Полная версия
Я решительно двигаю за ней, заливая холодной водой, катящейся с моей рубашки, глинистую, гладко утоптанную тропинку.
— Я шла сюда за покоем! — брюзжит бабка, шустро отступая прочь от ручья.
Все дальше в кусты.
В темную прохладную зелень.
— Думала — сяду у ручья, буду смотреть на воду… Пока не усну.
Хорошенькое дело!
— Ты что, пришла сюда умереть?! — изумилась я.
Мои босые ноги скользили по траве и глинистой почве.
Но я от старухи не отставала.
И она меня не гнала.
Наверное, чуяла, что если б сейчас она осмелилась меня прогнать, худо ей пришлось бы.
Я бы принудила ее силой выдать мне, где ее дом.
И там бы я спряталась от погони. С ней или без нее.
— Да разве с вами помрешь! — брюзжала бабка. — Ох ты, куда ж ты так скоро… я не поспеваю!
Я подхватила ее под руку и быстро тащила по тропинке, чуть виднеющейся в траве. Прочь от погони.
Посторонний глаз ее б не различил.
А я видела.
Потому что она связывала меня с жизнью.
А жить я ой как хотела!
К ужасу от того, что я узнала о Натане и его семье, примешивалась бурная радость потому, что я была беременна.
Беременна! И совершенно здорова.
Новое, дарованное мне высшими силами, тело было крепким и сильным.
Из него ребенка и пленом не выколотишь.
Я готова была орать во все горло от счастья и скакать, задрав мокрую голову к небу.
Душа моя рвалась вон из тела от счастья.
Сбылась моя недостижимая мечта!
Я буду матерью!
Хотелось и плакать, и смеяться.
И еще лицо Стаса хотелось увидеть, который сказал, что не может «затолкать его обратно». Ну вот, смог же!
Сейчас, в этот счастливый миг сдаться Натану?
Снова попасть в его руки, чтобы он отнял моего ребенка, не дал мне насладиться материнством?
Никогда!
— Что ты натворила? — брюзжала старуха. — Украла что? Мне не нужны тут мошенницы и проходимцы! