Абиссинец 1889. Том 4

— Верно. А еще ты, вероятно, выверял ее на одной дистанции и решил, что этого достаточно.

— Нет. Что на разных расстояниях она работает по-разному, я понял почти сразу.

Стрелок кивнул и положил ладонь на зрительную трубу.

— Запомните. Оптическая труба не заставляет пулю лететь дальше. Она лишь помогает лучше видеть цель. Чем дальше цель, тем заметнее действие ветра и падение пули.

Мерщик расставил на дальнем краю поляны вехи и рейки. Он заставлял нас определять расстояние на глаз, а потом проверять шагами и простым угломером. На ближней дистанции небольшая ошибка почти не сказывалась, но чем дальше стояла цель, тем сильнее пуля клонилась к земле.

— Чем больше расстояние, тем выше нужно целиться. Ветер тоже сносит пулю, особенно на излете, и часто дует неодинаково по всей дистанции. Мало посмотреть, как шелестят листья рядом с вами, — предупреждал Мерщик. — Следите за травой по всей линии выстрела, за листьями, дымом и поднятой пылью.

У телескопической трубки хватало недостатков. Линза могла блеснуть на солнце и выдать лежку. На близком расстоянии узкое поле зрения мешало быстро поймать цель. После падения или сильного удара крепление сбивалось, поэтому трубу следовало регулярно проверять.

Часть занятий посвятили обратной стороне стрельбы: тому, как самому не стать легкой целью. Для этого Стрелок вывел нас на поляну между двумя укрытиями.

— От пули не увернешься, — сказал он. — Ваша задача не угадать момент выстрела, а не позволить взять себя на мушку.

Семен первым вызвался пройти поляну. Он рванул широким зигзагом, то и дело меняя направление.

Наставник следил за ним через незаряженную винтовку.

— Убит. Еще раз убит. И еще.

Рыжий добежал до укрытия и недовольно обернулся:

— Я же петлял.

— Правильно петлял. После двух поворотов я уже знал, куда ты сделаешь следующий шаг.

Стрелок объяснил, что опаснее всего двигаться равномерно и по прямой. Но и правильный зигзаг быстро становился предсказуемым. Следовало беспорядочно менять длину перебежек, скорость и направление, использовать каждую складку земли и двигаться поперек линии огня.

Порывистый боковой ветер мог помочь: стрелку приходилось одновременно учитывать движение человека и снос пули.

— Но ветер вас не спасет, — предупредил наставник. — Он лишь добавит противнику еще одну заботу. Остальные проблемы должны доставить ему вы.

Я пошел следующим. Дождался порыва, резко пересек поляну и упал за кочкой. Потом рванул вправо, замер и неожиданно вернулся на несколько шагов назад.

— Убит, — объявил Стрелок, когда я добрался до укрытия. — Но не сразу. Теперь ты хотя бы не был ярмарочной мишенью, как Рыжий. Жизни это не гарантирует, но шансы увеличивает.

Он отдельно предупредил, что нельзя вскакивать сразу после выстрела. Противник мог нарочно промахнуться, заставляя цель покинуть укрытие, или рядом мог работать второй стрелок.

Оставшийся день и несколько следующих мы провели на стрельбище. Результаты у меня оказались лучшими среди учеников. Ничего удивительного: в феврале я бил по французам в качающихся шлюпках со стен Сагалло, причем из берданки. Английская винтовка была куда совершеннее.

Большую часть наставлений я знал из памяти Добрецова. Но знать и уметь в новых условиях не одно и то же. Приходилось привыкать к винтовке, прицелу и патрону, проверяя каждое свое движение на стрельбище.

Мне было важнее уверенно работать на дистанции до пятисот шагов и быстро делать следующий выстрел. Для наших будущих дел этого пока должно хватить.

Я не выпячивал свои знания, но по уверенным действиям Стрелок, кажется, и сам кое-что понял. Сема тоже заметно подрос в дальней стрельбе. Сначала ему плохо давались оценка ветра и расстояния, но через несколько дней он уверенно поражал грудную мишень с трехсот пятидесяти — четырехсот шагов.

Когда занятия по дальней стрельбе и противодействию ей закончились, мастера-наставники собрали оружие и упаковали английские винтовки в ящики.

Подвода скрылась за воротами. Нам дали немного отдохнуть, а к вечеру в лагере появился новый наставник.

