Возлюбленная итальянской мафии

— Мне нужно…

— Садись, Кьяра. — В его тоне не было места для возражений.

Я медленно, нехотя опустилась на ящик напротив него, пойманная в силовое поле его воли.

Он ел молча, его движения были экономичными и точными. Даже здесь, покрытый пылью и потом, он сохранял какую-то первобытную грацию хищника. Он доел, поставил миску и вытер губы тыльной стороной ладони.

— Почему ты здесь? — спросил он неожиданно. — В этой глуши. Одна. У тебя есть… шрам. Здесь. — Он провел пальцем по воздуху у своего виска. — Ты вздрагиваешь, когда слышишь резкий звук. И твои глаза… в них живет тень. Откуда тень, Кьяра?

У меня перехватило дыхание. Он видел. Видел слишком много. За эти несколько дней он прочитал меня как открытую книгу, в то время как он для меня оставался зашифрованным манускриптом на неизвестном языке.

— Это не твое дело, — прошептала я, глядя в пол.

— С момента, как ты спасла мне жизнь, все, что касается тебя, стало моим делом, — возразил он. Его голос был тихим, но в нем звучала сталь. — Я ненавижу долги. И я ненавижу неопределенность. Говори.

Это было «говори», от которого сжимается желудок. Не просьба. Требование.

И за ним стояла реальная угроза. Не физическая — нет. Но угроза того, что он может добраться до правды сам, своими методами. И его методы, я была уверена, были куда менее щадящими.

Я глубоко вздохнула, сжимая и разжимая пальцы. Зачем ему это? Чтобы найти мои слабые места? Чтобы лучше контролировать?

— Я была врачом. В римской больнице, — начала я, глядя на свои руки. — Полтора года назад. Ко мне привезли… человека. С огнестрельным ранением. Его люди привезли. Они требовали, чтобы я его прооперировала, вытащила пулю, никуда не сообщала. Угрожали. Я… я сделала все, что могла. Но он умер на столе.

Я замолчала, глотая ком в горле. Потом. Крики. Обвинения. Один из них, с ледяными глазами, взял меня за подбородок и сказал: «Ты слишком много видела, доктор. Это плохо для здоровья».

— Они пришли за мной через неделю, — мой голос дрогнул. — Я шла домой. Из машины вышли двое. Один ударил меня рукояткой пистолета по голове. Я чудом выжила. Очнулась в больнице. Меня выписали, и в тот же день мое отделение в больнице… сгорело. Сгорели все документы, в том числе и мои.

Я подняла на него глаза. Он слушал, не двигаясь, его лицо было невозмутимым, но в глубине глаз что-то шевельнулось.

— Полиция сказала, что это несчастный случай. Но я знала. Я знала, что это они. И что они не остановятся. Я исчезла. Продала все, что могла, купила это место под чужим именем и стала ветеринаром. Потому что животные не стреляют друг в друга. И не сжигают клиники.

Я закончила. В сарае повисла тишина, нарушаемая только нашим дыханием. Снаружи запели цикады.

Лучо медленно кивнул, как будто сложил последний пазл в головоломке.

— Кто он был? Тот человек? — спросил он тихо.

— Я не знаю. Не хотела знать. Но у него… на шее была татуировка. Змея, обвивающая кинжал.

Я увидела, как его лицо изменилось. Каменная маска треснула, обнажив ледяную, бездонную ярость. Его глаза потемнели, стали почти черными.

— I Serpenti, — прошептал он. Змеи. — Это был человек из клана Морриконе. Соперники.

Он провел рукой по лицу, и вдруг его плечи задрожали. Сначала я подумала, что это от боли, но нет. Он… смеялся. Тихим, горьким, ядовитым смехом, в котором не было ни капли веселья.

— Che cazzo di destino, — выдохнул он, опуская руку. Какого чертовская судьба. — Ты сбежала от одних ублюдков, чтобы спасти другого. Ирония.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то новое. Не просто голод и одержимость. Признание. Почти… уважение.

— Ты выжила, — сказал он. — Не сломалась. Не побежала с повинной. Ты выжила. Как я.

В его словах была какая-то первобытная правда. Мы были из разных миров, но нас объединяло одно — инстинкт выживания. Жестокий, беспощадный и единственный, что имеет значение, когда на тебя охотятся.

