Возлюбленная итальянской мафии

Глава 1.

ЛУЧО

Мир состоял из трех вещей: свинца, крови и боли.

Свинец жужжал шершнями в летней тосканской листве, разрывая кору столетних кипарисов. Кровь — моя собственная — была липкой и горячей, она сочилась сквозь пальцы, сжимавшие бок, и окрашивала белую рубашку в багровый узор предательства. Боль была всеобъемлющей, огненной волной, с каждой секундой угрожавшей поглотить сознание.

Погоня отрезала меня от моих людей. Один выстрел из-за спины, от Антонио — человека, которому я доверял как брату, — и вот я уже бегу, спотыкаясь, как подраненный зверь, в глушь, где нет ни законов, ни правил, кроме закона силы. А сила из меня утекала вместе с кровью.

Cazzo. Stronzo. Проклятия крутились в голове вязкой кашей. Я, Лучо «Волк» Росси, босс всей Калабрии, бегу по какому-то чертовому лесу, как заяц.

Вот он, итог. Не в роскошном палаццо за стаканом старого граппы, а в грязи, под корнями какого-то поваленного дерева. Я зарылся в сырую, пахнущую гнилью землю, затаив дыхание. Шаги приближались. Голоса. Не мои.

— Он где-то тут. Истекает. Должен быть тут.

— Проверь за тем валуном.

Я сжал холодную рукоять «Беретты». Последний магазин. Два патрона. Хватит, чтобы забрать с собой на тот свет пару ублюдков. Но мысль была горькой. Я не хотел умирать. Не здесь. Не так.

Шаги удалялись. Напряжение чуть отпустило, и волна боли накатила с новой силой. Темнота затягивала края зрения. Нужно было двигаться, найти укрытие. Выжить. Чтобы потом найти Антонио и лично вырвать ему предательское сердце.

Я выполз из укрытия и пополз, почти не видя куда. Лес расступился, и впереди показался свет. Одинокий, желтый, приветливый. Маленький домик с черепичной крышей. Рядом — сарай, откуда доносилось тихое ржание лошади.

Последние силы. Я поднялся, шатаясь, и подошел к двери сарая. Замок был простым. Один удар плечом — и щеколда со скрипом поддалась. Я ввалился внутрь, в теплый, густой воздух, пахнущий сеном, потом животных и… жизнью.

И тут мои ноги подкосились. Пол ушел из-под ног. Я рухнул на солому, и мир поглотила черная, беззвучная пустота.

Последнее, что я почувствовал, прежде чем потерять сознание, — чье-то теплое, мягкое прикосновение к своей шее.

---

КЬЯРА

Тишина в Тоскане — она особенная. Не мертвая, а живая. Она наполнена стрекотом цикад, шепотом листьев и далеким лаем собаки. Я привыкла к этой тишине. Она была моим щитом после всего, что случилось в Риме. После больницы, паники, бегства. Здесь, в своей старой семейной конюшне, которую переоборудовала в небольшую ветеринарную практику, я была в безопасности. Никто не искал здесь простую ветеринаршу.

Я дописывала отчет, когда Фурбо, мой старый пес, зарычал. Не предупреждающе, а скорее с тревогой. Потом из конюшни донесся странный звук — глухой удар, словно упал мешок с зерном.

Сердце екнуло. Лошади? Я схватила фонарь и мощный шприц с успокоительным — на всякий случай.

— Кто тут? — крикнула я, распахивая дверь.

Фонарь выхватил из тьмы пустые стойла, испуганные глаза моей кобылы Лиры и… тело. Мужское тело, лежащее в неестественной позе в дальнем углу, в соломе.

Mamma mia. Грабитель? Пьяный?

Я осторожно подошла ближе, держа шприц наготове. И тут свет фонаря упал на него.

Воздух застрял в легких.

Он был весь в грязи и… в крови. Много крови. Лицо, бледное и напряженное даже в бес сознании, было поразительно красивым. Скульптурным. С резкими чертами, густыми темными бровями и щеткой черных, почти синих волос. Его одежда — дорогая, я поняла это даже с первого взгляда, — была разорвана и испачкана.

Не думай, Кьяра. Действуй. Ветеринарный инстинкт пересилил страх.