Он был невысоким, сухим и жилистым казаком лет сорока с небольшим. Волосы коротко острижены, выдающийся чуб, одежда самая простая. Двигался он бесшумно, а смотрел так, будто сразу оценивал обстановку.

— Мастер-наставник Хопёрец, — представил его Кречет. — Родовой казак, пластун с большим опытом. Некоторое время прожил на Хоккайдо среди айнов, кое-какие их ухватки перенял и пристроил к своей многолетней пластунской выучке. Где и как служил прежде, вас не касается. Он научит пользоваться тем, что вы носите с собой от рождения: глазами, ушами, носом, головой и даже кожей.

Хопёрец обвел строй внимательным взглядом.

— Оружия у человека может быть много, — произнес он. — Только первым своим оружием не всякий пользоваться умеет.

— Каким первым? — спросил Соболь.

Хопёрец коснулся пальцами виска.

— Этим.

Первый урок мастер-наставник устроил сразу. Перед колодой он положил обычный нож, несколько прямых металлических стержней, плоские пластинки с острыми краями и небольшой топор. Кречет поднял один из стержней.

— Японцы называют такие стержни бо-сюрикенами, а плоские — хира-сюрикенами. Эти вот мне от айнов достались, — сказал Хопёрец, — названия запоминать необязательно. Важнее понять, для чего они годятся.

Мастер-пластун почти без замаха послал стержень в доску. Следом в щит вошли плоская пластинка, нож и топор. Потом наставник вытащил из кучи лосиных костей обломок ребра, заостренный черепок и короткую деревянную палочку. Кость застряла в дереве, черепок рассек ком сырой глины, а палочка сбила с веревки подвешенное яблоко.

— Так и ложкой убить можно, — уважительно присвистнул Рыжий.

— Можно. — Хопёрец перевел на него взгляд. — Только суп потом руками хлебать придется.

По строю пробежал смешок.

— Это не волшебство, — сказал Кречет. — Шагов с пяти даже ложка может быть опасна. С двадцати она скорее отвлечет внимание, но иногда и этого достаточно, чтобы спасти жизнь.

Мы с Семеном хорошо владели метанием ножей. Мне навык достался от Добрецова, а Бирюков служил в пластунской команде, да и свои родовые ухватки переданные отцами и дедами были у каждого, потому для нас это открытием не стало.

Однако Хопёрец заставил по-другому взглянуть на вещи вокруг. Кроме ножей мы метали камни, палки, металлические пластинки и обломки костей. Предметы он подбирал разной длины и веса. В настоящей схватке привычного ножа под рукой может не оказаться, зато с земли можно поднять камень, черепок или брошенный инструмент. Иногда достаточно не поразить противника, а отвлечь его.

У каждого предмета был свой баланс. От него зависели хват, сила броска и число оборотов в полете. Не почувствуешь сразу, толку не будет. Для этого и требовалось бросать снова и снова, каждый раз что-нибудь другое.

Лучше всего у меня выходило с ножами. Их вес и поведение в полете были привычны. Камень то уходил выше, то бил рядом с мишенью. Семен, напротив, быстро осваивался с любым предметом, лишь бы тот удобно лег в ладонь. Он несколько раз подбрасывал находку, будто взвешивал, нащупывал хват и почти сразу понимал, как бросить.

— Враг ждать не станет. Рука должна решить раньше головы. А для этого выучка нужна.

В следующие дни он взялся по-новому учить нас пользоваться слухом, зрением, обонянием и осязанием.

Нам завязывали глаза и по очереди проводили через лес. Требовалось различать шум воды, ветер в кронах, птицу, зверя и человека. Потом задачу усложнили: надо было определить, сколько людей прошло рядом, куда они двигались и где остановились.

Поначалу все сливалось в общий шум. Я слышал ручей, шорох травы и стук дятла, но не всегда понимал направление и не мог отделить важное от обычных лесных звуков.

Хопёрец ходил вокруг бесшумно, не задевая ни одной ветки. Пластуны Албазова на подходе к китайскому импаню двигались почти так же, но какая-то неуловимая разница все же была.

— Обычный человек слышит шум, — говорил он. — Охотник слышит, чего в этом шуме не хватает.

На следующем уроке нам наглухо залепили уши размятым воском. В тишине пришлось понимать жесты товарищей и ловить движение краем глаза. Хопёрец заставлял замечать чужую тень на траве, неестественно качнувшийся куст и круги на стоячей воде.

