Абиссинец 1889. Том 4

— Здорово вечерял, Андрей!

— Слава Богу, Прохор!

Он уже подался ко мне, чтобы обнять, но опомнился и вытянулся.

— Документы предъяви.

— Вот тебе и встреча, — сказал я, доставая бумаги. — Месяц не виделись, а ты сразу за документы.

— Нынче по-другому нельзя, — вздохнул Прохор. — Глеб Маркелович порядок ужесточил. Каждый пароход по списку, каждого приезжего по бумагам проверяем. Потом доклад подавай: кто сошел, кто ушел, что привез и куда направился.

— Правильно делает, — заметил Минюхин, принимая у меня свидетельство.

Он развернул лист, проверил печать и внимательно прочитал строки о прекращении дознания и восстановлении меня в правах.

— Значит, оправдали?

— Выходит, так.

— А чего тогда целый месяц держали?

— Бумаги долго ходят, Петр. Один написал, второй перепроверил, третий подписал, а четвертый решил, что без его печати все неправильно. Пришлось начинать заново.

— Это крючкотворы могут, — понимающе хмыкнул Минюхин.

Прохор тем временем раскрыл журнал и записал мое имя, сверяясь с судовой ролью.

— Громов Андрей Васильевич. Прибыл из Хабаровки. Цель прибытия... — Он поднял на меня глаза, улыбнулся. — Домой вернулся. Так и запишем.

Минюхину я предъявил оружие, значившееся в описи. Он проверил печати, сверил ярлыки с бумагами и велел отнести свертки в караульное помещение.

— До утра полежат здесь. Завтра заберешь после записи в оружейный журнал. Расписку я выдам.

— Добре.

Французский кожаный ранец остался при мне. Его не осматривали, а о лежавших внутри четырех «Смит-Вессонах» и охотничьих ножах я благоразумно промолчал: в описи они не значились.

Когда с формальностями закончили, Прохор захлопнул журнал, шагнул ко мне и крепко обнял.

— Ну, с возвращением, — выдохнул он. — А то по станице всякого болтали. Одни говорили, французы выдачи требуют, другие — тебя уже в Петербург увезли, третьи — на Сахалин отправили.

— Не дождутся.

— Рука как?

— Почитай зажила.

— Значит, в килу играть сможешь?

Я достал из мешка новый мяч и бросил Прохору.

Он поймал, пару раз подбросил на ладони.

— Тяжеленький, — одобрил Мельников. — Гожий мяч.

— Теперь можно козловским должок вернуть?

— С таким мячом мы им бока намнем! — просиял Прохор. — Завтра же Меренскому скажу. Илюху с Митькой соберем, на выгоне испытаем. Только ты сперва в силу войди, а то от тебя, гляжу, одна тень осталась.

— В Хабаровке меня не особо потчевали.

— Крестный на тебя глянет и сам рванет тех дознавателей в чувство приводить.

Я усмехнулся, убрал расписку за пазуху и спросил:

— Сашу давно видел?

— У Нюрки она, — Прохор расплылся в понимающей улыбке. — Роману Васильевичу по-прежнему помогает.

— А крестный?

— Должен быть дома. Но ты, как погляжу, не к нему первым намылился.

— Все успеется, Проша.

Я подхватил барахло и двинулся с причала к Нюркиному дому.

Сумерки сгущались на глазах. Сперва я старался держать обычный шаг, потом пошел быстрее, а последние дворы почти пробежал.

Возле Нюркиного куреня было тихо. Ставни закрыты, во дворе ни огонька. Видать, женщины уже собирались спать.

Я постучал в калитку. Никто не ответил. Тогда стукнул сильнее.

— Кого там нелегкая на ночь глядя принесла? — донесся недовольный голос.

В сенях загремело, хлопнула дверь. На крыльце показалась Анна Григорьевна с фонарем в руке и шалью на плечах.

Она подошла к калитке, подняла фонарь и прищурилась.

