Возлюбленная итальянской мафии

Я медленно опустил пистолет.

— Ты права, — сказал я громко, так, чтобы слышали все. — Его кровь осквернит этот красивый пол.

Я повернулся к Витторио.

— Убери его. Пусть исчезнет. Чтобы никто и никогда не нашел ни единого клочка.

Витторио кивнул, и двое моих людей подхватили скулящего Антонио и потащили прочь.

Я обернулся к оставшимся капо, которые смотрели на эту сцену с новым, леденящим страхом.

— Завтра в десять утра все в моем кабинете. Обсудим… реструктуризацию бизнеса. А теперь… — мой взгляд скользнул по их бледным лицам, — идите. Наслаждайтесь вечером.

Они почти бегом покинули террасу.

Мы остались одни. Я, Кьяра и мои верные солдаты, стоящие в почтительном отдалении. Шум прибоя снова заполнил тишину.

Я повернулся к Кьяре. Она все еще держала мою руку. Ее лицо было серьезным.

— Доволен? — спросила она тихо. — Ты показал мне, кто ты.

— Я показал тебе лишь верхушку айсберга, amore mio, — я притянул ее к себе, чувствуя, как ее тело напряглось, а потом обмякло. — Но это только начало. Теперь ты часть этого. Часть меня.

Она не ответила. Она просто смотрела на виллу, на море, на этот мир, который теперь принадлежал ей так же, как и мне. Мир роскоши, власти и нескончаемой крови.

И в ее глазах я видел не ужас, а принятие. Страшное, неизбежное принятие.

Она была моей. Не просто телом. Теперь — и душой. И вместе мы должны были править этим адом или сгореть в нем.

Я обнял ее за плечи и повел в дом. В мой дом. В нашу новую, проклятую, общую жизнь.

Глава 7. 18+

КЬЯРА

Вилла была не просто домом. Это был монумент. Власти. Богатству. Беспощадности. Мраморные полы, холодные, как лед, даже сквозь тонкую подошву моих туфель, которые мне почтительно подала молчаливая служанка. Фрески на потолках, изображающие сцены из мифологии, где боги карали смертных. Массивная, темная мебель, казалось, впитывала в себя шепоты и крики, звучавшие здесь за долгие годы.

Меня провели в спальню. Не в его спальню. В «мою». Комнату, достойную принцессы или, скорее, дорогой наложницы. Шелк, бархат, позолота. Огромная кровать с балдахином. Вид на бесконечное, черное как чернила море. Дверь закрылась за мной с тихим, но окончательным щелчком.

Я стояла посреди этой роскоши, дрожа, как осиновый лист. Адреналин, который держал меня на ногах все это время, ушел, оставив после себя леденящую пустоту и осознание того, что я натворила. Я видела, как он калечит человека. Слышала хруст кости. Видела кровь. И я… я не отвернулась. Я вмешалась. Сказала «не надо», но не из жалости. Из холодного расчета. Чтобы его смерть была не спектаклем, а частным делом. Я стала соучастницей.

Дверь открылась без стука. Вошел Лучо. Он скинул одну полоску окровавленного бинта и теперь был босой и без верха, его повязка на боку была свежей, но я знала, что под ней — воспаленная, злая рана. Он был похож на римского императора после битвы — уставшего, но удовлетворенного, весь в ссадинах, пыли и чужой крови.

Он остановился напротив меня, его глаза пылали в полумраке комнаты, освещенной только светом луны из окна.

— Ну? — его голос был хриплым. — Говори. Выскажи все, что думаешь. Кричи. Плюнь мне в лицо.

Я сжала кулаки. Во мне боролись страх, отвращение и то самое проклятое влечение, которое привело меня сюда.

— Я думаю… что ты чудовище.

Он усмехнулся, коротко и беззвучно.

— Это не новость. Дальше.

— Я думаю, что ты наслаждался этим. Его страхом. Его болью.

— Наслаждался? — он сделал шаг ко мне. — Нет. Я… утолял жажду. Жажду справедливости. В моем мире это единственная валюта, которая имеет значение. Ты либо наносишь удар первым, либо становишься мишенью.

— А я? — мой голос дрогнул. — Я стала мишенью, когда спасла тебя?

