Ты уверена, что хочешь остаться на этот... спектакль?
— Я хочу понять, как ты это делаешь, — призналась я. — Как ты живёшь среди них, не выдавая себя.
— Практика. Много практики. И вечная бдительность. Никогда не есть при людях. Избегать фотографий. Никогда не появляться на одном и том же мероприятии с одним и тем же внешним видом с разницей менее чем в десять-пятнадцать лет. Иметь безупречную легенду и безупречных людей, которые её поддерживают. Как Лакти.
— Она знает с самого начала?
— С самого начала её службы здесь. Её бабушка служила моей «матери». Такой вот семейный контракт. — Он повернулся ко мне. — Ты всё ещё можешь уйти, Ирэн. До того, как поднимется занавес. Это будет проще.
— А тебе будет проще? — спросила я прямо.
Он отвернулся, его челюсть напряглась.
— Нет. Но это не имеет значения.
— Имеет, — настаивала я. Я сделала шаг ближе, нарушая дистанцию. Теперь я чувствовала исходящий от него холодок, но он больше не пугал. Он был частью его, как запах старых книг. — Ты показал мне свою самую большую тайну. Ты доверил мне свою историю. Самую печальную её часть. Почему?
Он обернулся так резко, что я отпрянула. В его глазах вспыхнула та самая древняя, дикая сила, что я видела в пещере.
— Потому что я устал быть монстром в собственной истории! — вырвалось у него, голос был низким, полным сдерживаемой ярости. — Потому что, когда ты смотрела на меня там, в пещере, я видел в твоих глазах не ужас, а понимание! А когда ты читала мой дневник... я чувствовал, как ты переворачиваешь страницы. Здесь. — Он ударил себя кулаком в грудь. — Я чувствовал твою боль за того мальчика, которым я был. Твою ярость за Эльзу. Это... этого не было никогда. Никто никогда не чувствовал со мной.
Он тяжело дышал, хотя ему не нужно было дышать. Это был чисто эмоциональный жест.
— И теперь, — продолжил он тише, — теперь я боюсь, что это лишь иллюзия. Что твой научный ум просто сочувствует объекту исследования. А когда новизна пройдёт, ты увидишь лишь чудовище. И уйдёшь. И я останусь с этим... с этим эхом твоего сочувствия, которое будет мучить меня хуже, чем любой голод.
Его признание обрушилось на меня всей своей тяжестью. Он не просто открылся. Он немного, но привязался. И боялся этой привязанности, как огня. И я… а что я чувствовала? Не сочувствие учёного. Что-то гораздо более личное, тёплое и опасное. Что-то, что заставило меня протянуть руку и коснуться его руки, лежащей на каменном парапете.
Он вздрогнул, как от ожога. Его кожа была холодной, как мрамор зимней статуи.
— Я не знаю, что будет дальше, — сказала я честно, глядя на наши руки — его бледную, мою живую, розовую от холода. — Но я знаю, что не хочу уходить. Не сейчас. Не когда я только начала... видеть тебя.
Он перевернул ладонь и сжал мои пальцы. Его хватка была осторожной, но в ней чувствовалась стальная сила. И потребность.
— Тогда оставайся, — прошептал он. — Останься на бал. Будь моими глазами среди них. Скажи мне потом... казался ли я им живым.
Это была просьба. Мольба существа, веками наблюдавшего за людьми со стороны, желавшего знать, удаётся ли мимикрия.
— Хорошо, — кивнула я. — Но мне понадобится платье. И.. инструктаж. Чтобы не сказать чего-то лишнего.
Уголки его губ дрогнули.
— Лакти уже занимается платьем. А инструктаж... — он притянул мою руку чуть ближе, и его лицо оказалось в сантиметрах от моего. Его дыхание было прохладным на моей коже. — Главное правило: никогда не оставайся со мной наедине при них. Ты — приглашённый исследователь, увлечённый архивами. Не более. Никаких намёков на... какую-либо близость. Это привлечёт ненужное внимание. Опасное внимание.