Чтобы научить слушать землю, он сперва уложил меня ничком. Я прижал ухо к грунту, но слышал только удары собственного сердца. Тогда наставник достал короткую бамбуковую палочку, упер один конец в сухой корень, а второй велел зажать зубами.

— Ухо тут спит, а зубы слушают, — пояснил Хопёрец.

Я стиснул палочку и затаил дыхание. Дробный стук передался прямо в голову: Семен, отошедший на полсотни шагов, наступил на корягу.

Рыжий хмыкнул:

— Меня такому еще дед учил. Только бамбука у нас на Кубани не было, пользовались камышом или осокой, желательно чтобы сухой полый стебель был.

Он вбил нож в тропу и велел мне прижаться ухом к рукояти, а сам ушел вперед. Шагов через триста Семен развернулся и зашагал обратно. Теперь я отчетливо слышал его приближение.

Хопёрец одобрительно кивнул и протянул Рыжему бамбуковую палочку:

— Возьми себе.

Сам он срезал тонкую сухую ветку, очистил ее, один конец упер в тот же корень, а другой велел мне зажать зубами. Шаги Семена передавались слабее, чем через бамбук, но все же различимо.

— Бамбук хорош, да не обязателен, — сказал Хопёрец. — Сухое дерево тоже слушать может.

Запахам наставник уделял не меньше внимания. Он совал нам под нос холщовые кисеты со здешним табаком-самосадом, оружейным маслом, дегтем и разными травами. Мы угадывали их вслепую, а потом выходили в подлесок, ловили запахи по ветру и выслеживали по ним человека.

— Ветер — первый доносчик, — говорил Хопёрец. — Человек может молчать. Его сапоги, махорка и железо молчать не умеют.

По его команде мы полдня ходили босиком по мху, речному отсеву, глине и каменистым перекатам, а глаза нам завязывали платками. Он учил ступать с носка на пятку. Голыми пальцами надо было нащупать сухой сучок или острый край голыша и замереть прежде, чем ветка хрустнет или камень скрипнет. Семен управлялся лучше остальных: пластунская выучка никуда не делась.

Тяжелее всего давалась неподвижность.

Хопёрец рассаживал нас в засаде и запрещал шевелиться. Комары садились на лицо, ноги затекали, по шее ползали муравьи. Стоило кому-нибудь прихлопнуть насекомое или изменить положение, как рядом бесшумно появлялся мастер-наставник.

— Дерево не думает, сколько ему стоять, — говорил старый пластун. — Оно стоит годами.

Мы заметили у Хопёрца странную привычку. Через день он уходил в низину за лагерем, разводил крохотный огонь и ставил над ним небольшой котелок. Топил сухими тонкими ветвями, так что дыма почти не было. Потом засыпал золу, возвращал дерн на место и приносил с собой маленький мешочек.

Время от времени старый пластун доставал оттуда белую липкую массу, катал между ладонями продолговатые комочки и ел отдельно от всех.

Рыжий наблюдал за ним с нескрываемым подозрением.

— Кречет, похоже, ему особый сыр выдает, — сказал он однажды. — Или тесто какое. Вон втихую лопает, а мы корешками давимся.

— Это не сыр.

— Откуда знаешь?

— Видел похожее в Сингапуре. Вареный рис, может быть чумиза.

— И чего он его в мешке мнет?

— Спроси сам.

— Еще чего. Я и так пойму.

В один из дней очередь добывать пищу дошла до нас с Семеном. Кривой показал участок реки, куда разрешалось идти, и выдал плетеную корзину.

— Соболь вчера порвал сеть, — сказал он. — Так что сами думайте.

Мы вырезали две остроги из молодых жердей, обожгли концы на общем костровище и заточили ножами. В мелкой протоке Рыжий полез в воду и стал гнать рыбу к каменистой косе, где ждал я.

— Наконец-то дело понятное, — сказал он.

Первая рыба сорвалась с моей остроги. Вторая ушла между ног Семена. Но через час мы все же набили корзину: несколько крупных рыбин и с десяток мелких.

На берегу принялись чистить улов. Я пластал самую крупную красную рыбу, когда рядом неслышно появился Хопёрец.

Наставник внимательно осмотрел добычу, раздвинул жабры одной рыбы и срезал с нее тонкий ломтик.

— Сырая, — заметил Семен.

— Свежая, — поправил Хопёрец.