Я опустилась на колени рядом с ним, отложив шприц. Два пальца на шею. Пульс… есть. Слабый, нитевидный, но есть. Дыхание поверхностное. Я осторожно приподняла его окровавленную рубашку.

Santa Madonna.

Пулевое ранение. Рваная, ужасная рана. Он истекал кровью.

Паника, холодная и знакомая, сжала горло.

Звони в карабинеры. Сейчас же. Но что-то остановило меня. Его лицо. В нем была не просто боль. В нем была ярость. Даже без сознания его челюсти были сжаты, а брови сдвинуты в выражении такой первобытной, дикой злобы, что мне стало страшно.

А еще… он был невероятно сексуален. Опасно, шокирующе сексуален. Как падающий ангел с обломанными крыльями.

Нет. Нет, Кьяра. Это проблемы. Большие проблемы. Те самые, от которых ты сбежала.

Но он умирал.

Я вскочила на ноги, сердце колотилось как сумасшедшее. Беги. Оставь его. Пусть кто-то другой разберется.

Но я не могла. Потому что я была доктором. Потому что я спасала жизни. Даже те, которые, возможно, не стоило спасать.

Сжав зубы, я побежала в дом за своей старой, но надежной ветеринарной аптечкой. «Ты сумасшедшая, — стучало в висках. — Это убьет тебя».

Возвращаясь, я уже приняла решение. Я не знала, кто он. Но я не позволю ему умереть на своем полу.

Первые несколько часов были адом. Дезинфекция, извлечение пули — слава богу, она прошла навылет, — наложение швов. Он бредил на низком, хриплом итальянском, пересыпанном проклятиями. «Антонио… я убью тебя, сука… Всех… Всех убью…»

Я работала молча, руки дрожали, но были точны. Укол антибиотика, обезболивающее. Когда самое страшное было позади, я откинулась назад, вытирая пот со лба, и только тогда позволила себе разглядеть его как мужчину.

Он был огромным. Даже лежа, было видно, что он высокий, с широкими плечами и мощными руками. Руки убийцы. Или скульптора. На одной из них я разглядела черные контуры татуировки, скрытые под засохшей кровью.

Я принесла воду, смочила тряпку и начала стирать с его лица грязь и кровь. Кожа под ней оказалась смуглой, шероховатой, покрытой легкой щетиной. Его губы, полные и чувственные, были плотно сжаты.

И в этот момент его рука молниеносно рванулась вверх.

Железная хватка сдавила мое запястье с такой силой, что я вскрикнула от боли. Его глаза открылись.

Боже правый. Его глаза.

Они были не просто карими. Они были цветом темного шоколада, старого золота и чистейшего зла. В них не было ни капли слабости, только дикая, животная настороженность и боль, которую он тут же подавил.

— Кто ты? — его голос был низким, хриплым, как скрип гравия по стеклу. Он впился в меня взглядом, выжигая душу.

Я попыталась вырваться, но его хватка была мертвой.

— Я… Я та, кто только что спас тебе жизнь, — выдавила я, пытаясь звучать твердо, но голос предательски дрогнул. — А теперь отпусти меня, кретино, а то я верну тебе пулю обратно!

Он не отпустил. Напротив, его пальцы сжались еще туже. Он медленно, с трудом приподнялся на локте, его взгляд скользнул по моему лицу, волосам, губам, вновь вернулся к глазам. В его взгляде было что-то первобытное, оценивающее.

— Dove sono? — Где я? — выдохнул он.

— На моей конюшне. Ты ворвался сюда и чуть не умер у меня на полу.

Он на мгновение замер, его мозг, сквозь туман боли и лекарств, обрабатывал информацию. Его взгляд упал на мои инструменты, на бинты на его теле.

И тогда в его глазах что-то переключилось. Дикость отступила на секунду, сменившись холодным, пронзительным расчетом.

— Ты… врач? — спросил он, и в его голосе прозвучала странная нота. Не благодарность. Нет. Скорее… удивление. И интерес.

— Ветеринар, — поправила я.

Его губы дрогнули в подобии улыбки. Без единой капли тепла.

— Veterinario? — Он тихо хрипло рассмеялся, и этот звук заставил мурашки пробежать по моей коже. — Идеально.

Он наконец ослабил хватку, и я вырвала руку, потирая запястье, на котором уже проступали красные следы от его пальцев.