— Ты чего в ворота колотишь? Гостевой дом у правления строят, туда и ступай! У нас тут, чай, не проходной двор!

— Нюра, погоди ты...

Она поднесла фонарь почти к моему лицу, всмотрелась и тихо выдохнула:

— Андрей?

Несколько мгновений Нюрка молчала, будто глазам не верила. Потом развернулась к дому и заорала так, что наверняка всполошила соседей:

— Сашка! Вставай! Андрей вернулся!

В доме зажглась лампа. На крыльцо выбежала Саша: сонная, босая, в наспех накинутом платье. Она остановилась и прижала ладонь к груди.

— Здравствуй, Саша.

Она бросилась ко мне. Я обнял ее, а Сашка уткнулась лицом мне в плечо и тихо заплакала.

— Я знала, — шептала она. — Знала, что ты не виноват. Каждый день молилась. Каждый день, слышишь!

— Я же обещал вернуться.

Она подняла голову. На ресницах блеснули слезы.

— Обещал... Только оттого легче не стало.

Саша провела ладонями по моим плечам, отступила на полшага и нахмурилась.

— Господи, Андрей... Как же ты исхудал.

— Вот! — немедленно подхватила Нюрка. — Я сразу сказала: сатрапы! Месяц мальчишку в каталажке голодом морили. От него одна кожа да глаза остались.

— Не голодом, —возразил я. — Просто кормежка у них была особенная.

— Какая еще особенная?

— Потом как-нибудь расскажу.

Из дома вышла баба Серафима. Перекрестила меня и тут же принялась распоряжаться:

— Нюра, ступай печь растапливай. Саша, на стол собирай. Андрюша, проходи в дом, нечего тут стоять. Сейчас накормим.

— Благодарствую, баба Серафима, но крестный еще не знает, что я приехал. Мне к нему надо.

— Никуда он до утра не денется, — отрезала Серафима.

— А я себе места не найду, если сейчас не пойду.

Саша обернулась к бабе Серафиме:

— Я его провожу.

— Ишь ты... Проводит она, — проворчала та.

Мы вышли за ворота. Нюрка осталась у калитки с фонарем, делая вид, что вовсе за нами не следит.

Саша держала меня за руку.

— Завтра придешь?

— Приду. Сначала в правление схожу, бумаги отдам, оружие заберу. Потом сразу к тебе.

— Теперь уж постарайся не пропадать.

Я хотел пообещать, что больше никогда и никуда не денусь. Но после всего случившегося такое обещание было бы ложью.

— Постараюсь.

Саша чуть заметно вздохнула, подалась ко мне и чмокнула в щеку.

— Ступай.

До подворья Кравцовых шел спокойно. Стемнело, но мне и без света была знакома каждая яма на дороге.

На крыльце тлел огонек трубки. Степан Анисимович сидел, опершись локтями о колени, и смотрел в сторону ворот.

Я толкнул калитку. Она негромко скрипнула.

Крестный поднял голову, всматриваясь в темноту. Наверное, узнал по походке.

— Андрей?

— Здорово вечеряли, Степан Анисимович.

Он подорвался с места так, что трубка выпала в траву.

— Андрей вернулся! — крикнул крестный, распахивая дверь. — Матушка! Поля! Олег! Андрей приехал!

Дом ожил мгновенно. Первым выскочил Олег. Налетел с разбегу и едва не сбил меня с ног.

— Андрюха! Живой!

— Потише, братишка, задушишь.

Следом Татьянка обхватила меня за пояс и уткнулась лбом в живот. Пелагея Александровна перекрестила и принялась ощупывать плечи. Акулина Никитична оттеснила всех, взяла меня за лицо обеими руками и запричитала:

— Ироды бессовестные! Совсем ребенка извели! Гляньте, щеки впали, одни глазищи остались.

— Какой я ребенок, бабушка? Восемнадцать уже.

— Для меня ребенок. И не спорь!

