Абиссинец 1889. Том 4

Лончаково готовилось к осени.

Женщины солили грибы, квасили капусту, сушили ягоды и коренья. Казаки заготавливали дрова: валили поблизости худые деревья, складывали их штабелями, а вывозить собирались уже по снегу, на санях легче.

На новой кубанской улице уже стояли под крышей несколько законченных срубов. В гостевом доме при станичном правлении настилали полы, ставили перегородки и готовили место под большую печь, которой предстояло топить эту громадину. Тут конечно торопились, и нормальной осадки сруба не дождались, готовясь при необходимости повозиться с полами весной заново, если сильно осядет.

Мой курень тоже накрыли. Сруб оставили осаживаться, но Олег каждый день находил там работу: то перебирал мох, то осматривал бревна, то конопатил щели, которые, по его мнению, пропустили работнички.

Но осень принесла не только хозяйственные заботы.

Наш разъезд задержал у верхней протоки трех китайцев. Они ставили сети в запретном месте. При них нашли бочонки с икрой и две лодки, спрятанные в камышах.

Одного задержанного я узнал сразу. Он прежде работал в артели Ли, помогал чинить нашу баню и таскал бревна на постоялый двор.

Вечером Овсянников собрал в правлении крестного, Албазова, Макара Завьялова и меня. Парамон уехал с поручением в Козловскую, и я снова оказался временно прикрепленным писарем.

— Воруют нашу рыбу, — сказал Глеб Маркелович. — С этим все ясно. Только дело не сходится. Рыбы и на том берегу хватает, вон сколько мы одной кеты в путину добыли. Зачем они полезли туда, где их наверняка заметят?

Задержанный молчал, но, когда привели Ли, заговорил.

Ловля оказалась прикрытием. Люди Ли переправляли через Уссури свои семьи. После ареста англичанина хунхузы начали искать виновных в провале всей затеи, и под подозрение попала артель отходников.

— Они думать, мы русским помогать, — переводил Ли. — Семьи теперь убить хотят. Женщины, дети в тайге прятаться. Как холода придут, погибнут. В Миллионке тоже нельзя, там у хунхузов своих людей много.

Овсянников постучал карандашом по столу.

— Сколько их?

— Семь семей. Всего тридцать один человек. Детей много.

— Если пустить их в Лончаково, то завтра здесь половина китайского берега поселится, — заметил Албазов.

— А если не пустить, то их просто вырежут, — сказал я.

Глеб Маркелович посмотрел на меня.

— С чего это ты, Громов, так печешься о людях Ли?

— Работали они справно, зла не делали, вы про то и сами хорошо знаете.

Атаман еще немного подумал и принял решение:

— В станицу не пущу. Разместим на старой заимке у нижней протоки. Оттуда и до Лончаково недалеко, и выход к реке есть. Мужчины станут работать на общественных стройках, рыбу ловить. За порядок отвечает Ли. Оружия на руках у них быть не должно. Всех, включая детей, переписать и внести в отдельный список.

— Записывай распоряжение, Андрей, — повернулся он ко мне.

Так у нижней протоки появилось маленькое китайское поселение. За две недели люди Ли поставили несколько крытых корьем фанз, сложили общую печь и огородили лагерь плетнем. Станица выдала им в долг муку, крупу и соль, а мужчины отрабатывали припасы на стройках.

В конце сентября для десятка новоприбывших кубанцев наконец доставили лошадей.

Конский ремонт пришел, как всегда, на «Сунгаче»: восемь меринов и две кобылы. Коней распределяли на площади при всем обществе. Макар Остапенко получил гнедого с темной полосой по хребту, Трофиму достался мышастый мерин. Моренченко с широкой улыбкой вывел из станичной конюшни высокого рыжего коня с белой отметиной на лбу.

— Вот это другое дело, Андрюха! А то, как казаку без коня? Чай, не пехота какая.

— Сперва объезди, — предупредил крестный. — Норов у этого мерина имеется.

— Норов — дело хорошее. Я и сам не прост, — подмигнул Моренченко.

Кубанцы разом повеселели. Заждались они своих коней.

Однажды после обеда Саша помогала Олегу на пасеке. Они осматривали ульи перед холодами. Над двором тянуло дымом от стряпки, пчелы сонно кружили возле летков, пользуясь последним теплым днем.

Я дождался, когда Олег понес к дому туесок с медом, и позвал свою невесту:

— Саша, зайди-ка сюда, мне твоя помощь нужна.

— Куда это?

— В сарай.

