Полная версия
— К чёрту её!
И только после этого отпускает меня и оборачивается.
Дрожат ноги, а взгляды фрейлин королевы пронзают насквозь ледяными копьями. Хотя некоторым из них и весело, ситуация щекотливая.
Сама королева Флория сохраняет лицо, оно и понятно, это всё, что ей остаётся. Она высокая блондинка с грубоватыми чертами лица и тусклыми, светлыми глазами. Стоит в строгом платье, вцепившись в собственное запястье пальцами, унизанными перстнями. Вторая жена Его Величества. Первая, мать Элизабет, умерла родами. Флория отличается более крепким здоровьем, она родила королю двух сыновей и одну дочь, но старшему ребёнку нет и десяти лет. Я почти их не вижу в замке, дети здесь начинают что-то значить лишь после одиннадцати. Слишком часто умирают.
Мне жаль королеву, но таков её удел. Не я первая фрейлина, зацепившая короля, не я последняя. Мужская верность здесь, тем более среди аристократии — вещь неслыханная.
— Что-то случилось, дорогая? — Луи-Филипп улыбается жене, я слышу это по его голосу.
— Раз бал отменяется, поужинаем вместе? Элизабет сейчас как никогда нужна наша поддержка.
— Разумеется, — до меня доносится лишь отголосок его ответа, поскольку я уже далеко за поворотом.
Теперь, помимо всего прочего, нужно будет следить за тем, что я ем и пью.
Король чётко дал понять, что не собирается скрывать нашу якобы связь.
Разве королева, дочь севера, будет это терпеть?
***
— Ты прикроешь меня, правда? — уточняет Элизабет с лёгкой полуулыбкой.
Мы в кремовых покоях принцессы. Время готовиться ко сну, и я расчёсываю её мягкие волосы, отливающие золотом в отблесках свечей. На ней красное, довольно откровенное платье в пол и тёмная накидка. Наряд вовсе не для сна. Я закалываю ореховые волосы заколками с рубинами, приглядываюсь и поправляю пару прядей.
— Теперь идеально, — любуюсь ей. — Я уже согласилась, Элизабет.
Мы делаем это не в первый раз. Так как она почти всегда появляется на приёмах в парике, не обязательно маскироваться слишком для ночных прогулок с любовником.
Сегодня ещё и в чьём-то доме собирается вся не удовлетворённая отменой веселья знать. Они уже потратили кучу времени и сил на образы и рассчитывали выпить и потанцевать. Так что, празднику быть, пусть и подпольно. И Элизабет явится туда вместе с Эдвардом как раз в тот момент, когда на них уже точно никто не станет обращать внимание.
Да, принцесса не слишком скорбит по суженому, сорок дней — приличное время, чтобы найти для неё другую кандидатуру, и его к тому же можно занять симпатичным рыцарем. Поэтому нет смысла печалиться.
Я никогда не понимала, как можно быть такой легкомысленной. Элизабет в первый же день моего пребывания в замке назвала меня своей лучшей подругой. И это несмотря на моё агрессивное поведение и непонятную ей речь. У меня были красивые волосы — этого было достаточно.
Она так и не поняла, в чём моя проблема, почему я постоянно такая… безрадостная, если мы остаёмся наедине.
Я пыталась ей объяснить, что осталась без семьи и жизнь в замке это не исправит.
На это был здравый ответ: «Я тоже потеряла мать, но у меня есть отец, он будет и тебе отцом, ведь он — король!».
Я ненавидела его. И уже тогда понимала, почему он сделал меня фрейлиной. Пусть и смутно.
Но дурить этим голову Элизабет не собиралась. Она очень скоро стала мне подрожать и мы окончательно нашли общий язык, когда мне пригрозили мучительной смертью, если я не буду милой и улыбчивой. Это был Луи-Филипп, да. Он был довольно жесток, когда считал меня ребёнком. А пару лет назад резко стал обходительнее.
Думая об этом, не могу сдержать усмешку. И сейчас ощущаю на себе, словно раны, невидимые следы от его рук и губ.
Спасибо королеве, что не дала ему забрать у меня первый поцелуй. Мне жаль отдавать даже его, не то что что-то большее…
Мелькает мысль напроситься на гулянку вместе с Элизабет, встретить какого-нибудь первого встречного и…
Представляю лицо короля, когда он поймёт, что я не такой уж и ценный приз…
Но — вздыхаю — я хорошо знаю себя, и ни за что не стану усугублять ситуацию ещё больше и вредить себе из-за ненависти к Его Величеству.