— Нет. — Он был уже совсем близко. Я чувствовала тепло его кожи, запах пороха, крови и его собственный, дикий, возбуждающий запах. — Ты стала сокровищем. И сокровища прячут в самых надежных сейфах. Самых красивых. — Он провел рукой по шелковому покрывалу на кровати.

— Это клетка, — прошептала я.

— Золотая клетка, — поправил он. — С бассейном, видом на море и мной в придачу. Многие бы убивали за такое место.

Его рука поднялась, и он коснулся моего лица. Его пальцы были грубыми, но прикосновение — почти нежным.

— Ты дрожишь.

— Я ненавижу тебя за то, что ты сделал. За то, что ты заставил меня видеть это.

— Врешь, — его губы оказались в сантиметре от моих. Его дыхание обжигало. — Ты ненавидишь себя. За то, что не испугалась, что осталась смотреть. За то, что твое тело отвечает мне сейчас, даже когда твой разум в ужасе.

Он был прав. Предательское тепло разливалось по моему животу. Мое сердце билось не только от страха. Его близость, его грубая, животная сила, его абсолютная, безраздельная власть — все это было афродизиаком, сильнее которого я не знала.

— Я не хочу этого, — выдохнула я, но это была молитва, а не отказ.

— Хочешь, — он прошипел это слово прямо мне в губы. — Ты хочешь этого с той самой минуты, как перевязала мои раны. Ты хочешь прикоснуться к запретному. Почувствовать опасность на вкус. Ты хочешь меня, Кьяра. Так же отчаянно, как я хочу тебя.

И он поцеловал меня.

Это не был поцелуй, как в сарае — яростный и требовательный. Этот поцелуй был медленным, глубоким, почти… исследовательским. Он пил меня, как дорогое вино, смакуя каждый оттенок моего страха, моего отвращения, моего желания. Его язык скользнул между моих губ, влажный и горячий, заявляя права на каждую частичку моего рта.

Он вкушал меня, изучал, и я отвечала ему с той же дикой жаждой, впиваясь пальцами в его волосы, притягивая его ближе, чувствуя, как твердые мускулы его спины играют под моими ладонями.

Его руки скользнули под мою простую футболку, и я вздрогнула от контраста его шершавых ладоней и нежной кожи. Он медленно, сантиметр за сантиметром, приподнял ткань, и его пальцы провели по моему животу, заставив все мое тело содрогнуться в предвкушении. Он сорвал с меня футболку, и его взгляд, тяжелый и горячий, скользнул по моей груди.

— Così bella, — прошептал он хрипло. Так прекрасна.

Он наклонился, и его губы обхватили один сосок, а пальцы — другой. Я вскрикнула, выгибаясь под ним, чувствуя, как волна жгучего удовольствия разливается от его прикосновений прямо к самому ядру моей сущности. Он не просто ласкал меня. Он покорял. Его язык вырисовывал мокрые круги на моей коже, его зубы слегка покусывали нежную плоть, заставляя меня стонать и ерзать по шелку простыней.

— Я покажу тебе, что значит настоящая власть, — прошептал он, спускаясь ниже, оставляя влажный, горячий след по моему животу. — Не та, что на улицах, а та, что здесь. Между мужчиной и женщиной.

Он снял с меня джинсы и белье одним ловким движением, и я осталась полностью обнаженной перед ним под его пылающим взглядом. Он встал на колени между моих ног, и его руки обхватили мои бедра, крепко, почти больно.

— Скажи «нет», — бросил он вызов, его глаза пылали в темноте. — Скажи это, и я остановлюсь. Я дам тебе все, что захочешь. Отдельные покои. Деньги. Свободу. Одно слово.

Я смотрела на него. На этого человека, который был всем, чего я боялась, и всем, чего я желала. Он предлагал мне выход. Но это был выход из его жизни. И я поняла, что не хочу уходить. Я хотела нырнуть в эту тьму с головой.

— Нет, — прошептала я.

На его лице на мгновение мелькнула боль, но я продолжила, цепляясь взглядом за его:

— Не останавливайся.

Его лицо преобразилось. Осознание, облегчение, дикая, всепоглощающая страсть. Он опустил голову между моих ног, и его язык коснулся самого сокровенного места. Я закричала, впиваясь пальцами в шелк простыней. Это была не просто ласка. Это было посвящение. Его язык был огнем и бархатом, он знал точно, как двигаться, как нажимать, чтобы каждая нервная окончание в моем теле взорвалась фейерверком наслаждения. Он пил мою сущность, его губы и язык доводили меня до грани безумия, до той тонкой черты, где боль и удовольствие становились единым целым.