Она посмотрела с подозрением.

— Зачем еще?

— Покажу кое-что. Не бойся, неужто я дурной какой?

— Вот еще, скажешь тоже!

Саша отряхнула руки от воска и пошла за мной. Я пропустил ее внутрь и прикрыл дверь, чтобы со двора не задувало.

В сарае было темновато, света, пробивавшегося через щели, не хватало.

Саша остановилась посреди прохода и обернулась, уперев руки в бока:

— Андрей, ежели ты меня сюда озорничать позвал, то даже не думай. До свадьбы нельзя.

— Как это озорничать? — только улыбнулся я.

— Сам знаешь как. — Щеки Саши покраснели.

— Да ты что! Я вовсе не про то!

— А зачем дверь прикрыл?

— Чтобы ветер ткань по сараю не разметал. Мне с тобой о шитье поговорить надо.

— О каком еще шитье?

Я прошел к сундуку, откинул крышку и достал отрезы. Следом выставил склянки с купоросом, мешочек щелока и лоскуты, на которых еще в Хабаровке испытывал разные составы.

Саша молча наблюдала, а потом выдохнула:

— Ну и напугал ты меня своим шитьем.

— Это еще кто кого напугал, — пробормотал я, раскладывая ткань на верстаке. — Сама невесть что придумала.

— А нечего девицу в пустой сарай заманивать да дверь за собой закрывать.

— Больше не стану, будь покойна.

Саша разгладила ладонью один из отрезов. По полотну неровными пятнами лежали зеленые, бурые и серые разводы.

— И что ты из этого сшить хочешь?

— Куртку и широкие штаны для тайги.

— Из такой мараной ткани?

— Ага. Только не мараной, а пятнистой.

Она покачала головой.

— Андрей, тебя даже дети камнями забросают. Решат, что по улице леший ходит.

— По улице я в таком ходить не стану. Только в тайге. Смотри.

Я набросил свою готовую накидку и отошел в дальний угол, где у стены лежали мох и обрезки досок.

— Отвернись.

— Опять начинаешь? — Саша подняла брови.

— Да не опять. Отвернись на миг, потом искать меня будешь.

— Ох, чего еще удумал? — все-таки отвернулась она.

Я присел возле стены, натянул капюшон и прикрыл лицо краем ткани.

— Теперь гляди.

Саша обернулась, посмотрела у двери, за верстаком, на полках. Ее взгляд дважды прошел по моему углу, но надолго не задержался.

— Андрей?

Я промолчал. Она шагнула вперед, осмотрелась еще раз и только тогда заметила меня. Вздрогнула, прижала ладонь к груди.

— Господи! И вправду не видно. Я же прямо на тебя смотрела, а не углядела.

Я поднялся и сбросил капюшон.

— В лесу будет еще лучше. Только накидка цепляется за сучья и мешает при беге. Нужна короткая куртка из такой же ткани, без длинных пол, и штаны, чтобы ничего не болталось.

— Для охоты, что ли, все это?

— Для нее, а куда еще.

Саша вернулась к осмотру ткани, потерла ее пальцами.

— Гляди, Андрей: вот здесь ткань крепкая, а тут ты ее щелоком пережег. Если сильно натянуть, порвется.

— Где слабое, можно подложить второй слой. А когда красить станем, подержим в щелоке поменьше. И внутри нужны карманы, чтобы снаружи ничего не болталось и за ветки не цеплялось.

— Сколько карманов ты удумал?

— Чем больше, тем лучше.

— Нет уж, так не годится. Ты хочешь на пугало походить? Куртка мешком повиснет. Сделаю два кармана на груди и еще два под полами.

— Тогда еще один узкий, для ножа, чтобы ножны вошли.

Она взяла веревку и стала снимать с меня мерки. Подойти пришлось вплотную, и наши взгляды встретились.

— Стой ровно, — Саша первой отвела глаза.

Она отметила длину веревки узелком.

— Когда тебе этот наряд понадобится?

— Не знаю. Как сможешь пошить, так и хорошо.

— А ты, похоже, опять куда-то собрался? — Улыбка исчезла с ее лица.

— Пока никуда, Саша.

— Тогда зачем тебе одежда, в которой можно по тайге незаметно ходить, да еще и бегать?

— Правда, не собираюсь. — Отшутиться не вышло. — Просто лучше иметь под рукой, чем искать, когда надо, а нету.

— Добре. — Саша немного помолчала. — Сошью тебе костюм лешего. Только смотри у меня…

— Постараюсь, — пожал я плечами.

