Абиссинец 1889. Том 4

— Некоторых — да. Кого-то вернут на прежнюю службу, но станут привлекать к отдельным поручениям. Каждому найдется применение. Вполне возможно, еще не раз с ними пересечетесь.

Дядя открыл другую папку.

— Теперь о деле, с которого все началось. Участников нападений на изыскательские партии нашли. Четверых взяли живыми, остальных уничтожили. Инженеры вернулись на маршруты. Их по-прежнему сопровождают казаки, а в тайге действуют наши отдельные группы.

Он перевернул лист.

— Захваченные «Ли-Метфорды» передали нашим группам. Несколько винтовок оставили для обучения следующих команд.

Из ящика стола дядя достал два небольших свертка. Монеты звякнули о дерево.

Я развязал тесемку. Внутри лежали серебряные рубли и несколько бумажных кредитных билетов.

— Тридцать рублей каждому. Содержание за месяц вперед.

— Тридцать? — переспросил Семен. — Неужто теперь постоянно?

— Пока числитесь пригодными. Дорожные расходы и жилье во время задания оплачиваются отдельно. Траты на одежду, транспорт, снаряжение и подкуп нужных людей возместят после отчета, в разумных пределах. За особо опасное поручение могут назначить дополнительную выплату. Но это не награда и не деньги на гульбу. Содержание идет за то, что вы обязаны явиться в любой день по первому требованию.

— Дядя, а как быть со станичным начальством? Ежели придет вызов, придется покидать службу. Я пока числюсь в учебной команде, а Семена должны записать в Уссурийское войско, как положено. Там свои распорядки и обязанности.

— Об этом не беспокойтесь. Поначалу вызовы станут оформлять так, чтобы станичное начальство не могло противиться вашей отлучке. Дальше поглядим. Возможно, самого атамана частично посвятим, насколько это дозволено.

Потом мы отправились в военную канцелярию. Почти целый час двое писарей перекладывали бумаги, а пожилой чиновник мудрил с печатями.

Наконец мне вручили свидетельство: с казака Андрея Васильевича Громова подозрения сняты, дознание прекращено, права восстановлены, ведомство ко мне претензий не имеет.

С этой бумагой мы отправились на склад.

Кладовщик Мухин долго изучал опись, потом еще дольше разглядывал меня. Наконец вынес Лебель, Кропачек, тесак и ранец — все мои трофеи с «Метеора».

Отдельно лежал опечатанный сверток.

— Револьвер Шамело-Дельвиня, — пояснил Мухин.

Я проверил печать и убрал сверток в ранец. Надо будет вернуть оружие Албазову.

Винтовки сохранили хорошо: вычистили и смазали. Я разобрал затвор Лебеля, осмотрел канал ствола и нарезы, затем собрал обратно. То же проделал с Кропачеком.

До обеда оставалось время, и следующей остановкой стал чиновник окружного суда, исполнявший нотариальные обязанности. Дядя привел меня туда, чтобы наконец оформить бумаги на курень в Червленой.

Кабинет был заставлен шкафами. На стене висел портрет государя, под ним тикали часы с кукушкой. Чиновник перелистал привезенные бумаги и принялся объяснять то, что я отчасти уже знал.

Сначала доверенному человеку предстояло оформить мои наследственные права. Доверенность составили на Павла Сергеевича Вороновича, человека дяди в Екатеринодаре. Он получал право вступить от моего имени в наследство, составить опись, продать курень и постройки, распорядиться личным имуществом, уплатить долги и сборы, а оставшиеся деньги перевести в Хабаровку или Козловское окружное правление.

Чиновник подвинул ко мне лист.

— Подпись здесь поставь.

Я взял перо, и перед глазами словно возник наш баз. Не такой, каким я видел его в последний раз, когда мы с батей уезжали, а прежний, еще при живой матушке. Она развешивала белье. Отец сидел на широкой скамье и чинил сбрую. На столе у стряпки подходило тесто, в печи потрескивали дрова, варилась саломаха. Я, босой семилетний мальчишка, носился по двору и не ведал ни о Сагалло, ни об Уссури, ни о мире за границами родной станицы.

Рука замерла. Подписью я будто навсегда прощался с прошлым.

— Дом остается домом, пока в нем живет семья, — тихо произнес дядя. — Твоей семьи там больше нет. Но будет здесь, Андрей. Непременно будет.

Я подписал доверенность. Чиновник присыпал чернила песком, стряхнул его и приложил печать.