— От кого? — спросила я, замирая.
— От любопытных, — уклончиво ответил он, но его взгляд стал острым. — Мир полон охотников за сенсациями. А ты... теперь ходячая сенсация, Ирэн. Для тех, кто знает, как смотреть.
Он отпустил мою руку, словно вспомнив о чем-то.
— И ещё одно. Завтра... появится один старый... деловой партнёр. Лазар. Будь с ним особенно осторожна. Не оставайся с ним наедине. Не принимай от него напитков. И если он спросит о пещере, о твоих исследованиях... говори общие фразы. Он проницателен. Очень.
В его голосе прозвучала тревога, которой не было даже когда он рассказывал о солнце. Лазар. Имя звучало как предостережение.
— Он тоже... как ты? — спросила я, хотя уже знала ответ.
— Да. Но старше. И с другим... взглядом на наше существование. — Калеб посмотрел на вид из большого окна зала. — Он считает людей стадом. Игрушками. И не поймёт, почему я тебе всё показал. Это сделает тебя в его глазах особенно интересной.
Страх, на мгновение отступивший, вернулся ледяной волной. Но рядом с ним возникло и новое чувство — решимость. Если он ввёл меня в свой мир, то я должна научиться в нём выживать. Не как жертва. Как... союзник.
— Я буду осторожна, — пообещала я.
Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на гордость.
— Тогда иди отдыхать. Завтра будет... насыщенный день.
Я пошла к себе, ощущая на своей руке след его холодных пальцев. Шла по освещённому, празднично украшенному коридору, а в голове у меня звучали слова из его дневника, стоны прошлого, и накладывались на них образы будущего: бальный зал, толпа незнакомцев, и среди них — он, в своей безупречной маске. И я — единственная, кто знает, что под ней. Единственная, кто видел архитектора этой маски, его боль, его одиночество.
И где-то в тени этого будущего маячила новая угроза — имя Лазар. Охотник, для которого я могла стать новой, увлекательной дичью.
Я закрыла дверь своей комнаты и прислонилась к ней. Сердце билось часто-часто. Но это был не страх. Это было возбуждение. Я стояла на пороге не просто нового года. Я стояла на пороге новой, немыслимой жизни. И несмотря на все опасности, я не хотела отступать. Потому что в центре этой новой жизни был он. Калеб. Не легенда. Не монстр. А, возможно, нечто большее.
Глава 13.
КАЛЕБ
Бал. Вечное проклятие и необходимость. Ежегодная демонстрация того, что Калеб Вейн — живой, дышащий, светский человек. Но в этот раз всё иначе. В этом году среди сверкающих огней и пустого смеха будет она. Ирэн. С её знанием. С её взглядом, который видит сквозь маску.
Каждый её шаг по замку отзывается во мне слабым, но настойчивым эхом. Я чувствую её волнение, когда портниха приносит платье. Чувствую её любопытство, когда она изучает программу бала, которую я составил с убийственной скукой десятилетия назад. Она — живой нерв в моём омертвевшем теле. И это одновременно мучительно и прекрасно.
Но сегодня я не могу позволить себе роскошь чувствовать. Сегодня я должен быть стратегом. Письмо от Лазара лежало в потайном ящике моего стола, словно скорпион. Он приедет. Не из любопытства. Чтобы проверить слухи, проверить меня, дать оценку. Он всегда считал меня слабым, излишне сентиментальным. И появление Ирэн, этой юной учёной с её «поющей кровью», станет для него подтверждением догадок.
Мне нужно её защитить. Но как? Спрятать — значит разжечь его охотничий инстинкт. Выставить напоказ — подвергнуть плотоядному ядовитому вниманию. Остаётся только контролировать ситуацию. Окружить её невидимым барьером из условностей и моих указаний.
Я вызвал к себе Лакти. Она вошла, её поза была выправлена годами дисциплины и знания.
— Всё готово, хозяин, — доложила она. — Повара приступили, цветы доставлены, оркестр подтвержден.