— Лучо… — стонала я, уже не в силах выносить это бесконечное, сладкое мучение. — Ti prego… Прошу…

Он поднялся надо мной, его глаза были почти черными от желания. Он вошел в меня одним медленным, неумолимым движением, заполняя меня всю, вытесняя весь воздух, все мысли. Я обвила его ногами, впиваясь пятками в его ягодицы, притягивая его глубже, требуя больше. Он начал двигаться, и это был не просто секс. Это был танец. Грубый, чувственный, полный ярости и нежности одновременно.

Его губы нашли мои в поцелуе, глубоком и влажном, пока наши тела сливались в одном ритме. Он шептал мне на ухо на итальянском — то грубые, похабные слова, от которых горели щеки, то нежные признания, от которых сжималось сердце.

— Sei tutto per me… Ты все для меня… La mia ossessione… Мое наваждение…

Его руки держали меня, то сжимая бедра так, что должны были остаться синяки, то нежно переплетая пальцы с моими. Я отвечала ему с той же страстью, впиваясь ногтями в его спину, целуя его шрамы, принимая всю его боль, всю его ярость, всю его одержимость.

Мы достигли пика вместе, в оглушительной тишине, нарушаемой только нашими сдавленными криками и шумом прибоя за окном. Это было не взрыв, а медленное, бесконечное падение в бездну, где не было ни страха, ни прошлого, ни будущего. Только мы. Только это.

Я плакала. Тихие, бессильные слезы стекали по вискам, впитываясь в подушку. От стыда. От наслаждения. От осознания того, что я потеряла себя и нашла нечто новое, темное и пугающее, в его объятиях.

Он лежал рядом, тяжело дыша, его рука лежала на моем животе, влажная от пота.

— Sei mia, — прошептал он, его губы коснулись моего плеча.

Ты моя. — Навсегда.

И на этот раз я не стала спорить. Потому что это была правда. Я была его. Его одержимостью. Его искуплением. Его самой ценной контрабандой, которую он вывез из того старого мира в этот новый, полный ужаса и красоты.

Утром я проснулась от звука шагов за дверью. Я потянулась к его стороне кровати, но она была пуста и холодна. На подушке лежала записка, нацарапанная его уверенным почерком:

«Дела. Витторио проведет тебя по дому. Никуда не выходи без охраны. Твоя жизнь теперь дороже всего золота в этом доме. Л.»

И ниже, уже другим почерком, будто добавлено в порыве:

«Твое спящее лицо утром — самое прекрасное, что я видел за последние десять лет.»

Я сжала записку в руке и подошла к окну. Внизу расстилался идеальный сад, за ним — бесконечное синее море. Красивая, просторная, роскошная тюрьма.

И я поняла, что самые прочные цепи — не из железа. Они из страсти, одержимости и той темной, запретной связи, что навеки связала меня с Лучо Росси. Я была его пленницей. И по какому-то ужасному, извращенному стечению обстоятельств, я не хотела свободы.

Я хотела его.

Глава 8.

ЛУЧО

Кабинет пах старым деревом, дорогим коньяком и властью. Моя власть. Я сидел в кресле за массивным дубовым столом, который когда-то принадлежал моему отцу. Передо мной, выстроившись в ряд, стояли мои капо. Те самые, что несколько дней назад пировали с Антонио. Воздух был густым от невысказанного страха.

— Cazzo, — тихо выругался я, разглядывая отчет о «пропавшей» партии оружия, которая должна была уйти неаполитанцам. — Объясните мне, stronzi, как так вышло, что два грузовика с моим добром испарились с радаров между Реджо и Салерно? Или вы все тут решили, что раз Антонио выебывался, то и вам можно расслабить жопы?

Они молчали, потупив взгляды. Витторио стоял у камина, его лицо было невозмутимо, но я видел, как напряжены его пальцы, сжимающие стакан.

— Это работа крота, дон Лучо, — наконец сказал старый Риккардо, самый осторожный из них. — Кто-то из своих. Тот, кто знал маршрут и время.