После обеда дядя выложил перед нами два комплекта документов.

— Теперь знакомьтесь.

По бумагам я стал Алексеем Васильевичем Мирским из Благовещенска, сыном покойного почтового служащего. Окончил четыре класса гимназии, после смерти отца поступил помощником к частному изыскателю Петру Николаевичу Буслову. Умел рисовать, вести маршрутные записи и составлять простые карты.

Семен превратился в Трофима Степановича Бирюка, уроженца Кубанской области, охотника и проводника, нанятого Бусловым для сбора образцов и изготовления чучел.

— Еще раз повторю, — сказал дядя. — В Лончаково вы останетесь казаками. Для службы вы Абиссинец и Рыжий. Во Владивостоке или Хабаровке, но только когда того потребует дело, станете Алексеем и Трофимом. Следующие два дня будете ходить по городу с новыми документами и представляться только по ним.

Он передал нам карту Уссурийского края, несколько выпусков «Известий Императорского Русского географического общества», старые отчеты путешественников, описание Приморской области, наставления по сбору растений и минералов и образец маршрутного журнала.

Я пролистал наставление.

— А если меня попросят определить камень?

— Определяй.

— А если не сумею?

— Скажешь, что окончательное заключение даст ваш начальник после сравнения с образцами.

До позднего вечера мы учили легенды: новые имена, места рождения, маршрут и цель поездки. Я запоминал, как укладывать растения между листами бумаги, чем осадочная порода отличается от изверженной, как вести записи о местности.

Наутро началась работа с внешностью.

Дядя поставил нас перед большим зеркалом.

— Люди редко запоминают лицо. Они помнят папаху, лампасы, походку, оружие и то, как человек держит голову. Снимите с казака папаху, уберите шашку, заставьте сутулиться, и половина знакомых пройдет мимо. Но с новым именем должна меняться и внешность. Хабаровка только кажется далекой от Лончаково. Вас могут приметить знакомые, и тогда весь труд пойдет насмарку. В худшем случае сорвется важное задание.

Он гонял нас из угла в угол: обычным шагом, коротким, широким, быстрым. Приучал не держать руку возле оружия, иначе знающий человек и в сюртуке признает казака. Показывал, как менять поворот головы и взгляд, говорить быстрее или медленнее, убирать привычные слова.

Усы и бороды клеили пахучим составом. Брови слегка затемняли сажей и воском, кожу мазали ореховым настоем.

Мне достались потертый городской сюртук, картуз, очки и накладные русые усы. Под мышкой я носил старую кожаную папку с картами, чуть сутулился и говорил тише обычного.

Семена облачили в грубую куртку, просторную косоворотку, жилет и мятый картуз. К рыжим усам добавили короткую бороду. На плече висела сумка для образцов. Ходить он должен был чуть косолапя.

Два дня мы передвигались по Хабаровке порознь. Даже встретившись, не должны были здороваться или показывать, что знакомы.

В первый день дядя столкнул нас у бакалейной лавки.

Я заметил бородатого человека, разглядывавшего связки сушеной рыбы, и уже хотел пройти мимо. Но тот привычно потер большим пальцем кончики двух других. Семен всегда так делал перед покупкой.

Он тоже узнал меня. Мы разошлись, не подав вида.

Позже дядя сказал:

— Лица вы изменили, а привычки остались.

На следующий день Семен перестал тереть пальцы, а я отучался озираться исподлобья, ожидая засады или неприятностей.

В лавке торговца тканями мое внимание привлекли два отреза сукна: зеленый и бурый. Оба неброские, но однотонная материя оставляла человеческий силуэт цельным. Память Добрецова подсказала другое решение.

После торга я купил по небольшому куску каждого полотна, а в соседней лавке — щелок, железный купорос и моток нити. Сажу раздобыл на кухне, отвар ольховой коры приготовил во дворе дома, ржавой воды набрал из бочки возле кузницы.

Ткань затемнял сажей, корой и слабым раствором купороса, отдельные места высветлял щелоком. Пятна делал разного размера, без правильных кругов и повторяющегося рисунка.

Дядя наблюдал молча.

Покрашенную материю я разложил на пожухлой траве. Лучше всего сработал смешанный рисунок из грязно-зеленого, бурого, серого и темного.

— Один защитный цвет человека не прячет, — объяснил я. — Пятна разбивают очертания плеч, рук и туловища. Глаз видит клочья травы и тени, а не фигуру целиком.

Дядя отошел шагов на сорок и долго рассматривал ткань.

