Возлюбленная итальянской мафии

— Vedi? — прошептал он. Видишь?

И тогда во мне что-то сорвалось. Все накопленное напряжение, страх, ярость, отчаяние и это проклятое, всепоглощающее влечение вырвалось наружу.

— Да! — прошипела я, хватая его за запястье. — Да, черт тебя дери, я хочу тебя! Я ненавижу себя за это, я боюсь тебя, но я хочу! Доволен? Тебе нужна была эта победа?

Его лицо озарила не улыбка, а нечто темнее, первозданнее. Голод. Чистый, неудержимый голод.

— Это не победа, — его голос был низким, как рык. — Это начало.

Он наклонился и снова поцеловал меня. Но на этот раз это было не завоевание. Это было соглашение. Взаимное. Яростное. Я вцепилась пальцами в его волосы, притягивая ближе, отвечая ему с той же дикостью. Я кусала его губы, а он — мои. Это была не нежность. Это была битва, в которой мы оба были и победителями, и пленниками.

Его руки скользнули под мою футболку, шершавые ладони обожгли кожу на моей спине. Я вскрикнула от прикосновения, будто сопротивляясь. Он оторвался от моих губ, его дыхание было горячим и прерывистым.

— Скажи мне остановиться, — прошептал он, прижимаясь лбом к моему, его глаза пылали так близко. — Скажи это сейчас, или я уже не смогу.

Я посмотрела в эти глаза — в бездну зла, страсти и какой-то безумной, искренней правды. И я сделала свой выбор. Я выбрала падение.

— Не останавливайся, — выдохнула я.

Этого было достаточно. Словно сорвался с цепи, он подхватил меня на руки. Я вскрикнула, обвив его шею. Боль в его боку должно быть, была адской, но он не подал вида. С непроницаемым лиом пронес меня через сарай и опустил на груду свежего, пахнущего летом сена в дальнем, самом темном углу.

Солнечный луч, пробивавшийся сквозь щель в крыше, падал на нас, освещая кружащиеся в воздухе пылинки. Мы были в золотой пыли, как в самом сердце бури.

Он срывал с меня одежду, а я с него. Его руки, его губы, его язык были повсюду — на моей груди, на животе, на бедрах. Он исследовал мое тело с жадностью человека, нашедшего источник в пустыне. И я делала то же самое. Я касалась шрамов на его спине, впивалась ногтями в его мощные плечи, чувствуя, как он вздрагивает под моими прикосновениями.

— Sei così bella, — хрипел он, целуя мое горло. Ты так прекрасна. — Tutta mia. Вся моя.

— Да, — стонала я, уже не в силах лгать. В этот момент, в этом темном углу, на груде сена, я была его. Только его.

Когда он вошел в меня, это было не больно. Это было… неизбежно. Как гром после молнии. Как прилив после отлива. Он заполнил меня всю, вытеснив весь страх, всю боль, все мысли. Осталось только это — дикое, первобытное ритмичное движение, пот, смешанный с дыханием, его хриплый шепот проклятий и ласковых слов на итальянском у самого моего уха.

Я обнимала его ногами, прижимая к себе, глубже, требуя больше. Мир сузился до запаха сена, до ощущения его кожи под моими ладонями, до звука нашего совместного дыхания. Я летела в пропасть, и он летел со мной.

Его имя сорвалось с моих губ в момент кульминации — не крик, а стон, полный отчаяния и признания. Он ответил мне своим, зарывшись лицом в мою шею, и его тело напряглось в последнем, мощном толчке.

Тишина. Только наше тяжелое дыхание. Он лежал на мне, такой тяжелый, такой реальный. Его сердцебиение стучало в такт моему. Я чувствовала каждую клеточку его тела. И знала, что ничего уже не будет прежним.

Он медленно приподнялся на локтях, глядя на меня. Его лицо было серьезным, почти суровым. Он провел пальцем по моей щеке, смахивая слезу, о которой я сама не знала.

— Mia, — повторил он. Моя.

На этот раз я не стала спорить.

---

ЛУЧО

Она лежала подо мной, ее кожа была влажной и горячей, ее глаза — огромными и темными, полными того шока, который испытываешь после падения с большой высоты. Я чувствовал, как бьется ее сердце — быстро, как у пойманной птицы. Но она не пыталась улететь. Она смотрела на меня. И в ее взгляде была не только растерянность. Было принятие.