— Теперь ты понимаешь? — тихо спросила я. — На самом деле я не могу позвонить в полицию… Пока я должна тебя прятать. Но при первой же зацепке они найдут меня. Всегда найдут.

Он помолчал, его взгляд блуждал по моему лицу, словно заново выстраивая мой образ в своей голове.

— Они больше не найдут тебя, — наконец произнес он. Его голос был тихим, но в нем звучала абсолютная, неоспоримая уверенность. — Потому что теперь ты под моей защитой.

— Твоя защита? — я фыркнула, вставая. Мои ноги дрожали. — Ты еле жив и прячешься в сарае! Какая еще защита?

Он посмотрел на меня, и в его глазах снова вспыхнул тот самый огонь. Огонь хозяина. Волка, метящего свою территорию.

— Моя защита — это обещание, Кьяра. Обещание, что тот, кто посмеет тронуть тебя, умрет медленной и мучительной смертью. И Антонио, и все его прихвостни, и эти ублюдки из «Серпенти». Все. Я сожгу их мир дотла за одну слезу на твоих глазах. Это моя защита. И она сильнее любой полиции.

Он говорил это без пафоса, как констатацию факта. Как будто сообщал, что земля крутится вокруг солнца. И я… я поверила ему. В этот безумный, ужасный момент я поверила каждому слову.

Страх внутри меня смешался с чем-то темным, запретным, пьянящим. Это была не безопасность. Нет. Это было падение в бездну с единственным человеком, который знал, как в этой бездне выжить.

Я не нашла, что сказать.

Я просто стояла и смотрела на него, на этого раненого короля преступного мира, который только что объявил меня своей собственностью и своей клятвой.

Он медленно, преодолевая боль, поднялся на ноги. Он был выше, чем я думала. Его тень накрыла меня целиком. Он шагнул ко мне, и я не отступила. Не могла. Была парализована.

Он поднял руку и снова коснулся моих волос. На этот раз его пальцы были нежными, почти ласковыми.

— Теперь твои демоны — мои демоны, — прошептал он, его губы были в сантиметрах от моего виска. Его дыхание обжигало кожу. — А мои демоны… они очень, очень голодны.

И тогда он сделал это. Он наклонился и прижался губами к тому самому шраму у меня на виске. Поцелуй был быстрым, горячим, как прикосновение раскаленного железа. В нем не было страсти. Было заклинание. Клеймо.

Я ахнула, отскакивая, как будто меня ударило током. Сердце колотилось где-то в горле.

— Не делай так больше, — выдохнула я, но в моем голосе не было убедительности. Была только дрожь.

Он ухмыльнулся, его глаза горели триумфом.

— Или что? — бросил он вызов.

Я не ответила. Я выбежала из сарая, в ночь, под крики цикад, чувствуя жар его губ на своей коже и понимая одну простую, ужасную вещь.

Побег был невозможен. Не потому, что он не отпустит. А потому, что часть меня… уже не хотела убегать.

---

ЛУЧО

Она выбежала, оставив меня в одиночестве с эхом ее страха и… чего-то еще. Чьего-то запаха. Чужого.

Я замер, все мои чувства обострились до предела. Это был не Фурбо. Не она. Чужой.

Я схватил «Беретту» и прижался к стене у маленького запыленного окошка, выходящего на задний двор. Сумерки сгущались, но я разглядел фигуру. Мужчина. Средних лет, в рабочей одежде, с бутылкой в руке. Он неуверенно стоял, оглядываясь, потом пошатнулся и направился к дому.

Пьяница. Сосед. Ничего угрожающего.

Но ядовитое семя ревности, темное и иррациональное, уже было посеяно. Кто он? Почему пришел? Он имеет на нее виды? Он трогал ее?

Ярость, горячая и слепая, ударила в голову. Моя. Это слово гремело в моем сознании с первобытной силой. Она была моей. Моей находкой. Моим спасением. Моей… единственной отдушиной в этом аду.

Я наблюдал, как зажегся свет в доме, как она открыла дверь. Я не слышал слов, но видел, как она качает головой, отказываясь от бутылки. Видел, как он настойчиво сует ее ей в руки. Видел, как она отступает на шаг, и ее поза говорит о раздражении.

Этого было достаточно.

Боль ушла на второй план, уступив место холодной, целенаправленной ярости. Я вышел из сарая. Не скрываясь. Земля была влажной под босыми ногами, но я не чувствовал холода. Я подошел к нему сзади, бесшумно, как тень.