— Мне нужно вызвать скорую. И карабинеров, — сказала я, поднимаясь и отступая к двери.

Его лицо мгновенно окаменело.

— Нет.

Одно-единственное слово, произнесенное с такой ледяной, не терпящей возражений властью, что я замерла на месте.

— Слушай, кто бы ты ни был…

— Лучо, — перебил он меня, его взгляд снова стал пристальным, гипнотизирующим. — Меня зовут Лучо. И ты не сделаешь ни одного звонка. Поняла?

В его тоне было что-то, от чего по спине пробежал ледяной холод. Это был не просьба. Это был приказ.

И я, как дура, стояла и смотрела на этого полумертвого, самого опасного и самого красивого мужчину, которого видела в жизни, и понимала — моя тихая, безопасная жизнь только что закончилась.

Она разбилась о железную хватку Лучо Росси.

«Нет».

Это слово повисло в воздухе между нами, тяжелое и неоспоримое, как свинцовая печать. Оно пахло опасностью, оружием и мужским потом, смешанным с запахом крови и антисептика. Я стояла, вжавшись спиной в грубые доски стены, и чувствовала, как мелкая дрожь пробегает по всему телу. Не от страха — хотя страх был, да, — а от яростного, дикого протеста.

— Ты не можешь мне приказывать, — выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло. — Это мой дом.

Его глаза, эти два куска обсидиана, впились в меня с такой интенсивностью, что мне стало физически жарко.

— Теперь это мой дом, — тихо произнес он. — До тех пор, пока я не решу иначе. Подойди сюда.

Это было уже слишком. Я сделала шаг к двери.

— Я сейчас позвоню…

Он двинулся с пугающей, кошачьей скоростью для раненого человека. Рука снова метнулась вперед, но на этот раз не к запястью, а к моей щеке. Его пальцы, грубые и горячие, впились в кожу у виска, не причиняя боли, но полностью лишая меня возможности отвести взгляд.

— Посмотри на меня, — прошептал он. Его дыхание было коротким, прерывистым от боли, но в нем не было и тени слабости. — Ты видишь перед собой человека, которого чуть не убили. Ты думаешь, те, кто это сделал, остановятся? Если ты сейчас возьмешь телефон, они найдут его сигнал. Они найдут тебя. И они не будут задавать вопросов. Они просто уберут свидетеля. Поняла? Ты станешь разменной монетой в игре, правил которой не знаешь.

Его слова падали, как удары кинжала. Холодный, расчетливый ужас начал подниматься по спине. Он был прав. Черт возьми, он был прав. Я видела его рану. Это была не бытовая поножовщина. Это была работа профессионалов.

— Кто ты? — прошептала я, и мой голос дрогнул. — Настоящее имя.

Его губы снова искривились в той же безрадостной улыбке.

— Лучо Росси. Для тебя сейчас этого более чем достаточно.

Он отпустил мое лицо, и я почувствовала, как по коже, где касались его пальцы, бегут мурашки. Он откинулся на подушки из сена, которые я ему подложила, и его лицо на мгновение исказила гримаса боли. Он был силен, нечеловечески силен, чтобы держаться так после потери крови.

— Воды, — хрипло сказал он. Это был приказ, но на этот раз в нем звучала физиологическая потребность.

Я молча налила воды из бутылки в пластиковый стаканчик. Мои руки дрожали. Я поднесла стакан к его губам. Он не стал брать его сам, просто позволил мне поднести его ко рту и пил маленькими глотками, не отрывая от меня взгляда. Его глаза изучали каждую мою черту, каждую родинку, каждую морщинку у глаз. Это был взгляд хозяина, оценивающего новую собственность. Унизительно. Возбуждающе. Ужасно.

— Тебе нужно в больницу, — сказала я, отставляя стакан. — У меня нет всего необходимого. Может начаться заражение.

— Справишься, — отрезал он. — Ты же справилась с пулей. — Он медленно провел пальцами по свежей повязке на своем боку. — Аккуратная работа. Для ветеринара.

— Спасибо, — процедила я ядовито. — Я и лошадям так же аккуратно кишки зашиваю.

Он коротко, хрипло рассмеялся. Звук был низким, вибрационным, и он отозвался где-то глубоко внизу моего живота.

— Мне нравится твой характер, — задумчиво произнес он. — Огненный. Я этого не ожидал.