Этот момент, эта тишина после бури, была сильнее любого оргазма. Сильнее любой победы в бизнесе. Я обладал женщинами красивее, опытнее. Но ни одна из них не смотрела на меня так. Как будто видела не босса, не монстра, а просто мужчину. Голодного, израненного, одержимого мужчину.

Я откатился на бок, уложив ее голову себе на плечо. Она не сопротивлялась. Ее рука легла на мою грудь, ладонью вниз. Ее прикосновение было легким, но оно жгло сильнее любой пули.

Мы лежали молча. Снаружи доносилось пение птиц. Обычный мир. Мир, который для нас обоих перестал существовать.

— Я не пожалею об этом, — тихо сказала она. Не вопрос. Констатация.

— Нет, — согласился я. — Не пожалеешь.

— Что теперь? — ее голос был усталым, смирившимся.

— Теперь, — я повернулся к ней, заставляя посмотреть на себя, — мы заканчиваем то, что начали. Я возвращаю себе то, что мое. И ты будешь со мной.

Она покачала головой, но в ее глазах не было отказа. Была лишь тень старого страха.

— Твой мир… он убьет меня.

— Мой мир уже пытался убить тебя однажды. И не смог. Потому что теперь ты под моей защитой. А моя защита — это не просто слова. Это клятва, скрепленная кровью. И теперь, — я положил руку на ее низ живота, туда, где еще пульсировало эхо нашей страсти, — и плотью.

Она сомкнула веки, и по ее щеке скатилась еще одна слеза.

— Я не могу вернуться к той жизни. К страху.

— Ты не вернешься. Ты будешь не в моем мире. Ты будешь над ним. Ты будешь той тихой гаванью, в которую я буду возвращаться. Той чистотой, которая будет смывать с меня всю грязь. Ты будешь моей.

Она открыла глаза и посмотрела на меня. И в ее взгляде я наконец увидел не борьбу, а решение.

— А если я скажу «нет»?

Я улыбнулся. Это была не добрая улыбка.

— Ты уже сказала «да». Здесь. На этом сене. Твоим телом. Твоими слезами. Ты отдалась мне не потому, что я тебя заставил. А потому, что хотела этого. Так же, как я. Ты моя, Кьяра. И ничто в этом мире не изменит этого факта. Это было неизбежно с момента нашей встречи.

Я наклонился и поцеловал ее. Медленно, глубоко, без спешки. Поцелуй хозяина. Поцелуй любовника. Она ответила мне, ее рука сжала мои волосы.

Когда мы разъединились, в ее глазах был уже не страх, а вызов.

— Хорошо, — прошептала она. — Но на моих условиях.

Мои условия? У меня вырвался короткий хриплый смешок.

— Какие же?

— Ты не принесешь свою войну ко мне в дом. Ты не превратишь меня в одну из своих… вещей. И если я когда-нибудь скажу «хватит» … ты отпустишь меня.

Я смотрел на нее, на эту хрупкую, но несгибаемую женщину, которая даже в момент полной капитуляции пыталась диктовать свои условия. Моя ярость смешалась с бесконечным, диким восхищением.

Я взял ее руку и поднес к своим губам, поцеловав костяшки пальцев.

— D'accordo, — сказал я. Согласен. — Но насчет последнего… никогда.

Я видел, как она сглотнула. Она поняла. Поняла, что вступила в сделку, из которой не было выхода. Что я был ее тюрьмой и ее защитой. Ее проклятием и ее спасением.

Она села, натягивая на себя одежду. Ее спина была прямой, поза — полной достоинства, даже сейчас, даже после того, как мы занимались любовью в пыли и сене.

— Когда мы уезжаем? — спросила она, не глядя на меня.

— Завтра, — сказал я. Завтра ее старая жизнь умрет, и родится новая. Моя. — Мои люди уже в пути. Они найдут нас здесь к утру.

Она кивнула, все так же не поворачиваясь.

— Я ненавижу тебя за это, — тихо сказала она.

Я встал и подошел к ней сзади, обняв ее за талию, прижав к своей груди. Она вздрогнула, но не оттолкнула.

— Ври, — прошептал я ей в ухо. — Ври, сколько хочешь. Ты такая сексуальная, когда это делаешь… Но мы оба знаем правду.