— Для осени годится. Летом понадобится больше зеленого, зимой — другой рисунок.

— Можем купить такую материю?

— Купим. Бери несколько аршин и красители.

— Справу сошью уже в Лончаково. Может, в Козловскую съезжу, там у меня есть знакомый мастер.

— Посмотрим, что получится. Но это всяко лучше однотонной зеленой одежды, тем паче черной. Федюков уже передал мне твою придумку.

Пока приказчик отмерял ткань, я отправился к шорнику. Нужна была мягкая кожа для скрытого патронташа под будущую справу.

На стенах мастерской висели хомуты, уздечки и ремни, в углу стояло старое седло. На полке я увидел мяч, сшитый из плотно подогнанных кожаных долек крепкой вощеной нитью. Внутри, судя по весу, были шерсть и конский волос. Мяч вышел тяжелым, упругим и хорошо держал форму.

— На заказ делал, — пояснил шорник. — Покупатель пропал. То ли уехал, то ли передумал.

Я подбросил мяч на ладони. Для килы подходил отлично, поэтому не сдержался и купил.

На улице Семен посмотрел сначала на мяч, потом на свертки кожи.

— Мы вроде на серьезную службу поступили, а ты первым делом игрушки берешь.

— Отдыхать тоже надо. Да и тренировка это отменная.

С боеприпасами к трофейным винтовкам все оказалось сложнее.

В казенном арсенале сообщили, что патронов ни к Лебелю, ни к Кропачеку нет и не будет. Иного я и не ожидал. Чужие калибры следовало искать у частных торговцев.

В оружейной лавке хозяин долго вертел принесенный патрон Кропачека.

— Редкая штука. Но найти можно.

— Подскажите, где, любезный.

Он осмотрел мой сюртук, очки и папку с картами.

— Есть один человек, связанный с морскими торговцами и китайским берегом. Рубль серебром — и я вас сведу. Дальше сами решайте.

Первую встречу назначили на заднем дворе чайной неподалеку от торговых пристаней.

Я пришел один, в облике Алексея Мирского. Семен ушел раньше, чтобы осмотреть место и подстраховать.

Посредником оказался узколицый мужчина лет сорока в добротном, но засаленном сюртуке. Назвался Григорием.

Он осмотрел оба патрона, прикинул размер и царапнул ногтем край гильзы.

— Найти можно, хотя насчет второго не уверен. Много нужно?

— По сотне на ствол хотя бы. Можно и больше.

— Этот к Кропачеку, знаю. А второй?

— К новой французской винтовке Лебеля.

Григорий вскинул глаза:

— Откуда у молодого человека такие винтовки?

— От прежнего хозяина остались.

— Умер?

— Подарил и уехал. Далеко.

Григорий хмыкнул.

— Принеси Кропачек. Встретимся вечером в доме возле пристани. Французских винтовок хватает, надо проверить, тот ли боеприпас. И деньги не забудь.

Я ушел через торговую улицу, дважды свернул, заглянул в хлебную лавку и только потом вернулся в дом, где мы квартировали.

Семен появился минут через двадцать, войдя со двора.

— За тобой никто не шел. А Григория встретил человек в серой накидке. Перекинулись парой слов и разошлись.

Я пересказал условия второй встречи. Рыжий покачал головой.

— Города разные, Андрюха, а повадки у жулья одинаковые. У нас в Екатеринодаре тоже говорят: приходи вечером и деньги не забудь. Потом бац по башке — и проснется покупатель в канаве без сапог. Это еще ежели повезет.

— Может, он честный торгаш?

— Честные торгуют в лавке, при приказчиках и по правилам. А в доме у пристани ждать станут другие люди. Ты пойдешь, я прикрою. Даже интересно стало на местных прохиндеев поглядеть.

Мы не успели повечерять, когда дядю срочно вызвали. Куда именно, он не объяснил. Во дворе уже ждала коляска, а Федюков передавал кучеру дорожный чемодан.

— Андрей, ты должен попасть на ближайшую «Сунгачу», — напомнил дядя, натягивая перчатки. — Судно отходит завтра. Семен дождется бумаг о переводе и зачислении в переселенческие списки. Потом доберется до Лончаково с оказией.

Вечером я снова приклеил усы, надел очки и потертый сюртук. Кропачек завернул в холстину. Деньги разложил по двум карманам. Французский тесак спрятал вдоль бедра под одеждой. Ходить было неудобно, зато клинок не цеплялся за полы сюртука.