— Grazie al cazzo, капитан очевидность! — я ударил кулаком по столу, заставив их всех вздрогнуть. — Вопрос в том, КТО? Кто этот figlio di puttana, у которого хватило яиц вести двойную игру даже сейчас, когда я вернулся?

Я встал и медленно прошелся за их спинами, чувствуя, как они напрягаются.

— Антонио был болваном. Жадным и амбициозным. Но он работал не один. У него был кто-то умнее. Кто-то, кто остался в тени. И этот кто-то… все еще здесь.

Я остановился за спиной у Марко, того самого, чей брат сидел в тюрьме.

— Марко. Твой брат. Как его дела в заключении? Получает ли он мои… передачи?

Марко побледнел.

— Д-да, дон Лучо. Он очень благодарен.

— Рад это слышать. Было бы ужасно, если бы с ним что-то случилось. Например, если бы он внезапно решил повеситься на простынях. Такое случается в тюрьмах, правда?

Я видел, как капли пота выступили у него на висках. Я двинулся дальше, к Энрико, тому самому, с дочерью.

— Энрико. Твоя маленькая Беатриче. Она, кажется, вчера получила высший балл на школьном конкурсе рисования. Complimenti. Талантливая девочка. Жаль, что мир так опасен для талантливых детей.

Энрико сглотнул, его глаза умоляли о пощаде. Хорошо. Страх работал. Но было ясно — ни один из них не был тем кротом. Они были мелкими шавками, дрожащими за свою шкуру и свои семьи. Предатель был хитрее.

— У вас есть 24 часа, — сказал я, возвращаясь на свое место. — Чтобы найти эту суку, которая сливает информацию. Или я начну чистить ряды. Начинаю с ваших семей. Понятно?

Они закивали, бормоча согласие, и почти побежали из кабинета.

Когда дверь закрылась, Витторио тяжело вздохнул.

— Жестко, дон Лучо.

— Мир жесток, Витторио. Cazzo, ты знаешь это лучше меня. Если я дам слабину, они сожрут меня, как падальщики. — Я налил себе коньяку и сделал большой глоток. Жидкость обожгла горло. — Что с ней?

— Синьорина Кьяра? Она завтракает в восточном патио. Капитан Франко и его люди присматривают за ней.

— Хорошо. — Я посмотрел в окно, на море. Ее образ встал перед глазами — растрепанные волосы на шелковой подушке, ее губы, распухшие от поцелуев, ее глаза, полные ужаса и принятия. Mia pazza, bellissima ragazza. Моя сумасшедшая, прекрасная девушка. Мысль о том, что этот крот, эта тень, может представлять угрозу для нее, заставляла мою кровь стыть в жилах. — Удвой охрану. Вокруг нее. Никто не должен подходить к ней без моего личного разрешения. Никто.

— Считайте, что сделано.

— И, Витторио… — я повернулся к нему. — Найди этого ублюдка. Я хочу его имя. Живым или мертвым. Но предпочтительно живым. Я хочу поговорить с ним лично.

В его глазах мелькнуло что-то — тень, которую я не смог прочитать.

— Как прикажете, дон Лучо.

Он вышел, оставив меня наедине с моими мыслями и раной в боку, которая ныла, напоминая о лесе, о предательстве и о женщине, которая все изменила.

---

КЬЯРА

Завтрак был изысканным. Свежевыжатый сок, идеальная фокачча, фрукты, которые выглядели слишком идеально, чтобы быть настоящими.

Я сидела под зонтиком в маленьком внутреннем дворике, залитом утренним солнцем, и пыталась заставить себя есть. Но каждый кусок вставал в горле комом.

Роскошь давила. Молчаливые служанки, появляющиеся как тени. Охранники, стоящие неподвижно, как статуи, на всех выходах. Я была центром вселенной, тщательно оберегаемой и абсолютно несвободной.

Из окна кабинета на втором этаже доносились приглушенные крики. Его голос. Грубый, насыщенный яростью. Потом — гробовая тишина. Я содрогнулась, вспомнив вчерашнюю сцену. Кровь. Хруст кости. И его глаза… его глаза, когда он смотрел на меня после этого.

Ко мне подошел Витторио. Его появление было всегда бесшумным, как у змеи.