Правда была в том, как ее тело тут же отозвалось на мое прикосновение. В том, как она откинула голову мне на плечо. В том, как ее рука легла поверх моей.

Правда была в том, что мы были двумя половинками одного проклятого целого. И завтра это целое должно было столкнуться с миром, который пытался его уничтожить.

Но пока была ночь. И мы были одни.

Глава 5.

КЬЯРА

Он сказал «завтра». Это слово повисло в воздухе, тяжелое и неумолимое, как приговор. Всю ночь я лежала без сна, прислушиваясь к его дыханию. Он спал рядом, его мощное тело излучало тепло, одна рука лежала на моей талии, как железный обруч. Помешанность. Это была именно она. Он не просто желал меня. Он впился в меня когтями и зубами, как голодный зверь в единственный источник пищи в пустыне.

С рассветом пришли они.

Не с грохотом машин и криками, а тихо, как призраки. Я услышала сдержанный гул двигателя, затем — три коротких сигнала клаксона, повторяющихся с интервалом. Лучо мгновенно проснулся. В его глазах не было и тени сна — только холодная, отточенная готовность.

— Мои люди, — коротко бросил он, поднимаясь и натягивая джинсы. — Одевайся. Бери только самое необходимое.

Сердце ушло в пятки. «Самое необходимое». А что это? Одежда? Фотографии? Прошлая жизнь, умещающаяся в одну сумку? Я механически выполняла его приказы, чувствуя, как внутри все замирает. Я подошла к окну.

Снаружи, на пыльной дороге, стояли три черных внедорожника. Рядом с ними — несколько мужчин в темных костюмах. Они не суетились, не курили. Они стояли, как статуи, их позы излучали опасную, сдержанную силу. Но мое внимание привлекли не они.

Из машины вышел он. Высокий, худощавый, с седыми висками и лицом, высеченным из мрамора. Его костюм сидел безупречно. Он не смотрел по сторонам. Его взгляд был прикован к дверце моего дома. И в этом взгляде была не просто преданность. Было благоговение. И леденящий душу холод.

Лучо вышел ему навстречу. Он был босой, в джинсах, с повязкой на боку, но он шел с осанкой императора, возвращающегося на трон. Двое мужчин мгновенно ринулись к нему, но он отстранил их легким движением руки.

— Дон Лучо, — старик склонил голову. Его голос был ровным, почти без интонаций. — Grazie a Dio. Мы уже думали…

— Где Антонио? — голос Лучо разрубил утро, как лезвие. Никаких приветствий. Никаких эмоций. Только дело.

— В Палермо. Он думает, что вы мертвы. Укрепился в вашей вилле. Устраивает пир.

На губах Лучо появилась та самая улыбка, от которой стынет кровь. — Прекрасно. Пусть веселится. Это его последний пир.

Я стояла в дверях, не в силах пошевелиться. Лучо обернулся и жестом подозвал меня.

— Витторио, это Кьяра. Та, кому я обязан жизнью. — Его взгляд, устремленный на меня, смягчился на микросекунду, но в нем по-прежнему горел огонь одержимости. — Кьяра, это Витторио. Мой consigliere. Моя правая рука.

Витторио повернул ко мне свой ледяной взгляд. Он медленно, с преувеличенной почтительностью склонил голову.

— Signorina, — произнес он. — Весь наш клан в неоплатном долгу перед вами.

Но его глаза, холодные и проницательные, как скальпель, говорили совсем о другом. Они оценивали, взвешивали, вычисляли. Они видели во мне не спасительницу, а проблему. Угрозу. Я была чужаком, ворвавшимся в их закрытый, жестокий мир. И Витторио явно задавался вопросом — какую цену я за это заплачу.

— Мы должны ехать, дон Лучо, — мягко, но настойчиво сказал Витторио. — Каждая минута на счету.

Лучо кивнул и протянул руку ко мне. — Поехали.

Это не было предложением. Это был приказ. Я сделала шаг, потом другой, мои ноги были ватными. Я прошла мимо Витторио, чувствуя на себе его колющий взгляд. Один из людей Лучо, молодой парень с пустыми глазами, открыл заднюю дверцу внедорожника.

И тут я увидела его. На сиденье лежал пистолет с длинным стволом — глушителем. Рядом — сложенный балахон и перчатки. Вещи, не оставляющие следов.

Лучо следил за моим взглядом. Он ничего не сказал. Он просто ждал.