Крестный крепко обнял меня, потом отступил на шаг и осмотрел с головы до ног.

— Ну, слава Богу.

— Так, — Пелагея Александровна уперла руки в бока. — Сначала дорожную пыль смой. В дом такого не пущу!

— Да холодно уже.

— Не сахарный, не растаешь. В бане тепло осталось, днем подтапливали.

В остывшей бане вода в чане еще была горячей. Я обмылся, переоделся в чистую рубаху, и сон как рукой сняло.

Акулина Никитична уже накрывала стол. Пелагея Александровна поставила передо мной борщ, хлеб, соленую кету, грибы, картошку, сало и мясо. Я не успевал проглотить ложку, как бабушка подкладывала следующую порцию.

— Матушка, дайте ему хоть прожевать, — усмехнулся крестный.

Ко второй миске меня начало клонить в сон.

— Зеваешь уже, — улыбнулся Олег. — Я когда много съем, тоже зеваю. Тут все по науке.

Я вопросительно поднял бровь.

— Кожа на животе натягивается, оттого глаза и закрываются.

— Слушай его больше, — махнул рукой Степан Анисимович и отложил ложку. — Лучше расскажи, что со следствием. Больше в Хабаровку не потащат?

— Ошибка вышла. — Я достал свидетельство. — Старые бумаги подняли, показания сверили. Виновным меня не признали. Больше времени на переписку извели, чем на расспросы. Вот свидетельство о прекращении дознания и восстановлении во всех правах.

Крестный взял документ, придвинул лампу и долго читал.

— Вот теперь другое дело. Завтра бумагу эту в правление отнесешь. Хотя черт с ними, канцелярские дела до утра подождут.

— А теперь я расскажу! — выпалил Олег, дождавшись паузы. — Ты бы знал, сколько всего случилось!

— Когда успело? Я только месяц отсутствовал.

Олег уже тащил из сундука кожаный кошель.

— Во-первых, вот твои деньги. Все до копейки сохранил. Пять туесов меда продал приезжему торговцу. Он хотел дешевле взять, но я не отдал. Потом Илька принес пушнину, я через Моренченко в Козловскую передал. На пасеке тоже порядок. Ульи мы с Сашей осматриваем. Один рой продали, другой у Нюрки поселили.

Он перевел дух и продолжил:

— А еще решили, что вместо постоялого двора в станице будет гостевой дом. Для служилых, проезжих казаков и чиновников всяких, а не для кого попало. Трактира там тоже не будет. Старики на Овсянникова насели, вот он и согласился.

— Погоди. Ты за месяц успел и медом, и пушниной, и пчелами поторговать?

— А что такого? Дело нехитрое.

Пелагея Александровна с Акулиной Никитичной переглянулись и улыбнулись.

Олег заметил, что к нему относятся недостаточно серьезно, и подбоченился:

— Еще твой курень почитай до потолочных балок вывели. Оконные проемы оставили, верхние венцы кладут. Мох я заготовил, парни помогли. Сушится под навесом. Китайцев нанимали по трое, когда свободны были. Деньги все записаны, счет покажу.

— Олег, — остановил его крестный, — дай Андрею опомниться. Курень до утра не убежит, как и писарь.

— Погодите, это еще не все!

Он метнулся в сени и вернулся с большой бутылью мутноватого золотистого напитка.

— Саша научила медовуху ставить. Ей бы еще седмицы две постоять, молодая пока, но вы с батей пробу снимите.

Степан Анисимович недоверчиво взял бутыль, вытащил пробку и понюхал. Налил немного, попробовал и поморщился.

— Молодая еще, дрожжами отдает.

— Зато уже по голове шибает, — гордо заявил Олег.

Пелагея Александровна тут же выхватила у него бутыль:

— Тебе-то откуда знать, куда она шибает?

— Дык мне рассказывали. Сам я ни-ни. Ну разве капельку, для проверки.

— Проверяльщик нашелся.