— Если кто-нибудь зайдёт, ложись и утыкайся лицом в подушку. Ко мне как-то Флория пришла, ей не спалось, представляешь? — Элизабет фыркает от возмущения. — А если бы меня не было?
На удивление она очень хорошо общается с мачехой. А что, они обе девушки, и между собой им нечего делить — принцесса не представляет угрозы, как наследница престола, Луи-Филипп равнодушен к ним обеим, так что…
Я сажусь на край кровати. Волосы давно распущены и приведены в порядок, белое ночное платье из мягкой, приятной ткани льнёт к телу, на большом пальце ноги привычное серебряное кольцо.
— А у вас с отцом уже всё было? — вдруг спрашивает Элизабет, и я едва ли не задыхаюсь от неожиданности.
Я ведь действительно считала, что у неё, дурочки, несмотря на все эпизоды, которые она видела, никак не могло отложиться в голове, что я нравлюсь королю.
Она всегда была в каком-то своём мире, будто феями укушенная. В этом мире сладко цвели цветы, платья были из лучшего шёлка, а «папочка» любил её больше жизни.
А ещё там была я, радостная и верная фрейлина.
Которой вовсе не снятся кошмары о том дне, когда войска её отца смели мирное селение простых людей и светлых магов…
У которой вовсе не отняли имя и дату рождения. Ведь любая фрейлина отмечает этот день в то же время, что и принцесса. Она не может родиться зимой, если её великородная подруга родилась летом. Все делают вид, что не может.
Фрейлина, которая рада выйти за того, на кого ей укажут или вовсе стать вечной призренной любовницей, игрушкой для королевской спальни.
Это всё так весело. До слёз.
Я и не против, даже рада была, что у Элизабет всё хорошо и спокойно. Я даже ни разу не видела её сильно расстроенной. За все пять лет.
— Ничего не было.
Она хмыкает в ответ и возвращается к разглядыванию собственного отражения.
— Да ладно тебе, всё нормально, я рада за тебя, пусть Флории это и не нравится. Всё-таки она мать его детей.
— Я же тебе сказала: ничего не было.
Элизабет лишь усмехается. И на том спасибо. Я вздрагиваю, когда со стороны балкона до нас доносится скрежет. Хотя нет ничего удивительного — через минуту в комнату заходит разряженный и уже не совсем трезвый жгучий брюнет.
— Эдвард, — вздыхает Элизабет, а я поднимаюсь, чтобы проверить, хорошо ли закрыта дверь.
Совсем уже совесть потеряли оба! В конце концов, это королевский замок, нельзя ли поаккуратнее?
Я предпочитаю отвести куда-нибудь взгляд, чтобы лишний раз не видеть, как принцесса лобызается с рыцарем, и как далеко он распускает руки. Хорошо хоть она ещё пока не догадалась просто оставлять его у себя на ночь.
Они спускаются по канату, и я сворачиваю его.
Моя помощь заключается в том, что я, если что вдруг, должна притвориться Элизабет, а в остальное время не спать и ждать её возвращения, чтобы спустить верёвку.
Её главная миссия: не напиваться до того состояния, когда она уже не сможет забираться вверх или хотя бы держаться за верёвку и приходить до рассвета.
Я остаюсь одна и с подозрением перевожу взгляд на мягкую кровать. Огромную, нежно-розовую, с балдахином. Спать нельзя, так что к ней лучше вообще не приближаться. Зеваю в плечо и тянусь к кольцу на большом пальце ноги, чтобы коснуться серебра и этим унять тревогу.
В тот день, когда моя жизнь разделилась на «до» и «после», каким-то чудом рядом с селением охотился принц Лунард и несколько рыцарей. Они попытались помочь подданным, но было слишком поздно. Принцу удалось спасти лишь меня одну. Мы оторвались от погони, устроили привал. Я плохо помню детали. Я совсем не могла плакать от шока, только дрожала, словно от холода, хотя сидела рядом с костром. Языки пламени что-то шептали в диком танце, небо было волшебное, чистое, усыпанное яркими звёздами, которых будто стало в два раза больше. Моя одежда, руки, даже волосы — всё было в крови.