Это был момент истины. Последний шанс оступиться, отказаться, вернуться в свой дом, к своей старой жизни. Но я знала — этой жизни больше не существовало. Она сгорела в тот момент, когда я позволила ему поцеловать себя. Когда ответила ему на поцелуй.

Я глубоко вздохнула, пахнущий бензином и дорогой кожей воздух, и шагнула в салон. Мир за дверцей был мягким, тихим, мертвым. Лучо сел рядом, его бедро прижалось к моему. Дверь захлопнулась с глухим стуком. Приговор был приведен в исполнение.

Витторио сел на переднее пассажирское сиденье. Колонна машин тронулась, плавно и бесшумно.

— Рассказывай, — приказал Лучо, откинувшись на спинку сиденья. Его пальцы сцепились с моими, железная хватка, не оставляющая выбора.

Витторио начал свой доклад. Голос его был монотонным, как стук метронома. Он говорил о предательстве, о смещенных соратниках, о переделе сфер влияния, о деньгах, о крови. Это был язык, на котором я не говорила. Язык власти, страха и смерти.

Я смотрела в окно, на уходящие назад холмы Тосканы, на свою маленькую, уютную конюшню, которая становилась все меньше и меньше, пока не исчезла из виду. Я чувствовала, как что-то внутри меня рвется, ломается, умирает.

Лучо слушал, не проронив ни слова. Его лицо было каменной маской. Но пальцы, сжимающие мою руку, выдавали его. Они были не просто властными. Они были… цепкими. Как будто он черпал в моем прикосновении силы, чтобы снова стать тем, кем был — Волком, готовым к кровавой охоте.

Внезапно Витторио замолчал. Он повернулся и протянул Лучо тонкий планшет.

— Мы перехватили это вчера. От Антонио. Всем капо.

Лучо взял планшет. Я видела, как его лицо искажается гримасой чистого, немого бешенства. Он передал планшет мне.

На экране была фотография. Свадебная фотография. Молодой Лучо, улыбающийся, с рукой вокруг талии невероятно красивой темноволосой женщины. А рядом, крупным планом, был снимок… моей конюшни. И красной стрелкой было указано на ее окно.

Мое сердце остановилось.

— Он знает, — прошептала я. — Он знает про меня.

— Он знает про место, — поправил Лучо. Его голос был тихим и страшным. — Но он не знает, кем ты для меня стала. Пока нет. Он послал бы людей. Чтобы проверить. Чтобы убрать все следы.

Я смотрела на фотографию его молодого, счастливого лица. На женщину рядом с ним.

— Кто она? — спросила я, хотя боялась услышать ответ.

— Моя жена, — безразлично ответил Лучо. — Бывшая. Она мертва. Антонио был на нашей свадьбе. Он знает все мои слабые места. И думает, что нашел новое.

Он взял планшет и швырнул его на сиденье напротив.

— Он ошибся, — сказал Лучо, и его глаза встретились с моими. В них не было ни капли сомнения. Только абсолютная, первобытная уверенность. — Ты не мое слабое место, Кьяра. Ты моя сила. И сегодня он это узнает.

Он повернулся к Витторио.

— Измени маршрут. Едем прямо на виллу.

Витторио, всегда невозмутимый, на мгновение замер.

— Дон Лучо… это опасно. У него там человек двадцать. Все вооружены.

— Тем лучше, — улыбнулся Лучо. Улыбка была холодной и безрадостной. — Я хочу видеть выражение его лица, когда я войду. Хочу, чтобы он понял. Никто не трогает то, что принадлежит мне. Никто.

Его взгляд снова вернулся ко мне. Он поднял наши сцепленные руки к своим губам и прижался к моим костяшкам. Жест был почти нежным, но в его глазах горел ад.

— Ты увидишь, кто я на самом деле, amore mio, — прошептал он. — Ты увидишь мир, в который вошла по своей воле. И после сегодняшнего дня у тебя не останется иллюзий.

Я смотрела на него, на этого человека, который был моим спасителем и моим тюремщиком, моей страстью и моим проклятием. Я видела в его глазах не только одержимость. Я видела судьбу. Нашу общую, кровавую судьбу.

И вместо того, чтобы кричать, вырывать руку, умолять остановиться, я просто кивнула. Потому что он был прав. Побег был невозможен. Оставалось только одно — идти до конца.