Он достал из мешочка комок риса, скатал его между ладонями, положил сверху ломтик рыбы и спокойно съел в один укус.

Потом сделал еще два таких куска и протянул нам.

— Айны меня на Хоккайдо к такому пристрастили, — пояснил Хопёрец. — Вот привык, — пожал он плечами.

Семен с подозрением разглядывал угощение. Я попробовал первым. Рис оказался пресным, рыба — солоноватой и немного пахла огурцом. После нескольких недель лагерной еды сочетание показалось странным, но не дурным.

Рыжий вздохнул и отправил свою порцию в рот.

— Уха лучше. Но ничего, мне даже понравилось.

Хопёрец едва заметно улыбнулся, сделал себе еще несколько кусков и доел остаток риса.

После рыбалки мы зашли в воду, чтобы смыть запах. Я стянул рубаху, и наставник, стоявший на берегу, вдруг замер, разглядывая старые шрамы на груди и плечах.

Он подошел ближе и указал на частые ровные рубцы.

— Линчи?

Я кивнул.

— Хунхузы. Это они ножами резали.

Хопёрец посмотрел на меня и коротко кивнул.

Семен нахмурился:

— Это откуда у тебя такие художества? В Адене вроде не припомню.

— Уже здесь получил. Хунхузы меня тонкими ломтями нарезать пытались, — пожал я плечами.

Так шел день за днем.

Однажды за воротами послышался стук колес. Появился дядя Аркадий. Вместе с ним приехали Шлыков, несколько незнакомцев в темной одежде, вернувшиеся сикхи, Стрелок и Мерщик. Хопёрец уже ждал возле избы.

Кречет построил нас.

— Сегодня начинается итоговый смотр. Продлится до утра. Кто провалится, покинет лагерь.

Первой частью стали отдельные испытания. Бесов круг проходили в полном походном снаряжении. На последнем подъеме требовалось вынести условно раненого, затем метнуть нож и поразить из винтовки дальнюю цель. После бега сердце колотилось, но я выровнял дыхание. Нож вошел в щит по рукоять, следом пуля попала куда надо. Семен прошел полосу еще быстрее, не задев ни одной погремушки.

На испытании чувств нас с завязанными глазами усадили у самой тропы. Требовалось определить число прошедших людей и направление. Напарник безошибочно указал, куда они ушли, а я насчитал пятерых: последний шел след в след за Монахом, пытаясь сбить нас с толку.

В другой раз птицы внезапно смолкли справа. Я вскинул руку в сторону чащи и оказался прав: именно там затаился лазутчик.

Во время метания Хопёрец выставил перед каждым нож, железную пластинку, голыш и мешок со случайными предметами. Мне попался тяжелый кованый костыль, из тех, какими сплавщики скрепляют бревна.

— Ну, этот-то снаряд как раз по плечу, — шепнул Семен.

Костыль, пущенный с оборотом, с глухим треском расколол подвешенный глиняный шар. Хопёрец молча кивнул.

На стрельбе опять использовали английские винтовки с телескопическими трубками, затем навскидку били по ближней фигуре через обычный прицел.

Последним был открытый участок под наблюдением Стрелка. Выбрали место с сильным порывистым боковым ветром. Нужно было пробежать и не подставиться.

Мы с Семеном не пытались увернуться от пули. Дожидались, когда закачаются кусты, и пересекали прогалину короткими рывками. Семен резко уходил вправо, я двигался левее. Потом оба меняли темп, падали за неровностями и поднимались не сразу.

Стрелок дважды успел сопровождать меня прицелом, но я исчезал за складкой земли прежде, чем раздавался щелчок механизма. Рыжего он все-таки объявил пораженным: тот несколько секунд бежал с одной скоростью.

— По вам уже не так просто прицелиться, — заключил Стрелок.

После короткого отдыха Кречет объявил вторую часть испытаний.

Каждая пара получала отдельный маршрут. Требовалось найти лагерь противника, определить число людей и командира, забрать пакет и вернуться до рассвета, не подняв тревоги.

Мы с Рыжим вышли за ограду в сумерках.

Впереди перекликались птицы, шумел ручей, посвистывал ветер. Потом птицы смолкли, и мы залегли. Слева, откуда тянул ветер, пахнуло табаком и оружейным маслом. Человек прятался где-то выше тропы.