Лунард обнял меня, от него пахло дымом и чем-то едва уловимым, тонким, приятным. Может, духи не успели выветриться на охоте или что-то ещё. Я потом долго пыталась понять, что это за запах, разобрать по косточкам эту деталь, но — увы.
В его объятьях я почти перестала дрожать и даже почувствовала тягу ко сну.
Пока не услышала дурацкое, мне даже тогда казалось, что дурацкое: «Когда подрастёшь я на тебе женюсь, даю королевское слово».
И я буркнула — должно быть, недоверием блеснули фиалковые глаза ребёнка — помню это очень хорошо: «Врёшь».
Принц рассмеялся, хотя до этого не смеялся никто, ведь началась война.
И отдал мне свой серебряный перстень.
Потом он ускакал куда-то с одним из рыцарей, а я отправилась в путь с другими, должно быть, меня хотели довезти до ближайшего города.
Но не успели.
Рыцари наткнулись на отряд армии Луи-Филиппа и… Всё случилось быстро. Я помню, что со мной собирались сделать, теперь даже могу перевести половину слов, которые падали на песок в тот момент. Но один из них, как я поняла, предложил подарить меня королю. Выслужиться таким образом всяко дальновиднее. Да и я была совсем ребёнком, даже не подростком на вид. Думаю, это тоже сыграло роль.
Так я сюда попала и так я здесь жила.
Прошло пять лет.
Я всё ещё храню кольцо Лунарда и всё ещё жду, что он выполнит своё обещание.
Мне уже месяц как по-настоящему стукнуло восемнадцать лет.
Вот только он пропал и о нём со времени нашей встречи нет никаких вестей.
Я надеюсь, что принц жив и помнит меня.
Но надежда тает с каждым днём.
ГЛАВА 2. Беседа под луной
ГЛАВА 2. Беседа под луной
На часах полночь, и у меня странное ощущение, будто что-то подобное со мной уже происходило. Едва уловимое и необъяснимое, порождающее тревогу о том, что не смогу удержать, осознать, оставить чувство у себя под рёбрами.
Оно упорхнёт белым мотыльком и раствориться во тьме…
Пламя свечи, лезвие ножа, шуршащий ветвями ветер.
Уже.
Что-то болезненно свербит в сердце. Я облизываю губы, ёжусь и отвожу взгляд от собственного отражения в стали. Пора.
Рядом кувшин с водой, белые лоскуты изрезанной простыни, свеча и нож. Пол так же застелен куском светлой ткани. Ничего нельзя испачкать.
Я устраиваюсь в позе лотоса, подвязываю платье на поясе, чтобы не мешалось, и сверлю взглядом глубокий только зарубцевавшийся шрам поперёк бедра. Начинаю дрожать, могу себе представить как, словно от страха, расширяются мои зрачки. Я плохо переношу боль, особенно подобного толка. Мне неприятно видеть кровь. Каждый раз я уговариваю себя бросить бесплотные попытки достучаться до собственного дара. Смириться уже наконец со своим положением и либо оставить прошлое и попытаться сбежать, либо оставить его и остаться здесь, в тепле… в руках короля.
Звучит ужасно, но мне иногда кажется, что надеется на что-то другое — глупо и наивно. Причём одинаково наивно и кромсать собственное бедро, когда всё, что у меня есть — красота, и ждать принца на белом коне, который вытащит меня из логова дракона.
Чем Луи-Филипп не дракон, под стать Эларису?
Усмехаюсь, пока накаляется лезвие, и провожу им по широкому рубцу, не давая себе больше времени на размышления.
Из глаз тут же ручьём текут слёзы, я с трудом заставляю себя держать зубы плотно сомкнутыми и только тихо поскуливаю. Кожа мгновенно покрывается холодным потом, сердце реагирует неприятными кульбитами, словно ему не по себе стало работать на меня. Я стараюсь глубоко дышать и держаться за свою цель — достучаться до дара, соединить ткани, хотя бы просто остановить кровь. Мне кажется, я только из упрямства не падаю в обморок.
Руки дрожат, я вцепляюсь в ногу, уронив нож.