— А чего ты ожидал? Испуганную овечку?

— Именно. А нашел дикую кошку. Это… интересно.

В его взгляде было что-то, от чего у меня перехватило дыхание. Не просто интерес. Голод. Первобытный, животный голод хищника, учуявшего добычу, которая не убегает, а шипит и выгибает спину.

Он попытался приподняться, чтобы сесть, и резко выдохнул, бледнея. Инстинктивно я шагнула вперед, подставив плечо, чтобы поддержать его. Он был тяжелым, мускулистым, его тепло проникало сквозь тонкую ткань моей футболки. Он облокотился на меня, и его дыхание опалило мою шею.

— Maledizione, — прошептал он. Проклятие.

Мы сидели так несколько секунд, в неестественных объятиях — я, поддерживающая его, он, опирающийся на меня.

Его голова была рядом с моей, я чувствовала запах его кожи — кровь, пот, дорогой парфюм, почти перебитый запахом опасности.

— Ладно, — сдалась я, потому что другого выхода не было. — Ты остаешься. Но есть правила.

Он медленно отклонился назад, с интересом глядя на меня.

— Правила? — переспросил он, как будто услышал незнакомое слово.

— Мои правила, — подтвердила я, стараясь говорить твердо. — Первое: ты делаешь так, как я говорю, в вопросах лечения. Уколы, перевязки, все, что я скажу. Второе: ты не выходишь из этой конюшни. Фурбо будет лаять на незнакомцев. Третье… — я запнулась, подбирая слова. — Третье: как только ты сможешь ходить, ты уходишь. И мы больше никогда не увидимся. Я тебя не знала, ты меня не знал. Договорились?

Он смотрел на меня долгим, тяжелым взглядом. В его глазах плескалась усмешка, смешанная с чем-то еще, более темным и непонятным.

— D'accordo, — наконец сказал он. Согласен. — Но насчет третьего… не уверен.

— Что это значит?

— Это значит, — он медленно провел языком по губам, и этот простой жест показался мне ужасно эротичным, — что ты, маленькая ветеринарша, возможно, только что заключила сделку с дьяволом. А дьяволы редко отпускают свои души так легко.

Прежде чем я смогла что-то ответить, его рука снова поднялась. На этот раз он не схватил меня, а просто коснулся кончиками пальцев пряди моих волос, выбившейся из хвоста.

— Bella, — тихо прошептал он. Красивая.

И затем его глаза закрылись. Сознание снова отпустило его. Он свалился на подушки, его дыхание стало глубже и ровнее. Обезболивающее и потеря крови сделали свое дело.

А я осталась сидеть на корточках рядом с ним, трясясь как осиновый лист, со щекой, все еще пылающей от его прикосновения, и с волосами, которые, казалось, все еще хранили жар его пальцев.

Сделка с дьяволом.

Он был прав. Я это чувствовала в каждой клеточке своего тела. Тихая, упорядоченная жизнь, которую я выстроила здесь, в глуши, только что треснула по швам. И в трещину вползла тьма. Красивая, опасная и безумно притягательная.

Я просидела рядом с ним до самого утра, прислушиваясь к его дыханию и к лаю Фурбо, всматриваясь в темноту за дверью, ожидая, что из нее вот-вот появятся те, кто хотел его убить.

Страх и какое-то идиотское, запретное возбуждение смешались во мне в один коктейль. Я спасла Волка. И теперь вопрос был в том, не сожрет ли он меня, когда проснется.

---

ЛУЧО

Я проваливался в кошмары. Антонио, улыбаясь, поднимал пистолет. Лица моих солдат, искаженные жадностью и предательством. Вкус крови во рту. Запах пороха и страха.

Я просыпался от острой боли в боку, в поту, каждый раз на грани паники, хватая «Беретту» под подушкой. Но подушки не было. Был пучок сена, впивавшийся в щеку. И был запах. Не пороха. Сена, лошади и… женщины. Легкий, чистый запах мыла и чего-то цветочного.

Я открыл глаза. Утро. Солнечные лучи пробивались сквозь щели в стенах сарая, освещая пыль, танцующую в воздухе. Я был один. На полу рядом стояла бутылка с водой, пачка печенья и моя «Беретта», лежащая на чистом полотенце. Рядом с ней — две обоймы. Она не просто оставила мне оружие. Она дала мне патроны.

Глупая. Храбрая. Идиотка.

Я приподнялся, стиснув зубы от боли. Рана горела огнем, но острой, разрывающей боли уже не было. Она знала свое дело. Ветеринар. Cazzo. Судьба — ублюдочная шутка.

Я вспомнил ее лицо. Не классическая красота, нет. Слишком упрямый подбородок, слишком большой рот, глаза, в которых плескался целый океан эмоций — страх, гнев, решимость. И эти веснушки на переносице. Я хотел провести по ним языком, чтобы почувствовать их вкус.

Она говорила со мной так, как не решался говорить никто последние десять лет. «Кретино». Она назвала меня кретином. И вместо того, чтобы пристрелить ее на месте, я… заинтересовался.

Дверь скрипнула. Я мгновенно накрыл пистолет полотенцем, но не схватил его.

Вошла она. В руках у нее был таз с водой, свежие бинты и какая-то мазь. Она была в тех же джинсах и футболке, волосы были снова собраны в беспорядочный хвост. Она выглядела уставшей.

— Вы не спали? — хрипло спросил я.

Она вздрогнула, услышав мой голос, и на мгновение замерла в дверях, как олененок перед фарами. Но затем ее подбородок дернулся, и она решительно шагнула внутрь.

— Кто-то должен был следить, чтобы тебя не прикончили во сне, — сухо ответила она, ставя таз на пол. — Как себя чувствуешь?

— Как дерьмо. Но живой. Благодаря тебе.

Она кивнула, не глядя на меня, и опустилась на колени, чтобы сменить повязку. Ее пальцы были прохладными и удивительно нежными, когда она снимала старый бинт. Я смотрел, как она сосредоточенно хмурит брови, осматривая швы.

— Чисто, — пробормотала она. — Заражения пока нет. Тебе повезло.

— Мне повезло, что я наткнулся именно на тебя, — поправил я ее.

Она взглянула на меня, и в ее глазах вспыхнул огонек.

— Не говори так. Как только ты сможешь идти, ты уйдешь. Помнишь?

Я ухмыльнулся.

— Помню. Но я не думаю, что ты понимаешь, что сделала.

— Я спасала жизнь. Это моя работа.

— Ты не просто спасала жизнь. Ты вступила в мою войну. Ты стала моим союзником. Моим укрытием. В моем мире за это платят. Или наказывают.

Ее пальцы замерли на моей коже.

— Я не хочу твоей войны. И не хочу твоей оплаты.

— Слишком поздно, — тихо сказал я, глядя на то, как ее грудь вздымается от учащенного дыхания. — Ты уже в центре бури, Кьяра. Единственное, что ты можешь сделать сейчас, — это держаться за меня. Потому что я — единственное, что стоит между тобой и теми, кто хочет меня мертвым. И они не пощадят тебя.

Она замолчала, усердно нанося мазь на рану. Ее щеки покрылись румянцем. Она все понимала. Чувствовала опасность каждым нервом.

— Кто они? — наконец спросила она, почти шепотом.

— Люди, которым я доверял. Моя семья. В широком смысле.

— Твоя… семья? — она подняла на меня шокированные глаза.

— Не та семья, о которой ты думаешь. Это бизнес. Семейный бизнес. — Я сказал это прямо, без прикрас. Пусть знает, с кем имеет дело. Пусть боится. Страх — хороший мотиватор.

Она сглотнула, ее лицо побледнело.

— Контрабанда? Оружие? — прошептала она.

— Всего понемногу, — усмехнулся я. — Но в основном… мы управляем. Людьми. Землей. Деньгами.

— Наркотики? — в ее голосе прозвучало отвращение.

Я помолчал, глядя на нее. Ее чистое, яростное отвращение было как удар хлыста. Оживляющим.

— Раньше. Теперь нет, — соврал я. Потому что в этот момент захотел, чтобы это была правда. Захотел увидеть в ее глазах не ужас, а что-то еще.

Она закончила с перевязкой и отошла, вытирая руки о полотенце.

— Мне нужно идти. У меня прием. Деревенские животные не будут ждать, пока я разберусь со своими… постояльцами.

— Никому ни слова, — напомнил я. Мой голос снова стал жестким.