Олег расстроенно сел на место, а мы с крестным переглянулись.

— Вовремя ты приехал, — сказал Степан Анисимович. — Кета уже с седмицу как пошла. Завтра общая путина начинается. Вот и будешь мясо на кости наращивать.

Наконец все разошлись спать. Домашняя постель после лежанок, на которых довелось ночевать последний месяц, казалась царской.

Проснулся от запаха свежего хлеба. Несколько мгновений не мог понять, где нахожусь. Рука сама потянулась туда, где должен был лежать нож. Потом увидел знакомый потолок и выдохнул.

Я дома.

Едва оделся, первым делом пошел в конюшню. За несколько шагов услышал ржание. Беркут ударил копытом в доски денника, вытянул шею и потянулся ко мне. Я открыл дверцу. Жеребец тут же ткнулся мордой мне в плечо, обнюхал с головы до ног и фыркнул, будто выговаривал за долгое отсутствие.

— Здорово, братец. Ждал?

Я долго гладил его по шее. Проверил спину, ноги и копыта. Шерсть блестела, кормушка была чистой, сбруя висела на месте.

— Я его каждый день выводил, — раздался за спиной голос Олега.

— Благодарствую, братец.

После завтрака мы сходили к пристани. Там уже дежурил Игнат Парамонов, наслышанный о моем возвращении. Он выдал сданное вчера оружие под расписку, и мы с Олегом перенесли все домой.

На стол легли винтовки Лебеля и Кропачека, морской тесак, ранец, патроны, кожа, ткань и остальные покупки. Отдельно я положил опечатанный Шамело-Дельвиня для Албазова.

Крестный вынес мой «Смит-Вессон». Я переломил рамку, проверил барабан и механизм.

К правлению направился с бумагами и французским револьвером. Возле часовни навстречу попался Моренченко.

Он нес на плече связку небольших досок, но, завидев меня, бросил их на землю и подскочил.

— Абиссинец! Живой! А говорили, тебя французы потребовали выдать.

— Требовали, да не вышло. Здорово, Саня.

Я хлопнул его по плечу.

Моренченко оглянулся, отвел меня к забору и заговорил тише:

— Слушай, Андрей. С Анной Григорьевной у меня дело понемногу движется.

— Да ну?

— Чего «да ну»? Не гонит больше со двора. Дала заплот починить, потом крышу. Два раза за стол посадила. И главное, при людях не высмеивает. Авось и сладится...

— Нюрка просто ждет, когда ты еще какую-нибудь тяжелую работу сделаешь за харчи.

— А я не против. Глядишь, к весне и сватов зашлю, там и поглядим.

— Ты сперва у нее самой спроси. Не девка молодая, чай. А то она тех сватов в бараний рог согнет, потом не распрямишь.

Моренченко мечтательно улыбнулся.

— А мне такие и нравятся. С характером.

Возле правления кипела стройка. За месяц постоялый двор, то есть теперь уже гостевой дом, вырос под крышу. Одну сторону начали крыть тесом. В оконных проемах пока темнела пустота, внутри не было ни полов, ни перегородок.

На крыше работали плотники, китайцы подавали им доски. Под навесом лежали длинные балки, сушился мох.

Я остановился, разглядывая здание.

— Быстро вы.

Фрол, сидевший верхом на коньке, услышал и засмеялся:

— Коробку поднять не фокус, Андрей! Теперь самое муторное: полы, окна, печь, сени. Да срубу осесть надо. Вон над оконными колодами зазоры оставили, не то зимой все перекосит.

В правлении меня уже ждали.

За столом сидел Овсянников. Справа от него Парамон скрипел пером. У окна стояли Степан Анисимович и Денис Павлович Албазов.

Глеб Маркелович посмотрел на меня так, будто я отсутствовал не месяц, а вышел из кабинета час назад.

— Громов, документы.

Я вытянулся и передал свидетельство о прекращении дознания, бумагу о восстановлении в правах и опись возвращенного оружия.