И с каждым мгновением становится легче. А дальше — только терпеть. Это я умею. Промокаю кровь тряпками, она продолжает стекать, но за ней уж хотя бы видно рану.
Представляю, как ткани соединяются, кровь останавливается, боль исчезает навсегда.
— Пожалуйста… — шёпот валится с искусанных губ. — Пожалуйста…
Сверлю рану взглядом. На мгновение чувствую ещё более яркую боль, тонкую и острую, будто по ране хлестнули ещё раз.
Может, так ощущается сила?
Но никакого эффекта.
Я выдыхаю и валюсь на пол прямо на заранее брошенную позади подушку.
Больше не могу.
Мне говорили, что лучше всего работать со свежими ранами, но в теории я должна залечивать даже многолетние шрамы. Так что у меня есть с чем работать ещё долго. А если не выйдет — придётся пройтись по шраму ещё раз. В том же месте. И так снова и снова.
Ворон говорит, что обычные люди не почувствуют боль, если вскроют старые шрамы, но целители на то и целители, чтобы быть уязвимыми и болезненными, чтобы острее чувствовать боль и страх. Мы так устроены ради баланса и чтобы не натворили дел.
Забавно, потому что дар исцелять я не получила, а его последствия — с лихвой.
Пять лет попыток заканчиваются одним и тем же — обладателю смертельных ран нужно умереть, чтобы я смогла что-то сделать.
— Бестолочь...
Поднимаюсь снова, пропитываю тряпки кровью и оставшимися лоскутами перевязываю бедро. Рука на это уже набита.
Кляну себя за это, но дурацкие мысли снова скачут к королю и его дурацким выходкам и словам. Может быть, он поссорился с супругой и решил отыграться с моей невольной помощью?
При всей моей ненависти к нему есть один нюанс… Он мог хотя бы попытаться взять меня силой всё это время, никто бы его не остановил.
Хотя ему нравится играться, словно разжиревшему коту, может быть, дело только в этом.
Дурацкие мысли. Моя жизнь в королевском замке каждый день по кусочку съедает меня прежнюю, горящую только зыбкой влюблённостью, скорбью, верой в обещание, ненавистью. Всё чаще думаю о том, как буду жить без Элизабет в замке и как буду вести себя с Филиппом.
Что он скажет о моей ране, если её увидит?
Я… совершенно запуталась. И некому меня встряхнуть.
Выдыхаю.
Вспоминаю о кольце и на глазах наворачиваются жгучие слёзы.
Касаюсь прохладного металла, осторожно обнимаю свои колени, морщась от боли.
Мой принц…
Я ведь даже не знаю его, только помню тепло объятий и попытку утешить. Блеск голубых, чистых глаз. Он был красив, но я уже не могу вспомнить подробностей и воображение каждый раз рисует новый образ.
— Я знаю, ты мёртв, ты был убит на войне, — шепчу, чувствуя, что схожу с ума. — А если жив, значит, я тебе не нужна. Или ты в беде, Лун… А я ничего не могу сделать. Я думала — открою силу и сбегу тебя искать. Ведь тогда от меня будет толк, я смогу тебя выручить, но я просто… смазливая деревенская девка.
Я не могу быстро успокоиться, волосы покрывалом скрывают меня от внешнего мира.
Иногда я говорю с ним так, будто бы он может услышать. И всякий раз это заканчивается слезами. Я устала от этого.
Я больше не знаю, во что верить.
О королевской семье моей страны и полслова не слышно. Ворон лишь пожимает плечами, а в замке вообще нет никаких способов узнать что-то, что касается политики. Для женщин, живущих там, чтобы выходить замуж или рожать детей, по крайней мере. Нет даже серьёзных книг. Оттого все разнузданы и поверхностны, они живут лишь слухами о любовных похождениях друг друга, оторванные от реального мира, слишком поглощённые тем, чтобы попадать в ритм бесконечного вальса.
За приделами замка и похоронного бюро мне тоже не удалось выцепить ничего нового. Прошло всего пять лет, а люди уже считают мою страну своей, будто бы так было всегда.
Это задевает меня.
В нашем селении с детства учили обычаям, объясняли, что они означают, рассказывали сказки и легенды о старых королях и ныне живущей королевской семье. Её все очень любили, ведь считали, что люди голубых кровей благословлены всеми двенадцатью богами. У нашего короля было три сына — Радгард, Лунард и Фернанд.