Я откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза, чувствуя, как машина набирает скорость, унося нас навстречу буре. Буре по имени Лучо Росси.

Глава 6.

ЛУЧО

Вилла. Мое родовое гнездо. Белокаменное палаццо на утесе над Тирренским морем, где я вырос, где умер мой отец, где я стал Боссом. И где сейчас пировала крыса, решившая, что может узурпировать мой трон.

Машина мчалась по серпантину, и с каждым поворотом во мне закипала все более темная, все более сладостная ярость. Кьяра сидела рядом, бледная, как мрамор статуи, ее рука все еще была в моей. Она не отнимала ее. Смотрела в окно, но я видел отражение ее глаз в стекле — огромных, полных ужаса и… острого, запретного любопытства. Она боялась, но не отворачивалась. Она хотела видеть. Моя дикая, прекрасная птица в золотой клетке, которая смотрела на приближающуюся бурю.

Витторио обернулся. Его лицо было маской спокойствия, но в глазах я читал беспокойство.

— Дон Лучо, протокол… мы должны доставить вас в безопасное место, собрать верных людей…

— Протокол? — я тихо рассмеялся. — Протокол для мертвецов, Витторио. А я жив. И я хочу лично передать Антонио привет с того света.

Я посмотрел на Кьяру.

— Ты останешься в машине. С Витторио. Ни шага из нее.

Она медленно повернула ко мне голову.

— Нет.

Одно слово. Тихий вызов. Искра в темноте.

— Cosa? — я сжал ее руку.

— Я сказала нет. Ты показываешь мне свой мир? Так покажи. Не прячь меня, как постыдный секрет.

Безумие. Чистейшее, безрассудное безумие. Но, черт возьми, от ее слов по моей спине пробежал электрический разряд. Она не просила защиты. Она требовала места рядом со мной в аду.

Витторио смотрел на нее с ледяным изумлением. Никто не спорил с доном Лучо Росси. Никто.

— Signorina, это не место для…

— Молчи, Витторио, — отрезал я, не отрывая взгляда от Кьяры. — Решаю я.

Я видел ее горло, сглатывающее ком страха. Но ее подбородок был упрямо поднят.

— Хорошо, — сказал я. — Но ты будешь делать только то, что я скажу. Понимаешь? Одно неверное движение, и тебя не спасут ни моя ярость, ни моя власть.

Она кивнула. Ее глаза говорили: «Я поняла».

Машины резко свернули с главной дороги и, не сбавляя скорости, пронеслись по кипарисовой аллее, ведущей к вилле. Ворота были заперты. Двое охранников, увидев мчащиеся на них внедорожники, вскинули оружие.

Мой водитель даже не притормозил. Он нажал на газ. Удар был оглушительным. Чугунные ворота с визгом отлетели в стороны. Охранники отпрыгнули. Один из них что-то кричал в рацию.

Наши машины ворвались на парадный круг перед виллой, разбросав гравий, и резко затормозили. Я не стал ждать. Распахнул дверь и вышел. Босой, в джинсах, с незажившей раной, из которой сочилась кровь, пропитавшая повязку.

Воздух пах морем, жасмином и… страхом.

На террасе, под белым маркизом, за столом, ломящимся от яств, сидели они. Антонио, мой кузен, моя левая рука, человек, которому я доверял как брату. Рядом с ним — несколько капо, которых я считал преданными. Их лица, мгновение назад улыбающиеся и расслабленные, застыли в масках шока и ужаса.

Антонио медленно поднялся. Его лицо побелело, но он пытался сохранить самообладание.

— Лучо… Fratello… Мы думали…

— Что я мертв? — я пошел к нему, не спеша, чувствуя, как каждый шаг отдается болью в боку. Но боль была ничем по сравнению со жгучим холодом ярости. — Видишь, Антонио? Рай не принимает, ад боится. Пришлось вернуться.

Я остановился в нескольких шагах от стола. Мои люди вышли из машин и окружили террасу, их пистолеты были наготове. Наступила гробовая тишина, нарушаемая лишь шумом прибоя внизу.

И тут я почувствовал ее присутствие за своей спиной. Кьяра. Она вышла из машины и стояла там, в своих простых джинсах и футболке, среди моих одетых в черное солдат. Она была как орхидея, выросшая на поле брани. Неуместная. Гибельно прекрасная.