Она первая увидела меня. Ее глаза расширились от ужаса. Она попыталась что-то сказать, но было поздно.

Я положил руку ему на плечо. Он обернулся, и его пьяное, самодовольное выражение лица сменилось замешательством, а затем страхом.

— Chi cazzo sei? — пробормотал он. — Кто ты, черт возьми?

— Человек, который просит тебя оставить синьорину в покое, — сказал я тихо. Мой голос был ледяным и ровным.

Он попытался вырваться, но мои пальцы впились в его мышцы как клещи.

— А ну отпусти! Я здесь сосед! Я имею право…

— Ты не имеешь никаких прав, — перебил я его. — Особенно по отношению к ней. Уходи. И если я еще раз увижу тебя здесь, ты уйдешь отсюда без ног. Понял?

Я не повышал голос. Не нужно. Холодная уверенность в моих словах была страшнее любой угрозы, выкрикиваемой в гневе.

Он побледнел, его пьяная бравада испарилась, обнажив трусливую сущность. Он что-то пробормотал, вырвался из моей хватки и, почти не падая, побежал прочь в темноту.

Я повернулся к Кьяре. Она стояла на пороге, бледная как полотно, прижимая ладонь к груди.

— Ты… Ты сумасшедший! — выдохнула она. — Он мог узнать тебя! Он мог позвонить в полицию!

— Он ничего не сделает, — спокойно сказал я, подходя ближе. — Такие, как он, боятся силы. А я только что показал ему ее. Он теперь будет обходить это место за километр.

— Ты не имел права! — ее голос дрожал от гнева и чего-то еще… может, от того же возбуждения, что клокотало во мне.

— Имел, — возразил я, останавливаясь перед ней.

Мы были так близко, что я чувствовал исходящее от нее тепло. — Ты сказала, что мы не видели друг друга. Что мы незнакомы. Но это ложь. Ты и я… мы теперь связаны кровью. Моей кровью, которую ты сшила. И моим словом, которое я тебе дал. Ты под моей защитой. А это значит, что никто, nessuno, не имеет права доставлять тебе неудобства. Никто.

Она смотрела на меня, ее губы были приоткрыты от возмущения, а в глазах бушевала буря. Она была прекрасна. Дикая, яростная, живая.

— Ты не мой хозяин, — прошептала она.

— Нет, — согласился я. — Но я твой Волк. И Волк не терпит чужаков на своей территории.

Я не стал ждать ответа. Я повернулся и пошел обратно в сарай, оставляя ее стоять одну на пороге, с бьющимся сердцем и с новым, еще более глубоким пониманием того, в какую игру она ввязалась.

Игра только начиналась. И ставки росли с каждой минутой. Но самой большой ставкой была она. И я не собирался проигрывать.

Глава 3.

КЬЯРА

Прошла неделя. Семь дней, за которые границы между реальностью и кошмаром окончательно стерлись. Лучо больше не был призраком в моем сарае. Он был повсюду. Его молчаливое присутствие витало в воздухе, которое я вдыхала. Его взгляд, тяжелый и всевидящий, я чувствовала на своей спине, даже когда закрывала дверь в дом. Он стал моим личным демоном, моим наваждением.

Его рана заживала с пугающей, почти звериной скоростью. Он уже мог стоять и медленно передвигаться по сараю. Каждый день я заставала его за странными, отточенными движениями — упражнениями на растяжку, отжиманиями на одной руке, чтобы не напрягать бок. Это был не просто процесс восстановления. Это была тренировка. Подготовка к бою. Он оттачивал себя, как клинок, и от одного этого зрелища у меня перехватывало дыхание.

Мы почти не разговаривали. Наши диалоги сводились к коротким фразам: «Как рана?», «Нормально», «Есть», «Спасибо». Но это молчание было громче любого крика. Оно было насыщено невысказанным. Его взгляд говорил за него: «Ты моя». А мое тело, к моему ужасу, начинало ему отвечать.

В ту ночь на небе не было луны. Гроза висела в воздухе, тяжелая и душная. Я лежала в своей кровати, ворочаясь, прислушиваясь к каждому шороху. Ветер завывал в щелях, и мне почудилось, что это чьи-то шаги. Воображение, накачанное адреналином и страхом, рисовало ужасные картины: из темноты выходят люди Антонио, находят его, находят меня…

Я не выдержала. Я встала, накинула халат и с фонариком в дрожащей руке вышла во двор. Мне нужно было убедиться, что с сараем все в порядке. Что с ним все в порядке.