— Signorina, надеюсь, вы хорошо отдохнули?

— Прекрасно, — солгала я. — Как пленница в пятизвездочном отеле.

Его тонкие губы дрогнули в подобии улыбки.

— Дон Лучо очень… обеспокоен вашей безопасностью. В свете последних событий.

— Каких событий? — спросила я, чувствуя ледяную дрожь.

— Незначительные производственные трудности, — он сделал легкий, успокаивающий жест рукой. — Ничего, что могло бы вас коснуться.

Но его глаза говорили об обратном. Они были настороженными. Я поняла — что-то случилось. Что-то, что заставило Лучо снова ощетиниться.

— Я хочу прогуляться, — сказала я, вставая. — По саду.

— Конечно. Я попрошу кого-нибудь составить вам компанию.

— Я не нуждаюсь в компании. Я нуждаюсь в воздухе.

— К сожалению, signorina, это невозможно. Приказы дона Лучо категоричны.

Я сжала кулаки, чувствуя, как нарастает знакомая ярость. Ярость загнанной в угол птицы.

— Передайте дону Лучо, что его приказы меня душат.

— Он очень занят в данный момент, — Витторио слегка наклонил голову. — Но я обязательно передам ваше… пожелание.

Он удалился, оставив меня с двумя неподвижными охранниками. Я отвернулась и уставилась на розы, цветущие у стены. Они были идеальными. Без единого изъяна. Как и все в этой проклятой вилле. Искусственная, мертвая красота.

Внезапно я заметила движение у края сада. Молодой садовник, может быть, лет двадцати, подрезал кусты. Он был не похож на других слуг — не такой отстраненный, не такой напуганный. Он посмотрел на меня. Прямо. И в его взгляде было не любопытство, а… предупреждение. Он быстро огляделся, а потом, делая вид, что поправляет перчатку, показал мне что-то в ладони.

Маленький, смятый клочок бумаги.

Мое сердце заколотилось. Я медленно, стараясь не привлекать внимания охранников, прошлась к нему, делая вид, что рассматриваю розы.

— Signorina, — тихо сказал он, не глядя на меня. — Attenta. Осторожнее. Здесь не все те, за кого себя выдают.

Он сунул бумажку мне в руку, и его пальцы на мгновение сжали мои. Они были грубыми, в земле. Затем он отвернулся и снова принялся за работу.

Я отошла, сжимая в потной ладони комочек бумаги. У меня перехватывало дыхание. Я зашла за высокую живую изгородь, в уединенный уголок, и развернула записку.

Кривой, торопливый почерк. Всего три слова:

«НЕ ДОВЕРЯЙТЕ ВИТТОРИО. ОН — ЗМЕЯ.»

Мир поплыл у меня перед глазами. Витторио? Его правая рука? Человек, который встречал нас у машины, который смотрел на меня с ледяным презрением? Это он был предателем?

Я скомкала записку и сунула ее в карман, чувствуя, как меня тошнит от страха. Кому верить? Лучо, который был моей тюрьмой и моей страстью? Или этому мальчику-садовнику, который рисковал жизнью, чтобы передать мне эту записку?

Я вышла из-за изгороди и чуть не врезалась в Лучо. Он стоял там, его лицо было мрачным, а глаза — усталыми. Он видел. Видел, как я вышла из укрытия, видел мое испуганное лицо.

— Что случилось? — его голос был резким. — Ты белая как полотно.

— Ничего, — я сглотнула. — Просто… душно.

Он взял меня за подбородок, заставив посмотреть на себя. Его взгляд был пронзительным, как всегда.

— Ты врешь. Я вижу это по твоим глазам. Кто-то напугал тебя? Кто? — Его голос стал тише, но от этого только опаснее.

Я колебалась. Сказать ему? Но если Витторио и правда предатель… он был везде. Он слышал все. Одно мое слово, и жизнь того мальчика будет стоить меньше ничего.

— Я сказала, все в порядке, — повторила я, пытаясь вырваться.

Но его хватка усилилась.

— Ты учишься лгать, amore mio. Плохо учишься. — Он наклонился ближе, его губы почти коснулись моего уха. — Запомни. В этом мире ты доверяешь только мне. Только я не позволю тебе умереть. Все остальные… все остальные — расходный материал. Поняла?