Семен вышел раньше. Он превратился в портового рабочего: грубая куртка, стоптанные сапоги, накладная борода, мешок на плече. Под курткой скрывались револьвер и кинжал.

Мы покинули дом по очереди. К пристаням я шел не спеша. Сумерки сгущались, от реки тянуло сыростью, между складами горели редкие фонари. Из трактиров доносились песни и пьяные голоса. На главной улице еще попадались извозчики, но возле старых складских дворов прохожих почти не осталось.

Указанный дом стоял за бондарной мастерской, возле узкого проезда. Одноэтажный, темный, с тремя окнами на улицу. В крайнем горел свет, а сам посредник ждал у дверей.

— Пришли, Алексей?

— Как видите.

Я показал сверток. Григорий посторонился, приглашая войти.

Комната была почти пустой: стол, несколько стульев, лампа на стене. У стола сидел широкоплечий человек с редкой бородой, еще один стоял у двери в соседнюю комнату.

Внутри было трое. На подходе я заметил тень между штабелями бочек, значит, четвертый караулил снаружи.

— Где патроны? — спросил я.

— Ты сперва винтовку покажи, — ответил широкоплечий. — Как иначе поймем, какие нужны?

Я положил сверток на стол и развязал веревку.

Кропачек сразу привлек их внимание. Тот, что стоял у двери, шагнул ближе. Под полой поддевки мелькнула рукоять револьвера.

— Хороша, — сказал Григорий. — Откуда все-таки она у тебя?

— Уже говорил: от прежнего хозяина.

— Имя у хозяина имеется?

— Зачем оно вам?

— Редкое оружие просто так по рукам не ходит.

Григорий перестал улыбаться.

— Давайте смотреть патроны.

— Успеется.

Человек с револьвером сместился, перекрывая выход. Широкоплечий протянул руку к Кропачеку.

Снаружи скрипнула доска. Позже Рыжий рассказал, что еще на подходе заметил человека в серой накидке. Тот прохаживался возле мастерской, делая вид, будто ждет знакомого, но Семен его признал.

Рыжий прошел мимо, обогнул квартал и проник во двор соседнего склада. По теням на занавеске определил двоих в передней комнате, еще один голос услышал со двора, а у задней двери заметил наблюдателя в той самой накидке.

Семен обошел дом через дровяной сарай. Наблюдатель не успел даже вскрикнуть: Рыжий прижал его к стене и оглушил рукоятью кинжала. Когда тот обмяк, связал его же поясом и затащил под навес. Потом нашел незапертое окно чулана, проник внутрь.

— Деньги доставай, хлопец, — сказал Григорий.

Человек у двери вытащил револьвер. Я держал левую руку на столе, правую опустил вдоль бедра. В этот миг по стене тихо стукнули: один раз, пауза, еще два быстрых. Условный сигнал из лагеря. Рыжий уже был внутри.

— Хорошо, хорошо. Вот деньги.

Григорий наклонился ближе, и свет в этот момент почти погас. Единственная лампа висела рядом с приоткрытой дверью. Сема набросил на нее тряпку.

Я помнил, кто где стоял. Разворачиваясь, выхватил тесак из-под сюртука. Человек с револьвером успел нажать на спуск, но я отбил его руку. Пуля ушла в потолок, а клинок вошел стрелку в живот.

Я толкнул раненого на широкоплечего. Тот отшатнулся и опрокинул стол. Григорий шарахнулся к выходу, но замер, услышав хрип подельника.

Раздался второй выстрел, вспышка на миг осветила комнату. Раненый снова нажал на спуск. Пуля разбила окно, не задев ни меня, ни Семена.

Широкоплечий схватил Кропачек за ствол и взмахнул им, как дубиной. Приклад просвистел над моей головой. Он уже разворачивался для нового удара, когда из соседней комнаты появился Рыжий.

Я почти не видел Семена: только фигуру за спиной противника и блеск кинжала.

Широкоплечий дернулся, выронил винтовку и рухнул на колени.

— Сзади! — крикнул Рыжий.

Григорий не стал ломиться к двери. Метнулся в чулан, надеясь уйти через окно.

Я рванул следом, схватил его левой рукой за шиворот и приставил тесак к шее.

— Далеко собрался?

Григорий пытался пырнуть меня ножом, непонятно откуда взявшимся у его в руке, но лезвие тесака полоснуло его по горлу быстрее. Придержав заваливающееся тело, я вернулся в комнату.