Я тихо приоткрыла дверь. Внутри было темно и душно. Лучо не спал. Он сидел в том же углу, его силуэт угадывался в темноте. Он что-то держал в руках. Я направила на него луч фонаря.

Он сидел, склонив голову над… моим старым свитером. Тем самым, который я накинула на него в первую ночь, когда ему было холодно. Он держал его в руках и, казалось, просто вдыхал запах.

Увидев свет, он резко поднял голову. Его глаза отразили свет фонаря, как у настоящего волка. В них не было ни смущения, ни удивления. Только все та же жгучая, не скрываемая более одержимость.

— Не могла уснуть? — его голос был низким, хриплым от безмолвия ночи.

Я не знала, что сказать. Стыд, гнев и какое-то темное, запретное любопытство боролись во мне.

— Мне показалось, я слышала шаги, — соврала я, опуская фонарь.

— Это ветер, — он отложил свитер. — И твои нервы. Подойди сюда.

— Нет.

— Кьяра. — Одно слово. И снова эта железная воля, против которой я была бессильна. Мои ноги сами понесли меня через сарай. Я остановилась в паре шагов от него.

Он поднялся на ноги. Он был без рубашки, только в джинсах. Повязка на его боку была белым пятном в темноте. Тело его было иссечено шрамами — старыми и новыми. История насилия, вытравленная на коже. Он был ужасен. И прекрасен.

— Ты дрожишь, — заметил он.

— Холодно.

— Врешь. — Он шагнул ко мне. Теперь нас разделяли сантиметры. Я чувствовала исходящее от него тепло. — Ты боишься. Но не их. Ты боишься меня. И себя.

Его рука поднялась, и он провел тыльной стороной пальцев по моей щеке. Прикосновение было шершавым, обжигающим. Все мое тело вздрогнуло и замерло.

— Перестань, — прошептала я, но это прозвучало как мольба.

— Почему? — его пальцы скользнули ниже, по моей шее, к ключице. — Ты хочешь этого. Так же, как и я. Я вижу это в твоих глазах каждый раз, когда ты на меня смотришь. В том, как ты задерживаешь дыхание, когда наши руки соприкасаются.

Он был прав. Черт возьми, он был прав. И это было самым ужасным.

— Это неправильно, — выдохнула я, чувствуя, как подкашиваются ноги.

— В моем мире нет правильного и неправильного, — прошептал он, наклоняясь так близко, что его губы почти касались моих. Его дыхание смешалось с моим. — Есть сила. И есть желание. А я желаю тебя с той самой минуты, как открыл глаза и увидел твое лицо. Ты думала, что спасаешь человека? Нет. Ты выпустила на волю голодного зверя. И теперь он хочет свою награду.

И прежде, чем я успела что-то сказать, сделать, вырваться, его губы нашли мои.

Это не был нежный поцелуй. Это было завоевание. Наказание. Утоление жажды. Его губы были жесткими, властными, они заставили мои раскрыться. Его язык вторгся в мой рот с дикой, животной прямотой. Вкус его был терпким, мужским, с примесью крови и чего-то неуловимого, что было сутью его — опасностью и властью.

Я пыталась сопротивляться. Сжала кулаки и ударила его по груди. Но удар был слабым, бессильным. Мое тело предавало меня. Оно отвечало ему. Жар разлился по жилам, собравшись тяжелым, пульсирующим комком внизу живота. Стон вырвался из моей груди, но он был не протестующим, а сдавленным от наслаждения.

Одной рукой он обхватил мою талию, прижимая меня к себе так плотно, что я чувствовала каждый мускул его тела, каждую выпуклость. Другая рука вцепилась в мои волосы, откинув голову назад, давая ему еще более глубокий доступ. Он пил меня, как умирающий от жажды. И я тонула в этом поцелуе, в этой лихорадке, забывая обо всем — о страхе, о прошлом, о том, кто он и кто я.

Когда он наконец отпустил мои губы, мы оба тяжело дышали. Я шаталась, держась за него, чтобы не упасть. Его глаза пылали в темноте триумфом и неутоленной страстью.