Овсянников читал внимательно. Сверил печати, даты и номера, потом придвинул бумаги Парамону.

— Внести в станичную книгу.

Атаман снова посмотрел на меня.

— Жалобы на обращение во время дознания имеются?

— Никак нет, господин атаман.

— К повторной явке в Хабаровку обязали?

— Никак нет.

— Вот и добре.

Я достал опечатанный сверток и протянул Албазову.

— Это ваше, Денис Павлович.

Он разорвал бумагу и, увидев Шамело-Дельвиня, расплылся в довольной улыбке. Проверил барабан, взвел курок.

— Признаться, крепко расстроился, когда такая находка от меня ушла. Думал, замаринуют ее на каком-нибудь хабаровском складе, жди потом до второго пришествия. А он вернулся...

Овсянников дождался, пока мы закончим, и постучал карандашом по столу.

— Парамон поправился и за этот месяц втянулся, порядок навел. Тебя в писари возвращать не станем. Займешься учебой. Вам ведь впятером еще в Хабаровку ехать.

— Постараюсь нагнать, господин атаман.

— Нагонять станешь позже. Сейчас кета пошла, почти все этим и заняты.

Он подвинул ко мне лист.

— Приписываю тебя к артели Георгия Степановича Конева. С тобой Меренский, Бортеньев и Медведовский. Понял?

— Так точно.

— Об остальном поговорим после путины. Сейчас каждая пара рук на счету.

До выхода к реке я успел заглянуть на свой будущий баз.

Сруб и правда подняли выше оконных проемов. Верхние венцы почти закончили, поперек стен лежали потолочные балки. Плотники устанавливали временные стропила.

Я впервые вошел в собственный дом.

Через пустые оконные проемы падали полосы света. Я остановился, представил, где будет красный угол, где печь, где поставим стол. А за перегородкой — наша с Сашей комната.

Долго мечтать мне не дал Олег.

— Андрей, ты сюда глянь! Сколько мы набрали, чтобы тебе нос не морозить.

Под навесом лежали длинные гряды мха, разложенного тонким слоем.

— Сырым в кучу бросать нельзя, — важно объяснил брат. — Запреет. Мы его очистили, подсушили и между венцами клали. А после усадки дом еще раз конопатить будем.

— Научился, гляжу, — сказал я.

— А то. Глядишь, и ты мне дом поставить поможешь.

Георгий Степанович Конев подошел с тетрадкой и показал расчеты: сколько дней работали казаки, сколько подвод нанимали, сколько ушло гвоздей, скоб и прочего покупного, сколько дней трудились китайцы. Часть денег крестный уже выдал из моего запаса.

Я отсчитал остаток и протянул Коневу.

— Закончим верх, накроем крышу, — сказал он. — Потом сруб пусть осаживается. Печь, полы и окна сделаем позже. Но пока путина особо много не успеем.

— Так меня в вашу артель и записали, Георгий Степанович.

— Вот и добре! — Хлопнул он меня по плечу.

Я хотел еще рассчитаться за работу Олега, но крестный остановил:

— Ты чего родне серебро суешь? Вот понадобится ему свой дом ставить, станешь рубить. Никуда не денешься.

Мне оставалось только улыбнуться.

У протоки нас уже ждали.

Олег выдал мне старую рубаху, штаны, просмоленный фартук и сапоги.

На берегу лежал длинный невод. Поплавки были вырезаны из коры амурского бархата, того самого, что показывала мне Саша в тайге. Рядом приготовили грузила, багры, деревянные колотушки, ножи, кадки, бочки и мешки с солью.

Конев встал у лодки и распределил людей:

— Бортеньев, Меренский, в эту лодку полезайте. Громов и Медведовский держат береговой конец. Семен Семенович следит за сетью и корягами. Как заведем дугу, по моей команде выбираем невод.