Последний спросил позволения отправиться в путешествие, бродить нищим по белу свету, чтобы стать мудрецом.
Кто-то из двоих братьев, Радгард или Лунард, должен был стать следующим королём.
После войны ни об одном, ни о другом ничего не слышно, хотя и точно сказать, что это связано, нельзя.
Всё это так далеко от меня, словно было несколько тысяч лет назад.
Вряд ли я ещё когда-нибудь увижу родные леса, в которых охотился мой принц…
— Иногда я думаю, — всхлипываю в последний раз, — был ли ты вообще?
От собственных слов становится страшно, я отбрасываю все опасения и с трудом поднимаюсь.
Мне нужно выйти на балкон, чтобы прийти в себя. Немного отдохнуть и попытаться договориться с раной ещё раз.
Ворох окровавленных тряпок завязываю в узел и оставляю у двери, чтобы не забыть вынести. Элизабет точно не предаст этому значения. А вот нож держу в руке. Теперь стоит привыкнуть носить с собой оружие.
Я больше не ребёнок и без пяти минут не фрейлина принцессы, никто меня здесь не станет жалеть.
Воздух свежий, едва прохладный, я с трудом стою, голова гудит, но ночь такая красивая, такая… знакомая и приятная, что… становится больно.
Не физически.
Не могу стоять на месте, я потеряла много сил и чувствую, что ещё чуть-чуть и засну тут же.
Говорят, закат полыхал красными всполохами, совсем рядом бушует дракон, вполне возможно, невест ему больше недостаточно, и земли Луи-Филиппа окутают пожарище и смута. Тревожное время. Я усмехаюсь прогоркло, яд срывается с губ. Но нельзя радоваться несчастьям простых людей, они здесь ни при чём.
Надеюсь, с Эларисом справятся.
Дракон должен умереть.
Ночь тёплая и спокойная, до меня доносится сладкий запах цветов, ветер словно поёт тихую колыбельную. Я делаю глубокий вдох и забираюсь по выступам выше, к лестнице, что ведёт на крышу.
Эта ночь убаюкивает и этим напоминает другую.
Словно на гору трупов набросили тёплое и тёмное покрывало — и будто ничего не было.
Рана ноет, но я терплю. Осторожно свешиваю ноги, устраиваюсь удобнее.
Мне нравится иногда бывать здесь и представлять, как подо мной спят несколько этажей замка. Король с королевой, слуги и даже рыцари на посту. С балкона обзор закрывает королевский сад, но отсюда видно бочок столицы-повесы, которая всё ещё не спит. Это успокаивает меня почти так же, как блеск серебряного кольца. Звёзды над головой притягивают взгляд и на мгновение кажется, что я могу подняться к ним, упасть в небо, стать легче лебединого пера…
Ветер меняет тон, на мгновение мне кажется, что шуршание позади — звук чьих-то тяжёлых шагов.
Я вздрагивают и оборачиваюсь.
Здесь иногда ходит стража, ничего необычного. Но сейчас позади никого нет.
Рана снова пульсирует сильнее обычного, я стискиваю зубы. Не хватало ещё свалиться из-за внезапного обморока. Цепляюсь за нож.
— Принцесса гуляет по ночам? — звучит грубый мужской голос с хрипотцой, и я вздрагиваю на этот раз оправдано.
Пытаюсь отшатнуться в сторону, но быстро понимаю всю соль ситуации — в плечи вцепились жёсткие пальцы, словно железные тиски. Попытка обернуться или запрокинуть голову заканчивается полным провалом — мужчина устроил подбородок на моей макушке, уселся вплотную ко мне и, должно быть, глядит на город точно так же, как и я. Он дышит прерывисто и с присвистом, будто серьёзно болен, но при этом силы в нём не меньше, чем в короле. Я дышу через раз. Сердце колотится быстро и как-то отчаянно.
Во мне теплится надежда, что это не враг. Не мой враг.
Но — меня приняли за принцессу.
— Кто вы такой?
Я. Слышу. Усмешку.
Он ничего не говорит, не хмыкает даже, но я понимаю, что незнакомец усмехается куда-то в мои волосы. И выходит как-то тепло, а оттого жутко и странно.
Снова дёргаюсь — специально или нет — меня толкают ближе к краю.