— Vedi? — хрипло прошептал он. — Видишь? Ты моя. Твои губы говорят «нет», а твое тело кричит «да». Все твое существо кричит мне «да».

Я оттолкнула его, отступая, пошатываясь. Стыд и ярость нахлынули на меня с новой силой.

— Не трогай меня больше! — просипела я, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Никогда!

Он ухмыльнулся, его грудь вздымалась. — Мы оба знаем, что это ложь. Ты сама пришла ко мне ночью. Ты искала этого.

Я не стала его слушать. Я выбежала из сарая, в душную, грозовую ночь, поднимаясь к дому. Но на полпути меня остановила знакомая тошнота. Головокружение. Мир поплыл перед глазами.

«Нет, только не сейчас», — умоляла я саму себя. Но было поздно. Паническая атака, та самая, что преследовала меня с тех пор, как на меня напали в Риме, накрыла с новой силой. Земля ушла из-под ног. Я рухнула на колени на мокрую от росы траву, судорожно хватая ртом воздух, который не хотел заполнять легкие. Сердце колотилось, готовое выпрыгнуть из груди. Темнота сгущалась на краях зрения.

«Они здесь. Они нашли меня. Сейчас убьют».

Последнее, что я почувствовала, прежде чем сознание начало уплывать, — сильные руки, которые подхватили меня. И низкий, властный голос где-то у самого уха:

— Дыши, Кьяра. Со мной. Дыши. Никто не тронет тебя. Пока я жив — никто.

И я, как загипнотизированная, повиновалась, ловя его ритм, вдыхая его запах — единственную точку опоры в рушащемся мире.

---

ЛУЧО

Она была легкой, как пушинка, в моих руках. Дрожащей, хрупкой птичкой с перебитым крылом. Ее паника была физической, почти осязаемой волной. Я внес ее в дом — ее дом, ее святилище, куда я до сих пор не ступал.

Он был таким, каким я и представлял: простым, уютным, пахнущим травами и мылом. Полки с книгами, засохшие цветы в вазе, фотографии каких-то людей на камине. Чужой мир. Мир, в котором мне не было места.

Я уложил ее на диван, не отпуская. Она цеплялась за мою руку, ее пальцы впивались в мое предплечье с силой отчаяния.

— Уходи… — бормотала она, зажмурившись. — Пожалуйста, уходи…

— Замолчи, — приказал я мягко, садясь рядом и прижимая ее голову к своей груди. — Просто дыши.

Я гладил ее волосы, ее спину, чувствуя, как судорожные вздрагивания постепенно стихают. Ее дыхание выравнивалось, становясь глубже. Она плакала. Тихие, бессильные слезы, которые она, я был уверен, никому не позволяла видеть.

И в этот момент я понял кое-что. Моя одержимость ею была не только желанием обладать красивой женщиной. Она была… светом. Хрупким, чистым светом в моем абсолютно темном мире. И я, грязное, испорченное чудовище, хотел прикоснуться к этому свету, обжечься о него, спрятать его от всех, чтобы он светил только мне.

Она была моим противоядием. И моим самым страшным наркотиком.

— Они… они всегда возвращаются, — прошептала она в мою грудь. — Во снах. В звуках. Я никогда не буду в безопасности. Никогда.

— Ты будешь, — сказал я, и в моем голосе не было места сомнениям. — Я уничтожу всех, кто посмеет напугать тебя. Я сожгу их дотла. Это мое обещание тебе.

Она подняла на меня заплаканные глаза. Они были огромными, полными боли и недоверия.

— Почему? Почему ты так говоришь? Ты едва знаешь меня.

Почему? Потому что ты первая за долгие годы, кто увидел во мне человека, а не босса. Потому что твои руки, спасающие жизни, коснулись моей кожи, не зная, кому она принадлежит. Потому что твой страх чист, а не подл. Потому что ты не такая, как все.

Но я не сказал этого вслух.

— Потому что ты моя, — ответил я просто, как констатацию факта. — А я никогда не отдаю своего. Никогда.

Она смотрела на меня, и я видел, как в ее глазах борются страх и… надежда. Проклятая, слабая надежда, которую я сам в ней и разжег.

Она медленно освободилась из моих объятий и села, отодвинувшись. Она снова стала закрываться, возводить стены.