Она собрала отрезы и направилась к двери. На пороге остановилась и, не оборачиваясь, добавила:

— А после свадьбы можешь позвать меня в сарай уже без всего этого, — тряхнула она тканью.

У меня даже уши загорелись. Саша выскочила во двор, звонко рассмеялась и вернулась к ульям.

Через несколько дней мы с Прохором принесли мяч в правление. Овсянников как раз заканчивал разбирать наряды.

— Глеб Маркелович, разрешите обратиться! — вытянулся Мельников.

— Обращайся.

— Разрешите игру с козловскими на Покров провести.

Атаман поднял глаза от бумаг.

— Какую еще игру, Мельников?

Прохор вытащил из мешка кожаный мяч и положил на стол.

— Дык вот в килу хотели сыграть, давно уж.

Овсянников взвесил мяч на ладони, надавил пальцами.

— Тяжелый какой.

— В Хабаровке шорник на заказ шил, — пояснил я. — Набит конским волосом и овечьей шерстью.

— И чего вы от меня хотите?

— Дозволения собрать две ватаги, нашу и козловскую. Они еще летом нам вызов бросили.

— А… Это я помню. Тогда на Успение должны были играть, но…

— Теперь-то спокойнее стало, — сказал Прохор. — Путина закончилась, страда к концу подходит, да и Покров для такого дела праздник подходящий.

— Сколько человек будет участвовать?

— По десять с каждой стороны.

Овсянников неожиданно бросил мяч крестному. Степан Анисимович поймал возле груди, сжал пальцами и усмехнулся:

— Гожий мяч. Давненько не держал такой, а гляди-ка, руки еще помнят.

— Так дозволите? — улыбнулся Прохор. — Козловские уже думают, что мы от вызова уклоняемся. Скоро разговоры пойдут, будто Лончаково струсило.

— Чего? Мы струсили? — с усмешкой поднялся атаман. — Играйте на Покров. И станичники после трудов пусть поглядят на вас.

Я потянулся за мячом, но Глеб Маркелович спросил:

— А что, если на поле выйдет не только подготовительный разряд? Можно и казаков постарше собрать, кости размять опять же на праздник.

Прохор расплылся в улыбке.

— Так еще лучше! Пусть козловские выставят свою ватагу, а мы свою.

— Это еще собрать надо, — заметил крестный. — Службу да дела по хозяйству никто не отменял.

— Соберем, — вставил я. — Моренченко половину кубанцев приведет. Хвалится, что у себя ватагой верховодил и ни разу в килу не проигрывал.

— Ни разу, говоришь? — переспросил Овсянников.

— С его слов. В деле я не видел.

— Значит, либо добрый игрок, либо брехун хороший. Там разберемся. — Крестный перебросил мяч мне.

— Парней Албазова позвать надо, и самого Дениса Палыча. Он сказывал, еще малолетком против казакевичевских выходил.

— Согласится, думаете? — спросил я.

— Станет отнекиваться, — ответил Овсянников. — Но, если скажем, что игра с козловскими, думаю, не устоит.

Парамон тихо хмыкнул над бумагами.

— Тебя это тоже касается, — повернулся к нему атаман. — Если Моренченко не наберет десять человек, то сам на поле пойдешь.

— Да как же так, Глеб Маркелович? У меня спину ломит, только оправился, — поднял брови Парамон.

— Не переживай, я пошутил, — улыбнулся атаман.

Овсянников придвинул чистый лист.

— Значит, решено: первого октября, на Покров, зовите козловских. В полдень играют малолетки. Старший ты, Прохор.

— Слушаюсь!

— А под вечер выйдут реестровые казаки. Старшим запишем Александра Моренченко. Кравцов поможет обеим ватагам с подготовкой. Судить будем мы с Эповым, от каждой станицы поставим по помощнику на городские черты. Конечно, если козловские не откажутся.

— Сделаем, — кивнул Степан Анисимович.

— Разрешите идти? Нашим парням расскажу, вот обрадуются. — Прохор уже рвался за дверь.

— Бегите давай, — отпустил его атаман.

Тренироваться мы начали на следующий день. Прохор собрал десятерых и распределил роли. Бортеньев с Гришкой должны были вязать самых тяжелых противников, Меренский — ходить по краю, Митька Медведовский и Олег — перехватывать мяч. Мне досталось место ближе к середине.

Правила были простыми. Килу можно нести, бросать и пинать. Надо доставить ее за черту чужого города. Мяч отнимали силой, но без ударов. Упавший игрок обязан был выпустить его, а наваливаться на лежачего запрещалось.