Его слова были ядом и медом одновременно. Они пугали и успокаивали. Он был моим единственным якорем в этом бушующем море лжи.

— Поняла, — прошептала я.

Он отпустил меня и обнял за плечи, прижимая к себе. Я прижалась к его груди, слушая ровный, сильный стук его сердца. Оно билось спокойно. В отличие от моего, которое готово было выпрыгнуть из груди.

Он повел меня обратно в дом, и на пороге я обернулась. Садовник исчез. На его месте был другой человек. А Витторио стоял у входа в кабинет и смотрел на нас. Его лицо было бесстрастным, но его глаза… его холодные, проницательные глаза, казалось, видели прямо сквозь меня.

И я поняла, что игра только началась. Игра, ставкой в которой была не только моя жизнь, но и его. Лучо Росси. Мой тиран. Мой любовник. Мой единственный шанс на выживание в этом мире змей и предателей.

Теперь мне предстояло решить — предупредить его о змее, притаившейся у него за пазухой, или молчать, рискуя всем. Потому что если Витторио и правда был предателем, то одно неверное слово означало смерть. Для нас обоих.

Глава 9.

КЬЯРА

Прошла неделя. Семь дней в золотой клетке. Я научилась отличать шаги служанок от шагов охранников. Научилась скрывать дрожь в руках, когда Витторио смотрел на меня своим ледяным взглядом. Научилась отвечать на ночную страсть Лучо с такой же яростью, заглушая в себе голос разума, который кричал о безумии всего происходящего.

Но была одна вещь, от которой я не могла отгородиться. Одна постоянная, ноющая боль. Мысль о доме. О Фурбо, о Лире, моей кобыле. О всех тех беззащитных существах, которые зависели от меня и которых я бросила.

Однажды ночью, когда Лучо лежал рядом, тяжело дыша после нашего очередного страстного поединка, я не выдержала. Я лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как слезы подступают к горлу.

— Моя лошадь, — прошептала я в темноту. — И собака. Они одни.

Лучо повернулся на бок, его тело излучало тепло.

— Cosa?

— Я сказала, мои животные. В конюшне. Они, наверное, уже умерли от голода и жажды. Или их забрали какие-нибудь бродяги. Я их бросила.

Мой голос дрогнул. Это были не просто животные. Лира была моим спасением после Рима. Ее спокойная сила, ее теплая морда, доверчиво упирающаяся в мое плечо… Фурбо, который всегда встречал меня радостным лаем. Они были последними нитями, связывающими меня с той, старой, нормальной жизнью.

Лучо помолчал. Потом он протянул руку и грубо провел большим пальцем по моей щеке, смахивая предательскую слезу.

— Stronzata. Чушь. Не умрут.

— Как ты знаешь? Ты же был без сознания, когда я нашла тебя! Ты не видел…

— Я знаю, потому что я не кретин, Кьяра! — его голос прозвучал резко, заставив меня вздрогнуть. — Ты думаешь, я такой ублюдок, что позволю твоим проклятым животным умереть и вогнать тебя в депрессию? Cazzo.

Он резко встал с кровати, его силуэт вырисовывался на фоне лунного света из окна.

— На следующее утро после того, как мы уехали, я послал людей. Двоих. Они живут в твоем доме сейчас. Кормят твою собаку, чистят твою лошадь, поливают твои чертовы помидоры. Доволен?

Я села на кровати, не веря своим ушам.

— Ты… что?

— Ты что, оглохла? — он раздраженно провел рукой по волосам. — Я сказал, за ними присматривают. Твой дом под охраной. Никто не тронет ни пылинки в той конюшне. Это тебя успокаивает, Dottoressa? Можешь перестать хныкать?

Я смотрела на него, на этого человека, который мог хладнокровно приказать убить человека, но при этом позаботился о собаке и лошади. Это не укладывалось в голове. В этой заботе было что-то такое… человеческое. Такое, что пробивало броню его жестокости и заставляло мое сердце сжиматься от странной, непозволительной нежности.

— Почему? — выдохнула я. — Зачем тебе это?

Он подошел к кровати и наклонился надо мной, уперев руки в изголовье.

— Потому что они твои. А все, что твое, теперь принадлежит мне. И я не привык терять свое имущество. Даже такое дурацкое, как старая кобыла и дворняга. Понятно?