Антонио увидел ее. Его взгляд метнулся от меня к ней, и в его глазах вспыхнуло понимание. Потом — насмешка.

— Так вот оно что… Нашел себе новую игрушку в глуши, Лучо? И привез ее сюда? Сентиментально.

Я не ответил. Я просто смотрел на него. И он понял. Его насмешка медленно угасла, сменившись робеющим страхом.

— Энрико, — позвал я, не отводя взгляда от Антонио.

Один из капо, сидевших за столом, молодой и амбициозный, нервно поднялся.

— Дон Лучо…

— Твоя дочь. Ей шесть лет, да? Красивая девочка. Ходит в школу Святой Агаты.

Лицо Энрико стало землистого цвета.

— Дон Лучо, я…

— Закрой рот. Ты получил от Антонио обещание места под солнцем. А я даю тебе выбор. Твое место под солнцем… или твоя дочь, которая доживет до семи лет.

Энрико замер, потом медленно, с трудом, кивнул и отошел в сторону, присоединившись к моим людям. Предатель был нейтрализован одним предложением. Так работает власть. Не через грубую силу. Через знание слабостей.

Я перевел взгляд на следующего.

— Марко. Твой брат в тюрьме. Его дело можно пересмотреть. Или… забыть навсегда.

Марко, старый волк, смотрел на меня с ненавистью, но через мгновение опустил глаза и молча отступил.

Так, один за одним, я разбирал их. Кого-то — обещаниями, кого-то — угрозами. Моя власть возвращалась ко мне, как прилив, смывая шаткие построения Антонио.

Вскоре за столом остался только он. Дрожащий, одинокий, с глазами полными животного страха.

— Лучо… Fratello, прошу… У нас одна кровь!

— Кровь? — я наклонился к нему, упиваясь его страхом. — Ты пролил мою кровь, Антонио. В лесу. Помнишь?

Я выхватил из-за пояса пистолет одного из своих людей — тяжелый «Глок» — и всадил пулю ему в колено.

Хлопок был негромким, но крик Антонио пронзил тишину. Он рухнул на пол, хватаясь за искалеченную ногу.

Я наклонился над ним.

— Это за пулю в лесу, — прошептал я. — А теперь… за попытку тронуть то, что мое.

Я обернулся и посмотрел на Кьяру. Она стояла, вжавшись в дверцу машины, ее руки сжимали металл так, что костяшки побелели. Ее лицо было лишено крови, но глаза… ее глаза были прикованы ко мне. В них не было отвращения. Был ужас. Было потрясение. Но была и странная, темная жажда — понять, принять, поглотить всю глубину моего падения.

— Подойди, — сказал я ей.

Она замерла на мгновение, потом оттолкнулась от машины и медленно, на неуверенных ногах, пошла ко мне через гравий. Все смотрели на нее. На эту загадочную женщину, благодаря которой Волк вернулся из мертвых и начал свою кровавую расправу.

Она остановилась рядом со мной. Я почувствовал запах ее шампуня — чистый, простой, такой чужеродный здесь, среди запаха крови и страха.

— Смотри, — приказал я ей тихо, указывая на корчащегося на земле Антонио. — Смотри и запоминай. Такова цена предательства в моем мире. Такова цена того, чтобы тронуть мою собственность.

Я поднял пистолет снова, целясь в голову Антонио. Его глаза расширились от ужаса. Он что-то бормотал, молил, пуская слюни.

И тут ее рука легла на мою. Легко, едва касаясь.

— Не надо, — прошептала она. Ее голос был хриплым, едва слышным.

Я взглянул на нее, изумленный. Она просила пощады? Для него?

— Он хотел убить тебя, — напомнил я ей, и моя ярость снова закипела. — Он прислал бы людей к твоему дому!

— Я знаю, — она покачала головой, и ее пальцы сжали мою руку чуть сильнее. — Но не так. Не здесь. Не… на потеху всем.

Ее слова были не просьбой о милосердии. Они были расчетом. Она понимала. Понимала, что казнь на глазах у всех — это одно. А холодная, безличная расправа позже — другое. Она предлагала мне не простить, а унизить его окончательно. Забрать у него даже достоинство быстрой смерти.

Я смотрел на нее, на эту женщину, которая минуту назад дрожала от страха, а теперь диктовала мне условия казни. Моя ярость медленно сменилась чем-то другим. Чем-то более темным, более глубоким, более одержимым.