На деле первое же упражнение превратилось в толкотню.

Мы тренировались по вечерам, когда выдавалось время. Моренченко показывал, как принять человека плечом, не подставляя голову, вырваться из захвата и уйти в сторону, заставив разогнавшегося противника пролететь мимо.

— Главное, братцы, не ломиться все время напрямик. Кила не стенка на стенку. Мяч передавайте друг другу чаще.

Взрослую ватагу возглавил сам Моренченко. Албазов сперва и вовсе отказался:

— Дел у меня будто других нет, как по полю за кожаным мячом бегать.

Но Овсянников усмехнулся:

— Что, Денис Павлович, боитесь, козловские одолеют?

В тот же вечер Албазов пришел на тренировку.

— Я не играть пришел, а показать, как людей правильно на землю класть.

Через час он уже играл вместе со всеми.

Козловские тоже готовились. Нам удалось узнать, что команду казаков там гоняет Матвей Тарасов.

— Тяжелых он собирает, — сказал Моренченко, услышав имена. — Чеботарев с Бугровым почитай по пять пудов каждый. Лоб в лоб с ними сходиться — дурным надо быть.

— Откуда знаешь? — спросил Прохор.

— Дак на ярмарке видал. Такие мордовороты сразу запоминаются.

Накануне Покрова ударил первый настоящий мороз. Крыши и трава покрылись инеем. Над Уссури лежал молочный туман, в лужах возле колодца блестел тонкий лед.

— Завтра после службы народ на выгон пойдет, — сказал за завтраком крестный. — Козловские с семьями еще с утра прибывать начнут.

— А снег будет, бать? Как думаешь? — спросил Олег.

Акулина Никитична посмотрела в окно.

— К вечеру может крупой посыпать, нынче вон какой ветер с севера.

— Лишь бы поле не промерзло, — сказал я. — На твердую землю худо падать.

— К полудню солнце отогреет, не переживай, — ответил крестный. — А к вечеру, думаю, снова прихватит.

Днем подошел Сашка Меренский с кожаными рукавицами в руках.

— Андрей, разговор имеется.

Мы отошли к конюшне.

— Что такое стряслось?

— Любаша завтра приедет, с батей и матерью.

— Ну и хорошо, поглядит, как ты играешь.

— В том-то и дело. Ежели я перед ней мордой в грязь… Козловские до самой свадьбы вспоминать станут. И Игнат Олегович там будет.

— Ну ты сам в ватагу просился. Играй как умеешь и не думай о видаках.

Он помолчал и прищурился.

— Про свадьбу помнишь? Через десять дней уже. Ты старшим дружкой обещался. Не вздумай опять куда пропасть.

— Не пропаду, — хлопнул я его по плечу.

Первого октября все Лончаково поднялось еще до рассвета.

Трава похрустывала под сапогами, от дыхания шел пар, вода в бадьях и бочках покрылась ледяной коркой. В часовне было тесно от народу, а после службы все повалили на улицу.

Козловские прибывали кто верхом, кто на подводах, было даже несколько колясок. Женщины доставали узлы со снедью. Да и наши расстарались: для гостей напекли рыбников и блинов.

— Что, лончаковские, поле ровное нашли? — подначил кто-то из козловских.

— А то. Не в канаве же играть, — ответил Прохор.

На выгоне поставили длинные столы. Пелагея Александровна принесла круглики с кетой, соленые грузди, хлеб и большой туесок с медом. Нюрка с Сашей напекли блинов и выставили свежепросольную икру, на которую после путины я уже глядеть не мог. Олег притащил пару бутылей молодой медовухи, которая, по его словам, наконец дошла.

К полудню туман расползся, иней начал таять. Земля стала влажной и скользкой, зато падать было не так опасно.

Козловскую молодежную ватагу я высмотрел сразу. Впереди стоял Костя, Любашин двоюродный брат, крепкий парень со шрамом на скуле, с которым мы познакомились еще на Троицу. Рядом вертелся коренастый Митька, тот самый задира, с которого летом начался спор о киле. Тогда он пыжился, что козловские раскатают нас в блин, а их Демьян один стоит всей нашей ватаги.

Они подошли к нам.

— Здорово дневали, лончаковские, — поздоровался Костя.

— Слава Богу, гости дорогие, — ответил Прохор.

Митька подбросил мяч.

— Гляжу, и калеченый ваш все-таки на поле вышел.

— Так рука зажила, а ты больше о себе беспокойся.