Семен показал два пальца: наблюдателей могло быть двое. Мы не стали искать первого. Оставили нарочно читаемые следы и вывели их к ручью. На камнях разулись, прошли босиком вверх по течению, затем выбрались на другом берегу. Сапоги несли в руках, наступая только на камни и мох.

Через несколько сотен шагов я достал зрительную трубу и осмотрел склон. Между ветвей мелькнул край темной одежды. Наблюдатель шел по нашему ложному следу, держась в стороне от ручья.

Семен тем временем обнаружил второго. Тот двигался позади первого и следил не за следом, а за местами, где могли затаиться наблюдатели.

Мы обошли обоих.

Учебный лагерь стоял в низине, с трех сторон прикрытой валежником. Огня не было. Я насчитал шестерых, но Рыжий заметил еще одного, лежавшего отдельно на склоне.

— Семеро, — шепнул он.

— Командир кто?

Возле шалаша на пне сидел человек, к которому то и дело подходили остальные. Рядом на виду лежал пакет.

Слишком просто.

Мы наблюдали долго. Сидевший на пне раздавал распоряжения, но настоящий командир находился у дальнего края лагеря. Он молчал, зато остальные перед уходом смотрели именно на него.

Пакет возле пня был приманкой. Настоящий висел у командира за поясом.

Подойти напрямую было невозможно. Рядом тянулся тонкий сигнальный шнур, соединенный с костяными погремушками. Семен вытащил учебную метательную пластину и, дождавшись порыва ветра, бросил. Острая кромка перерезала шнур, а ветер заглушил шелест.

Пока Рыжий отвлекал дальнего наблюдателя брошенным камнем, я подполз к командиру и коснулся его плеча тупой стороной ножа.

— Убит, — прошептал я.

Тот молча отдал пакет.

Назад мы пошли другой дорогой. Все складывалось удачно до открытого склона. За ним начиналась знакомая низина, по которой можно было уйти к лагерю.

На противоположном краю показался Стрелок.

Мы легли за кустами. Обход означал лишнюю версту, а до рассвета оставалось мало времени.

Ветер бил поперек склона, то ослабевая, то пригибая траву. Мы дождались сильного порыва и разошлись в разные стороны.

Я сделал короткий рывок, упал за камнем и замер. Семен пересек линию огня, резко сменил направление и скрылся в ложбине. Щелчка не последовало.

Стрелок успел взять Рыжего на мушку, но тот исчез раньше, чем наставник обозначил выстрел. Я поднялся только после следующего порыва и нырнул за складку земли.

К ограде мы вышли с первыми лучами солнца.

На площадке уже стояли несколько пар. Кто-то вернулся раньше нас, кого-то еще не было.

Кречет принял пакет и выслушал доклад.

— Задача выполнена, — сказал он. — Но ошибок хватило. Абиссинец слишком долго наблюдал за первой позицией и мог выдать себя блеском линзы. Рыжий на отходе оставил след возле ручья. Вы оба поторопились у открытого склона. В настоящем деле лучше опоздать, чем не вернуться.

К полудню вернулись остальные.

Из шестнадцати кандидатов прошли шестеро, остальные покидали лагерь. Кто-то хорошо стрелял, но не умел действовать скрытно. Кто-то терялся без прямого приказа и не был способен к самостоятельной работе. Один при ночном проникновении попытался взять приманку, не проверив подходы.

Кречет вышел перед строем.

— Работать будете тройками. Так давно заведено, родовые казаки, имеющиеся среди вас это хорошо знают. Один всегда делает что-то лучше другого, мастером во всем не бывает никто. Поэтому вы должны знать сильные стороны товарищей. Не раз это спасет вам жизнь. Командир в тройке один, его слово решающее, но совета спросить не зазорно.

Он посмотрел на правый фланг.

— Первая группа: Сыч, Бурый, Монах.

Кречет перевел взгляд на нас.

— Вторая группа: Абиссинец, Рыжий.

Я ждал, что следом прозвучит имя Кривого, но Кречет выдержал паузу и повернулся к нему.

— Голова у тебя работает хорошо. Тайгу знаешь лучше многих. Но старая травма ноги в походе подведет не только тебя, но и товарищей. В группу я тебя не поставлю. Предлагаю остаться здесь наставником, — продолжил Кречет. — Будешь обучать следующие команды.

Кривой посмотрел на нас, затем на первую тройку и после недолгого молчания кивнул.

— Я остаюсь, Кречет.

— Стало быть, мы пока вдвоем? — Семен глянул на Кривого.