— Улица, — сказал я Рыжему.

Он выскочил и вернулся через полминуты.

— Кажись, тихо. На пристани шуму хватает, выстрелов могли не услышать.

Семен снял тряпку с лампы и снова ее зажег.

Человек с револьвером еще дышал, но уже отходил. Я откинул оружие ногой. Широкоплечий лежал у стола. Еще один мертв, ну и один связано во дворе. Кажись все.

Я вытер тесак о тряпку и посмотрел на Семена. Накладная борода съехала набок, но лицо оставалось спокойным, почти равнодушным. Весельчак и балагур Рыжий исчез. Передо мной стоял пластун Бирюков.

— А я все думал, отчего Кречет терпит твои шуточки.

Семен вытер кинжал о поддевку убитого.

— За красивые глаза. Ну и за добродушный нрав.

Из-под пола донесся стук. Мы замерли. Стук повторился, затем послышался хриплый голос:

— Эй… Наверху…

Люк нашли под рогожей в соседней комнате. Сверху его придавили ящиком.

В подполье лежал связанный мужчина лет пятидесяти. Дорогая шелковая рубаха порвана, лицо в синяках, один глаз заплыл. Запястья и ноги стянуты веревкой, на губах засохла кровь.

— Глаза, — сказал я.

Вытаскивали его почти в темноте. Когда подняли, Сема завязал незнакомцу глаза полотенцем.

— Господин хороший, мы тебя отпустим, о том не переживай. Но пока не разойдемся, повязку не снимай.

— Хорошо… Дайте пить, Христа ради.

Мы разрезали путы. Семен принес ковш воды. Незнакомец пил медленно, небольшими глотками.

— Рассказывай, кто таков и что здесь делал.

Звали его Саввой Ильичом Рудневым. Честным купцом он никогда не был: часть дел проводил через таможню, остальное — через контрабандистов.

В Хабаровку Савва Ильич привез американские капканы, иностранные патроны, капсюли, несколько револьверов, охотничьи ружья, аптекарские товары и мелкое снаряжение. Григорий заманил его в дом под видом покупателя.

— Хотели узнать, где второй склад, — сказал Руднев, ощупывая разбитую губу. — Кто поставщик во Владивостоке, каким путем идет товар, кто мои люди на китайской стороне. Сперва предлагали поделиться барышом. Потом заперли в подполье, пока не расскажу.

— Обычные грабители? — спросил Семен.

Руднев покачал головой.

— Обычный грабитель заберет товар и убежит. Эти хотят подмять под себя торговлю в обход таможни. По Амуру и Уссури у них целая сеть. Грузы идут через Владивосток и с китайского берега. Там всяких хватает: русские, китайцы, корейцы, бывшие каторжане.

В чулане мы нашли ящики.

— Твой товар здесь?

Савва Ильич, не снимая повязки, описал два ящика капканов, патроны, аптекарские склянки и свертки с кожаными ремнями. Остальное принадлежало шайке.

У них оказалось четыре револьвера Смит-Вессона, две неплохие двустволки, правда с приметными вензелями, три охотничьих ножа и часы-луковица в латунном корпусе. По карманам и в тайнике набралось девяносто рублей серебром, два золотых перстня и пачка документов. Часть вещей явно принадлежала прежним жертвам.

Я нашел неприметный сидор и сложил туда револьверы, деньги, бумаги, часы и ножи. Два слишком приметных перстня, и ружья оставил на столе.

— Савва Ильич, слушай. Мы уйдем, ты досчитаешь до ста и снимешь повязку. На столе два золотых перстня, и ружья хорошие. Хватит, чтобы решить вопрос с мертвецами и двумя связанными?

— Хватит. Нужные люди в Хабаровке имеются. Разберемся без шума, комар носу не подточит.

— Вот и хорошо. Свой товар забирай, с остальным решай сам.

— Спасибо вам.

— Спасибо на хлеб не намажешь, — заметил Рыжий.

Я ткнул его кулаком в плечо.

— Поглядите в ящиках, — сказал Руднев. — Может, что пригодится. Патроны там имеются. Капкан возьмите, ежели охотой промышляете. Хороший, американский. Ньюхаус называется. Держит крепко, звериную ногу не щадит.

Я мотнул Семе на ящики. Нам повезло: обнаружили шесть коробок патронов сорок четвертого калибра к Смит-Вессонам, пять коробок по двадцать пять патронов для Кропачека и две коробки, всего сорок патронов, к Лебелю. Последние, похоже, мне и собирались продать.