— Тебе нужно вернуться в сарай, — сказала она, не глядя на меня. — Если кто-то увидит…

— Кьяра, — я взял ее за подбородок и заставил посмотреть на себя. — Тот поцелуй… он не был ошибкой.

Она сглотнула.

— Для меня был.

— Врешь, — я провел большим пальцем по ее все еще влажной от слез щеке. — Твое тело не врет. А твое тело хочет меня. Так же сильно, как мое хочет тебя.

Я встал. Боль в боку напомнила о себе, но я ее проигнорировал. Я посмотрел на нее, сидящую на диване, такую же потерянную и одинокую, как и я, и почувствовал незнакомое до сего момента чувство. Не просто желание. Ответственность.

— Спи, — сказал я. — Я буду стоять на страже.

И я вышел, оставив ее одну в ее доме, но забрав с собой частицу ее страха. И частицу ее огня.

Ночь была по-прежнему душной, но гроза так и не началась. Она висела в воздухе, неразряженная, как и наше желание. Как и наша общая, невысказанная боль.

Я вернулся в сарай, сел на свое место и взял в руки «Беретту». Холодный металл успокаивал.

Она думала, что наш поцелуй был битвой, которую она проиграла. Она ошибалась. Это было только начало войны. Войны за ее душу. И я не собирался уходить с поля боя.

Я был Лучо «Волк» Росси. И я всегда получал то, что хотел. А я хотел ее. Всю. Ее тело, ее душу, ее страх, ее огонь. Все.

И ничто во всем этом проклятом мире не могло мне помешать.

Глава 4. 18+

КЬЯРА

Тот поцелуй разделил мою жизнь на «до» и «после». Теперь даже воздух в сарае был другим — густым, заряженным, как перед ударом молнии. Я приносила ему еду, и мои пальцы дрожали, ставя тарелку на пол. Я меняла повязку, и его кожа под моими пальцами казалась раскаленной. Он больше не просто смотрел. Он пожирал меня взглядом. И я… я отвечала ему тем же. Тихо, тайно, сгорая от стыда и желания.

Прошло еще два дня. Его подвижность росла. Теперь он мог выходить во внутренний дворик сарая, скрытый от посторонних глаз высоким забором. Он стоял там, под слабым осенним солнцем, босой, в джинсах, с повязкой на боку, и смотрел на холмы. Его спина, покрытая сетью старых шрамов и мощных мышц, была картой мира, в котором я заблудилась.

В тот день я пришла к нему днем. В руках у меня была не еда, а пачка его денег, которые я нашла в кармане его куртки, когда стирала ее. Я бросила ее перед ним.

— Вот. Бери. И уходи.

Он медленно повернулся. Его лицо было невозмутимым.

— Что это значит?

— Это значит, что ты почти здоров. Ты можешь идти. Найди своих людей. Закончи свои дела. Наш… договор исполнен.

Он посмотрел на деньги, потом на меня. В его глазах не было ни злости, ни удивления. Было холодное, хищное любопытство.

— Ты хочешь, чтобы я ушел? — переспросил он тихо.

— Да.

— Врешь. У тебя забавная привычка.

Он сделал шаг ко мне. Я отступила, наткнувшись спиной на косяк двери. Ловушка.

— Ты дрожишь, Кьяра. Но не от страха. От того, что стоишь так близко ко мне. Ты боишься не того, что я уйду. Ты боишься того, что случится, если я останусь.

— Я боюсь тебя! — выкрикнула я, и в голосе моем слышалась правда. Но не вся.

— Нет. Ты боишься себя. Той части себя, которая хочет, чтобы я остался. Которая хочет, чтобы я снова прикоснулся к тебе. По-настоящему.

Он был так близко, что я чувствовала тепло его кожи. Запах его — мыла, пота, мужской силы — ударил в голову, как наркотик.

— Уйди, Лучо. Пожалуйста.

— Скажи это, глядя мне в глаза, — бросил он вызов. — Скажи: «Лучо, я не хочу тебя». И я уйду. Сейчас же.

Я открыла рот. Простые слова. «Я не хочу тебя». Но они застряли в горле, как кость. Я не могла их выговорить. Потому что это была бы ложь.

Мое молчание было для него всем ответом. Триумф зажегся в его глазах. Он поднял руку и медленно, давая мне время отстраниться, провел пальцами по моей щеке, вдоль линии челюсти, к губам.