— Пока вдвоем, — подтвердил Кречет.

— А третий?

— Третьего получите позже, когда появится подходящий человек.

Глава 6. Американский капкан

К Хабаровке мы подошли на рассвете. После нескольких недель в лесном лагере город показался мне едва ли не столицей. У торговых пристаней уже кипела работа: кричали артельщики, гремели по сходням тележки, манзы таскали тюки, возле складов ругались извозчики. Тут и там прохаживались военные патрули.

На этот раз нас высадили у торговой пристани. По городу мы шли следом за встретившим нас урядником Матвеевым в гражданской одежде.

Дом стоял в стороне от торговой части, за высоким серым забором. Едва нас провели во двор, знакомый голос распорядился:

— Мешки на стол, оружие рядом. Одежду снять и сдать.

Федюков выглядел так, будто за все эти недели ни разу не покидал своего кабинета.

Мы с Семеном переглянулись.

— Прямо здесь? — уточнил Рыжий.

— Можете и во дворе, если желаете удивить прислугу. Вон комната за дверью.

В тесном помещении стояли два табурета. На одном лежала моя прежняя справа, на другом — Семена Бирюкова. Все полученное в учебном лагере мы сложили перед Федюковым: черные рубахи и шаровары, ножи, суконные куртки.

— При вас ничего из лагеря остаться не должно.

Он протянул руку к Семену, и тот выложил бамбуковую палочку.

Федюков нахмурился:

— Это еще что?

— Подарок от мастера-наставника Хопёрца.

— Теперь все?

Федюков повертел палочку в пальцах и вернул Рыжему.

— Все, — ответил я. — Но есть одно пожелание.

— Говори, Громов.

— Одежда, которую нам выдали, черная. Это плохо. Только кажется, будто такой цвет незаметен. Если не действовать в полной темноте, человека видно издалека. Лучше серый или темно-зеленый, но не яркий, а пыльный, землистый. С виду справа выйдет невзрачной, зато для дела подойдет. Не на парад же нам в ней ходить.

Федюков выслушал, не перебивая, и постучал пальцами по столешнице.

— М-да… Удивил ты меня, Громов. Но я услышал. Подумаем, что можно сделать.

Из памяти Добрецова всплыло название цвета: хаки. Только существовало ли оно уже сейчас, я не знал, поэтому объяснил, как сумел.

Дядя ждал нас в кабинете на втором этаже. Увидев, отложил бумаги и улыбнулся.

— Поздравляю. Окончательный отбор вы оба прошли.

Мы с Семеном снова переглянулись.

— Обучение окончено, проверки тоже. С этого часа вы приняты на тайную службу и можете привлекаться к особым поручениям.

Дядя придвинул к себе папку.

— Разумеется, ни в войсковых списках, ни в открытых ведомостях сведений о вашей работе на наше ведомство не будет. Числиться станете помощниками торгово-изыскательских партий. Это ваше постоянное прикрытие.

— Географами, что ли? — спросил Семен.

— Не совсем. Назваться сотрудниками Императорского Русского географического общества нельзя. Настоящего представителя легко проверить телеграфным запросом. По легенде вы служите при частной торгово-изыскательской партии, выполняющей поручения одного из корреспондентов Общества.

— А большая разница?

— Для человека, который надумает вас проверить, огромная. У представителей Общества потребуют удостоверения, служебные письма и подтверждение из Петербурга. Частная партия может нанять рисовальщика, проводника или сборщика образцов. Никого не удивит, что вы расспрашиваете о дорогах, реках, пристанях, населении и торговых путях.

Семен задумался.

— Значит, вроде ученые, но не совсем?

— Вы помощники изыскателей, — терпеливо объяснил дядя. — Андрей будет рисовальщиком и картографом. Ты — проводником, препаратором и сборщиком образцов. Когда потребуется, сможете появляться с картами и полевым снаряжением в Хабаровке, Владивостоке, на Уссури и в других местах Приморской области.

Он постучал пальцем по папке.

— Поручения будут поступать без четких сроков: иной раз через месяц, иной — через полгода. В остальное время живите обычной жизнью в станице. Служите, пашите землю, растите детей. Но будьте готовы сорваться с места по первому зову.

Я вспомнил остальных кандидатов. После итогового задания часть людей выбыла, и никто не объяснил, что их ждет.

— Аркадий Игнатьевич, а что будет с теми, кто провалил последнее задание? По домам отправят?