— А чего мне беспокоиться? Мы вас и вашим мячом вынесем, коли хотите.

Прохор шагнул к нему, но Костя выставил руку.

— Угомонись, — Костя тихонько ткнул задиру в бок. — Уговор был честно сыграть. На поле и покажем, кто чего стоит.

В стороне стояли Игнат Олегович, Любаша с матерью. Меренский, завидев невесту, принялся разом поправлять пояс, чекмень и папаху.

— Не вертись ты, аки красна девица, — сказал Прохор. — Вроде не кривой, не косой, жених выходит не плохой.

— Только ссытся да глухой, — хлопнул Меренского по плечу Бортеньев.

— Да ну вас, шуты гороховые, — махнул рукой Сашка.

Ровно в полдень на середину поля вышел Петр Петрович Эпов. Рядом с ним встали по одному помощнику от каждой станицы. Отец Филарет благословил игроков.

— Правила знаете. За горло не хватать, лежачего не трогать, кулаками не бить, ногами не подсекать. Если мяч выпал, борьба продолжается. Взяли город — возвращаемся на середину. Игра до трех городов. Вопросы имеются?

— Нет! — отозвались обе ватаги.

Эпов бросил килу высоко над серединой поля.

Первая свалка сразу показала, что легко не будет. Бортеньев сцепился с козловским здоровяком, Медведовский подхватил отскочивший мяч и пустил его через меня к Прохору. Костя сбил меня с ног, однако Меренский успел перехватить передачу, прорвался по краю и первым пересек чужую черту.

— Город!

Лончаково взревело. Любаша захлопала, и Сашка, заглядевшись на невесту, едва не забыл вернуться на середину.

Козловские ответили стремительно. Их Митька подхватил мяч у самой земли, ушел от Олега, прорвался между Истоминым и Зиминым и передал Косте. Тот врезался в нашу линию, протащил на плечах Гришку Найденова и рухнул за чертой.

— Один — один! — взревели станичники.

Митька прошел мимо меня, ухмыляясь:

— Чего, Абиссинец? Не все тебе языком молоть?

— Играй, пока дают.

Дальше поле подраскисло, мы перемазались с ног до головы. Бортеньев получил плечом в грудь, но от замены отказался. Медведовского дважды укладывали в грязь, и оба раза он поднимался и снова лез в борьбу.

Я заметил, что козловские слишком стянулись к Прохору, ожидая очередной передачи через него.

— Саня! — крикнул я и показал на дальний край.

Меренский увел за собой двоих. Прохор отдал мяч мне, я сделал несколько шагов и бросил назад Олегу. Брат проскочил по освободившейся середине и взял второй город.

Козловские сравняли счет длинной передачей. Их крайний поймал килу у самой линии, а Меренский поскользнулся и не успел тому помешать.

— Два — два!

Последний город решал все.

Мы вернулись к середине поля, тяжело дыша, от нас валил пар.

— Илюха, держи Костю, — скомандовал Прохор. — Андрей, следи за Митькой. Саня — твой левый край. Играем, братцы!

Эпов бросил мяч.

Кила несколько раз исчезала под ногами, пока козловский Митька не вырвался вперед. Я догнал его, ударил ладонью снизу по мячу, и тот взлетел из рук к Мельникову. Прохор поймал его на лету, отдал Бортеньеву, а Илюха, приняв на себя двоих, вернул мне.

Я перебросил мяч через головы Меренскому. Сашка поймал на краю, но поскользнулся, и кила выпала. К ней первым метнулся Митька, однако Медведовский нырнул в грязь и кончиками пальцев вытолкнул мяч за его спину. Олег подхватил и бросил Прохору.

Козловские стянулись к нему почти у самой черты. Прохор сделал вид, что пойдет напролом, и в последний миг снова отдал Меренскому.

Сашка вошел в город почти без сопротивления.

— Три — два! Лончаково победило! — объявил Эпов.

Наши взревели.

Меренского подхватили на руки и понесли к столам. Любаша смеялась, а Игнат Олегович поглаживал усы и одобрительно смотрел на будущего зятя.

Костя подошел к нам, переводя дыхание.

— Славная игра у нас вышла.

— Славная, — согласился Прохор и по-дружески хлопнул его по плечу.

Митька стоял рядом мрачнее тучи.

— Еще сыграем.

— Обязательно, — улыбнулся я.

Мы переоделись в сухое и уселись за столы. На блюдах лежали круглики с рыбой, с капустой и грибами, соленая кета и блины. Рядом стояли миски с красной икрой, мед, узвар и горячий чай. Старики обстоятельно разбирали спорные моменты.