— Хорошо. Мисс Ирэн... её платье?
— Готово. Тёмно-изумрудный бархат, серебряная вышивка. Цвет, который вы указали. Оно... подчеркнёт её глаза. И контрастирует с рыжими волосами гостей, — добавила она с едва уловимой усмешкой. Лакти всегда понимала больше, чем говорила.
— Идеально. — Я подошёл к шкатулке на камине и открыл её. Внутри на чёрном бархате лежало ожерелье — старинная работа, серебряная нить с подвеской из тёмного, почти чёрного янтаря, в котором был заключён крошечный, идеально вписавшийся шиповник. — Отдайте это ей. Скажите, что это часть... образа исследователя. Артефакт из моей коллекции.
Лакти взяла шкатулку. Её взгляд стал острее.
— Янтарь... и серебро. Защита?
— Наблюдение, — поправил я. — Серебро не причинит вреда, если его носит человек. Но любой наш сородич... почувствует его. Он будет знать, что она под защитой. Или, по крайней мере, под наблюдением. А янтарь... он хранит тепло. Жизнь. Пусть это напоминает ей о солнце, которого она лишилась, войдя в мою ночь.
Лакти кивнула, понимающе.
— А если господин Лазар спросит об этом украшении?
— Скажете, что это моя прихоть. Что я люблю окружать себя красивыми, старинными вещами. — Я повернулся к окну. — И, Лакти... удвойте бдительность среди слуг. Если кто-то проявит нездоровый интерес к Мисс Ирэн, доложите немедленно. Особенно если вопросы будут о.. её крови, состоянии здоровья.
— Слушаюсь, хозяин.
Она вышла. Я остался один. За окном начинало смеркаться. Моя стихия приближалась, но в этот раз я ждал её не с обычной апатией, а с холодным, цепким страхом. Страхом не за себя. За неё.
Я закрыл глаза и позволил себе на мгновение почувствовать её. Тонкую нить связи, протянутую от моего сознания к её живому, пылающему очагу. Она была в своей комнате. Волновалась. Но под волнением — тлел уголёк твёрдой решимости. Она готовилась к битве, даже не зная истинных правил войны.
«Держись, Ирэн, — прошептал я в тишину кабинета. — Держись ради того света, что несёшь в себе. И, прошу, не дай моей тьме его поглотить».
---
ИРЭН
В моей комнате царило лёгкое безумие. На кровати лежало платье. Не просто платье — произведение искусства. Глубокий изумрудный бархат, который на свету отливал тёмным малахитом. Корсет, расшитый серебряными нитями в виде замысловатых, похожих на руны, узоров. Длинные рукава, обтягивающие до локтя, потом расширяющиеся в мягкие волны. Оно было одновременно строгим и сказочно красивым.
— Цвет выбран хозяином лично, — сухо заметила госпожа Лакти, наблюдая, как я осторожно касаюсь ткани.
— Он сказал, что это цвет зимнего леса в сумерках. И что он должен подходить к вашим глазам.
Мои щёки вспыхнули. Он думал о цвете моих глаз, выбирая платье? Это было... слишком лично. Слишком внимательно.
В этот момент Лакти протянула мне небольшую шкатулку из тёмного дерева.
— И это. От хозяина. Для завершения образа.
Я открыла её. На чёрном бархате лежало ожерелье. Тонкая серебряная цепь и подвеска — тёмный, почти чёрный камень, внутри которого, будто в ледяной ловушке, застыла крошечная алая ягода шиповника. Это было потрясающе и.. странно знакомо. Я где-то видела этот символ.
— Что это? — спросила я.
— Старинное украшение из коллекции хозяина. Янтарь с включением. Он сказал, что это... талисман для путника в тёмном лесу. Чтобы помнил о жизни и свете.
Я взяла ожерелье. Серебро было прохладным. Янтарь — тёплым, как будто в нём и правда сохранилась капелька солнца. Когда я надела его, подвеска легла точно в ложбинку между ключицами, будто всегда там и была.