Лодка пошла поперек протоки. Бортеньев с Меренским налегали на весла, а Семен Семенович постепенно спускал сеть в воду.

Поначалу невод шел легко. Когда лодка описала дугу и вернулась к берегу, Конев крикнул:

— Выбирай!

Мы потянули.

— Разом! Раз! Еще раз!

Невод нехотя пошел к берегу, потом начал тяжелеть. На поверхности замелькали серебряные и красноватые спины. Кета билась, рвалась к глубине, хлестала хвостами по воде.

Мокрая веревка впивалась в ладони. Я уперся сапогами в гальку и тянул вместе со всеми. Сашка Меренский поскользнулся и с размаху сел в воду.

— Ноги шире ставь! — гаркнул Семен Семенович.

— Я и так широко, куда уж больше!

Медведовский нагнулся, и здоровая кета, выскочившая из невода, хлестнула его по щеке. Он отпрянул, выругался и едва не выпустил веревку. Мы хохотнули, но пока было не до смеха, невод вдруг встал намертво.

— Коряга! — крикнул Бортеньев.

Я уже подался к воде, но Конев заорал:

— Стоять! Куда полез? Семен, багор тащи!

Опытный рыбак нащупал зацеп, ослабил сеть и уверенными движениями снял ее с подводного сучка.

— Теперь тяни!

Мы снова взялись разом, и невод пошел.

У самого мелководья вода забурлила. Кета билась одна о другую, серебристые спины мешались с темно-красными боками.

— Не стойте столбами! — закричал Конев. — Пока рыба свежая, под нож!

Казалось, на берег вытащили часть реки. Рыба хлестала хвостами, выпрыгивала на гальку. Бортеньев ухватил крупную кету, прижал к груди, а та изогнулась.

— Держи ее, Илюха!

— Сам вижу!

Кета ударила его хвостом по подбородку. Бортеньев сел на землю, но улов не выпустил.

По команде Конева мы разделились на группы. Одни оглушали рыбу деревянными колотушками, другие потрошили. Подошедшие женщины принимали икру, еще несколько человек промывали тушки в воде.

Меня поставили рядом с Семеном Семеновичем.

— Режешь неглубоко, — показал он. — Отсюда и сюда. Гляди, ястык не повреди.

Митька на первой же рыбе провел ножом слишком глубоко. Красные икринки брызнули на стол.

— Ты икру достать хочешь или всю рыбу до хребта распахать? — возмутился Семен Семенович. — Мельче нож веди. Вот так!

Я быстро приноровился. Несколько движений: икра в отдельную плошку, внутренности в кадку, тушу дальше на промывку. Там рыбу пластовали, пересыпали солью и укладывали в бочки плотными слоями. Сверху клали деревянный круг и гнет.

Часть пластов шла на вешала. Их расправляли так, чтобы они не соприкасались, и оставляли вялиться. Остальное готовили к копчению.

— Звягинским отдельную бочку, — распорядился Конев. — Мальчишки растут, едоков много.

— Вдовам еще отложить надо, — напомнил кто-то.

— Отложим. И в станичный амбар. Караулам, разъездам, больным и старикам хватит. Для гостевого дома запас тоже понадобится.

Рыбу делили между семьями участников, но часть улова шла на общественные нужды и тем, кто сам выйти на лов не мог.

К полудню мы сделали второй заход, потом третий.

К вечеру руки горели от соли и веревки. Рубаха прилипла к спине, от меня несло рыбой за версту. Я уже думал, что сыт одним запахом кеты до следующей весны, когда Конев поставил передо мной большую миску ухи.

— Ешь, Громов. Кравцов велел тебя лучше кормить. Говорит, в городе исхудал больно.

В миске лежал крупный кусок свежей кеты. Уха пахла укропом и дымком. Жирный бульон оказался на удивление сладковатым, а мясо утреннего улова таяло на языке. Миска быстро опустела.

Домой вернулся под вечер.