Олег выставил свою молодую медовуху. Крестный снял пробу, подержал во рту и одобрительно кивнул:

— Вот теперь другое дело.

— Я же говорил, — просиял Олег.

Меренский сидел рядом с Любашей. Игнат Олегович позволял им разговаривать, но время от времени поглядывал на молодых.

Я подсел к Сашке.

— Ну что, жених, не опозорился нынче?

— Сам же все видел. Любаша сказала, что я лучший на поле.

— А то. Знай наших!

Со стороны реки донесся протяжный гудок. Народ у столов притих. За лесистым мысом показался дым, а затем и нос «Сунгачи».

— Пароход по расписанию только послезавтра должен быть, — заметил Прохор.

К берегу направились караульные. Минюхин позвал меня с Мельниковым:

— Андрей, Прохор, подсобите, народ сейчас с поля рванет к пристани, а у нас проверка пассажиров.

Пароход причалил, загремели сходни. На берег сошли два купца, женщина с ребенком, чиновник в пыльном сюртуке, несколько мастеровых и один рыжий улыбающийся кубанец.

Глава 9. По кубанскому обычаю

Семен заметил меня и разыграл удивление:

— Да чтоб мне провалиться! Никак сам Громов?

Я шагнул навстречу.

— Сема? Рыжий? Вот так встреча. Здорово дневали, братец.

— Слава Богу. Почитай с самой Африки тебя не видел.

Мы крепко обнялись.

— Вы знакомы? — с любопытством спросил Прохор.

— Еще бы, — ответил Рыжий. — В Новой Москве вместе были, потом на одном французском корыте ходили, правда, в кандалах.

— Значит, ты тот самый Семен? Андрей рассказывал.

— Надеюсь, только хорошее?

— В основном.

— Врет, стало быть, — хохотнул Бирюков.

Минюхин откашлялся:

— Разговоры после, сначала документы предъявите.

— Вот вам бумаги, господин хороший.

Семен достал из-за пазухи пакет. Минюхин проверил печать и развернул предписание.

— Бирюков Семен Трофимович. Кубанская область. Перевод в Уссурийское казачье войско. Направляется для поселения в станицу Лончаково.

Прохор заглянул через плечо и присвистнул:

— Вот так да, еще один кубанец.

Оружие Семена тоже внесли в опись: берданка, шашка, револьвер в кобуре и два охотничьих ножа. Остальной скарб осмотрели бегло. Все было по форме.

— Теперь ступай в правление, — сказал Минюхин. — Атаман должен внести тебя в списки и определить на постой.

— Веди, Андрей. Гляжу, ты тут все знаешь.

В правлении находились Овсянников, крестный и Парамон. Глеб Маркелович долго читал бумаги Бирюкова, сверял печати и номера.

— Ранее в Амурском войске не состояли?

— Никак нет, господин атаман. До Африки нес службу в пластунской команде на Кубани.

— Семья?

— Холост.

— Лошадь, хозяйство?

— Ничего нет, — развел руками Рыжий.

— Временно разместим тебя с десятком Макара Остапенко. Жить будешь в общем курене, пока не определим пай и не поставишь свой. Службу начнешь с завтрашнего дня в десятке Остапенко.

Когда с бумагами закончили, Овсянников вручил Рыжему временный пропуск.

— Из станицы без разрешения не уходить. На границе живем, как-никак.

На крыльце Семен огляделся.

— Ну что, Андрей, показывай, что тут да как.

— Сначала на выгон. Там сейчас вся станица.

По дороге Рыжий расспрашивал:

— Атаман ваш, стало быть, хорунжий Овсянников?

— Глеб Маркелович. Службу знает, характер, правда, непростой. Рядом с ним был мой крестный, Степан Анисимович Кравцов.

— Тот, к которому ты из Адена поехал?

— Он самый. Вахмистр, товарищ атамана. В станице его уважают.

— Прохор кто таков?

— Мельников, старший в учебной команде. Вон тот здоровяк — Сашка Моренченко, тоже кубанец. Сегодня взрослую ватагу в киле поведет.

— Моренченко? Так я его знаю. Он из Каневской, мы на сборах пересекались. И вы тут в килу играете? Вот это дело. Я дома едва ли не каждый праздник выходил.

— Взрослые играют под вечер.

Навстречу шли Саша и Нюрка с пустыми корзинами и кувшином. Возвращались от праздничных столов за новой снедью.