Вскрикиваю не столько от страха, сколько от боли в ноге. Чувствую, как кровь пропитывает повязку, видно, сегодня резанула слишком глубоко. Место там опасное, но самое незаметное и удобное. В любом случае, если бы я перерезала артерию, не сидела бы здесь. Всхлипываю и тут же чувствую, что мужчина немного отстраняется. Я пытаюсь обернуться, чтобы заглянуть ему в лицо, но вижу лишь рваный, окровавленный кожаный плащ.
— Я кое-кого искал, но не надеялся найти этой ночью, — звучит тише прямо у моего уха.
— Отпустите меня… для начала, — у меня не выходит выдать ничего, кроме невнятного шёпота.
Его рука касается моей талии поверх тонкой белой ткани, и я с ужасом замечаю длинные чёрные когти, шрамы и татуировки на сероватой коже.
Мысли путаются. К замку этой ночью пожаловал демон, маг или даже дракон… Говорят, что любой дракон когда-то был человеком. И что они могут принимать человеческий облик. Легенды ходят разные, противоречивые, но каждая по-своему жуткая.
Неужели Эларис сошёл с ума и заявился сюда, чтобы украсть принцессу?
Рука спускается всё ниже и касается моего израненного бедра. Я вздрагиваю, покрепче хватаюсь за рукоять ножа и… пронзаю остриём ладонь мужчины насквозь. Пытаюсь отшатнуться в сторону. Но меня по-прежнему крепко удерживают на месте, а с губ незнакомца срывается тихий, едва уловимый стон.
Это больно. Я знаю. И достойно гораздо большей реакции.
Но мужчина меня ею не порадовал.
Руку он отнимает, но другой удерживает поперёк живота.
— Я не думал, что ты сможешь что-то сделать со своим якобы оружием, приятно удивлён… — ему… весело. — Откуда рана? — а это спрашивает уже со строгостью.
Так, будто имеет право знать.
— Отпустите… Кто вы?
— Уже и не знаю, как тебе ответить, Варрияра…
Я вздрагиваю, в его исполнении моё настоящее имя звучит, словно чужое.
Он ещё несколько секунд дышит в мои волосы и оставляет в них… поцелуй, прежде чем слегка отстраниться.
— Будь осторожна, не делай резких движений, иначе упадёшь.
Мужчина медленно, будто нехотя, отпускает меня и отходит на шаг.
Я тут же поднимаюсь, терпя острую боль в ноге, и оборачиваюсь резко, готовясь нанести ещё один удар ножом. Хотя и понимаю, что едва ли он этого опасается, если оставил оружие при мне даже после того, как я его ранила.
Сердце замирает, он назвал моё имя, что если…
Что если я увижу чистые, голубые глаза моего принца?
Высокий мужчина, окровавленный, опасный с тёмным платком, повязанным так, что не видно лица. Волосы всклоченные, длинные и тёмные. Но глаза… чужие.
Я отшатываюсь в сторону, смахиваю слёзы и вытягиваю перед собой руку с ножом.
— Не подходите ко мне!
А в ответ получаю лишь хриплый, острый, словно тысяча лезвий, смех.
— Что? — не выдерживаю, хотя впору было бы звать на помощь во всю глотку.
И заодно объяснять ночные прогулки по крышам и отсутствие принцессы, ну да.
У него жуткие глаза, слишком светлые, серебристые радужки, почти сливающиеся с белком, его взгляд трудно вынести.
И он впивается в меня им так, словно пришёл только за этим и мира вокруг просто не существует.
От него исходит жар, и я понимаю, чем ещё пахнет здесь кроме крови — тёмной, горчащей на языке, магией.
Мне с ним не справиться, никакая сталь здесь не поможет.
— Откуда, — успокаиваюсь я, словно всё уже решено, и неважно в чью пользу, главное, что бояться нет смысла, — ты знаешь моё имя?
Снова усмешка, теперь я понимаю это по глазам.
— Говорят, что принцесса очень красива, — начинает он, подбираясь ближе, — но её фрейлина ещё краше.
Это никак не объясняет то, что он назвал меня полным именем. Я молчу, сцепив зубы, отступая на шажок назад, ближе к краю.
— Говорят, что она словно фея, что веселит весь двор, а ещё отказывает самым родовитым женихам.