Пелагея Александровна встретила в сенях и сразу выставила ладонь.

— В баню иди. А лучше сперва во дворе чешую смой.

— Теть Поль, я только...

— Даже не думай в горницу заходить. От самой калитки рыбой несет.

Баня была натоплена на славу. Я сел на полог, плеснул воды на каменку и вдохнул пар. Когда вошел в дом, за столом уже сидели Саша и парни: Мельников, Меренский, Бортеньев, Медведовский и Моренченко.

Посреди стола высилась стопка горячих блинов. Рядом стояли миски со свежепросольной красной икрой, запеченная кета, грибы, мед и чай.

Прохор принес новый мяч и показал парням.

—Ну что, — объявил он. — Козловским завтра весточку отправим. Пущай готовятся.

— Слыхал, Демьян у них уже команду гоняет, — сказал Меренский. — На выгоне каждый вечер занимаются.

— Пущай, — ответил я. — Так даже веселее будет.

Саша сидела рядом, но не прижималась: при всех такое было невместно. Время от времени она подкладывала мне икру или поправляла миску, если я отвлекался на разговоры.

— Ешь, — тихо сказала она. — Отъедаться тебе надо.

— За один день не выйдет.

— За один, не за один, ешь давай, Андрюша. Не болтай, — улыбнулась она.

Вскоре Олег торжественно внес бутыль с молодой медовухой.

— Теперь пробуем по-настоящему. Вчера Андрей с дороги был, то не считается.

Крестный снял пробку и налил себе. Прохор тоже пригубил, потом Моренченко вызвался оценить.

— Молодая, — заключил Прохор. — Ей еще стоять да стоять.

Моренченко пригубил и одобрительно кивнул:

— Очень недурно вышло.

Медведовскому с Меренским налили понемногу. Олегу Пелагея Александровна поставила узвар.

Саша попробовала каплю и покачала головой.

— Я же говорила, ей еще две седмицы стоять.

— Так чего же вы тогда все пьете? — возмутился Олег, глядя, как уровень в бутыли быстро снижается.

Крестный снова наполнил чарку.

— Дык, сынок, пока не попробуешь, не поймешь, как надо!

Когда гости начали расходиться, я вышел на крыльцо проводить друзей и задержался. Саша помогала Пелагее Александровне собирать посуду, а Прохор с Олегом спорили в сенях о предстоящей игре.

За месяц я привык отзываться на чужое имя, спать вполглаза и держать нож под рукой. Теперь я был связан с тайной службой, о которой не мог рассказать даже близким.

Но здесь, в этих стенах, и с родными мне людьми, я снова был Андреем Громовым.

Глава 8. Товарищеский матч

Большая путина продолжалась еще шесть дней. За это время я стер ладони до мозолей, насквозь пропитался запахом рыбы, который не брала даже баня, и научился почти вслепую потрошить кету. Невод заводили с рассветом, выбирали к полудню, а после короткого перекуса снова выходили на воду. Рыбы шло столько, что вся станица работала с рассвета до заката.

К шестому утру кеты в неводе стало меньше. На седьмое сделали всего два захода, а к вечеру Георгий Степанович Конев объявил:

— Все, братцы. Большую путину мы заканчиваем. Дальше каждая артель для своего хозяйства ловить будет, общественный запас мы заложили справный.

Мы вымыли столы, ножи, кадки и колотушки. Невод хорошенько прополоскали, местами и починить пришлось, а затем развесили сушиться.

Конев оглядел всю артель и довольно кивнул:

— Славно потрудились, благодарствую, братцы!

На том большая путина закончилась, а лето, будто этого и поджидая, сразу пошло на убыль.

По утрам над Уссури все чаще вставал непроглядный туман. Вода потемнела, дул резкий порывистый ветер. Если с вечера курень протапливали лишь слегка, то к утру хотелось натянуть одеяло до ушей. Тайга понемногу меняла цвет: желтели березы, на сопках проступали багряные пятна клена.