— Я не идиотка, — огрызнулась она. На пороге она обернулась. — Есть ли у тебя телефон? Чтобы позвать своих… людей.

— Выбросил, когда убегал. Он с GPS.

Она кивнула.

— Я подумаю, что делать. Не умирай, пока меня нет.

И она вышла, оставив меня в одиночестве с моими мыслями, моей болью и моим пистолетом.

Я лежал и смотрел на пыльные солнечные лучи. Кьяра. Ее имя крутилось в голове, как навязчивый мотив. Она была всем, чего в моей жизни не было. Честностью. Прямотой. Глупой, безрассудной храбростью. Она видела во мне сначала человека, потом — угрозу, но никогда — босса. Никто не смотрел на меня так с тех пор, как я надел это кольцо на палец.

Одной мысли о том, что Антонио или кто-то из его шавок может дотронуться до нее, было достаточно, чтобы моя кровь вскипела от холодной, беспощадной ярости.

Она сказала: «Как только ты сможешь ходить, ты уходишь».

Но она ошибалась.

Она спасла Волка. А Волк никогда не отпускает свое. Никогда. Особенно то, что внезапно стало самым ценным в его прогнившем мире.

Она думала, что наша история закончится, когда я уйду из этой конюшни.

На самом деле она только начиналась.

Глава 2.

КЬЯРА

Прошло три дня. Семьдесят два часа жизни на лезвии бритвы. Каждый скрип машины на проселочной дороге, каждый лай Фурбо заставлял мое сердце останавливаться. Я жила в двух реальностях: одна — привычная, с приемом животных, звонками фермерам, варкой пасты на ужин; другая — потайная, темная, пахнущая антисептиком и мужчиной, чье присутствие в моем сарае ощущалось как низкочастотный гул, исходящий из-под земли.

Я носила ему еду, воду, меняла повязки. Мы почти не разговаривали. Он был как дикий зверь в клетке — молчаливый, наблюдательный, заряженный скрытой силой. Его глаза следили за каждым моим движением, и под этим взглядом я чувствовала себя голой. Он видел не просто женщину. Он видел напряжение в моих плечах, тень под глазами от бессонницы, легкую дрожь в руках, которую я не могла усмирить.

В четвертый день вечером, когда солнце уже висело низко над холмами, окрашивая небо в кроваво-красные тона, я принесла ему суп. Он сидел, прислонившись к стене, его «Беретта» лежала на сложенном полотенце рядом, как верный пес. Он смотрел куда-то в пространство, его лицо было каменной маской, но в глазах бушевала буря.

— Есть, — коротко сказала я, ставя миску перед ним.

Он не шелохнулся. Взгляд его был пустым и направленным внутрь себя.

— Они уже должны были найти меня, — тихо произнес он, больше себе, чем мне. Его голос был хриплым от многодневного молчания. — Если бы Антонио действовал умно, он бы прочесал все окрестности. Значит, он чего-то ждет. Или кого-то.

Меня бросило в холод. — Может, он думает, что ты мертв?

— Антонио не тот человек, который верит в чью-то смерть, не увидев тела. Он знает, что я жив. Он чувствует это. Как я чувствую его предательство.

Он медленно повернул голову, и его взгляд наконец сфокусировался на мне. Он был тяжелым, почти осязаемым.

— Ты боишься, — констатировал он.

— Я была бы идиоткой, если бы не боялась, — парировала я, скрестив руки на груди. — У меня в сарае прячется глава мафии, за которым охотятся его же люди. Да, Лучо, я чертовски боюсь!

Уголок его рта дрогнул. — Хорошо. Страх держит в тонусе. Но твой страх пахнет иначе. Он не слепой, не парализующий. Он… острый. Как у загнанного в угол животного, которое готовится дать отпор. Это мне нравится.

Его слова, произнесенные с холодной, аналитической оценкой, снова вызвали во мне ту странную смесь возмущения и возбуждения. Он изучал меня. Как явление.

— Не надо меня хвалить, — проворчала я. — Ешь, пока не остыло.

Он послушно взял миску, его пальцы коснулись моих на долю секунды. Искра. Маленькая, горячая искра пробежала по моей коже. Я отдернула руку, как обожженная.

Он заметил. Конечно, заметил. Его глаза сузились, в них вспыхнул тот самый голод, который я видела в первую ночь.

— Садись, — приказал он мягко.