— Немного патронов возьмем и капкан, раз даришь, — сказал я.

— Берите. За спасение мне ничего не жалко. А будете во Владивостоке, ищите меня на Миллионке. Достану почти все, если дадите время и будет чем платить. Вам цену положу лучшую.

— Хорошо. Прощайте, Савва Ильич.

Мы нагруженные «покупками» покинули злополучный дом, оставив Руднева разбираться с последствиями неудавшейся сделки.

На место постоя я вернулся первым. Снял усы, вымыл лицо, переоделся и разобрал Кропачек. Винтовка, к счастью, не пострадала.

Семен явился через четверть часа с американским капканом, завернутым в холст, и булкой хлеба под мышкой. Он снова стал прежним Рыжим: улыбался, болтал и жаловался, что накладная борода выдрала половину его великолепных усов.

Утром мы сложили мои вещи и документы. Бирюков оставался в Хабаровке ждать оформления перевода.

— Через несколько дней буду, — пообещал он. — А ты готовь хлеб-соль да зазнобу мне пригляди, погрудастее.

Мы пожали руки.

На пристань отправились порознь. Я шел как Андрей Громов, а Семен сопровождал издали в облике проводника Бирюка. Возле сходней он растворился среди грузчиков.

«Сунгача» отошла в первой половине дня.

Пароход шел по Уссури, останавливаясь у станиц и небольших пристаней. Я устроился возле борта и не выпускал из виду свое имущество, уложенное под брезентом.

В Венюковой у пристани встретил братьев Архиповых.

Старший, Ермолай, сперва меня не узнал. Сказал, что я сильно исхудал, потом улыбнулся и снова стиснул до хруста в ребрах. Дмитрий хлопнул по плечу.

— Вернулся все-таки! А мы думали, тебя в Хабаровке до ледостава продержат.

— Разобрались.

— Выходит, чист перед законом? А то тут про тебя всякого наговорили.

— Аки агнец Божий. Даже бумагу о том выдали.

Они расспросили о следствии и Лончаково, предложили помощь, если понадобится.

Я вспомнил про капкан и достал его из багажа.

— Вот, братцы. Отдарок за душевный прием.

Ермолай взвел пружину, осмотрел стальную дугу и осторожно спустил механизм палкой. Капкан клацнул так, что Дмитрий уважительно присвистнул.

— Ньюхаус, — сказал старший. — Добрая вещь.

Братья переглянулись.

— Такие в обычных лавках почти не найдешь, — заметил Дмитрий. — Их чаще контрабандисты с китайской стороны таскают. Где выменял, Андрей?

— История долгая. Как-нибудь расскажу.

— Ты с ними осторожнее. Контрабандистов на Уссури становится все больше. Раньше чай, опиум, ткани да капканы возили. Теперь все чаще оружие. И злые стали: чуть что, за стволы хватаются. Устали мы гонять этих супостатов.

— В Хабаровке слышал похожее.

— Это пока начало, — мрачно сказал Ермолай. — Мнится мне.

Я попрощался с братьями и вернулся на борт. «Сунгача» снова вышла на просторы Уссури.

К вечеру впереди показался лесистый мыс. Я узнал изгиб берега, темную полосу тракта, а затем увидел крыши куреней Лончаково.

Глава 7. Путина в Лончаково

«Сунгача» обогнула лесистый мыс, и Лончаково открылось целиком.

Сперва показалась часовня, потом серые крыши куреней. Возле правления высился новый сруб, которого месяц назад еще не было. На отшибе угадывалось подворье Кравцовых, а неподалеку темнели стены моего будущего дома.

Вдоль берега стояли лодки. На вешалах сушились сети, у самой протоки казаки разматывали и чинили длинный невод. Доносились лай собак, стук топора и многоголосье.

Я стоял у леера и улыбался. После Хабаровки станица казалась совсем махонькой: несколько улиц, часовня, пристань да тайга вокруг. Только теперь я понял, как сильно соскучился.

На берегу уже заметили пароход. У пристани зашевелились люди. Двое остались возле караулки, остальные подошли к воде.

Когда «Сунгача» развернулась к причалу, я узнал Прохора Мельникова. Рядом с ним стоял Петр Минюхин.

Матросы бросили концы. Канаты натянулись, и судно мягко ткнулось бортом в причал. Загремели сходни, пассажиры потянулись на берег. Я дождался очереди и спустился со своим скарбом.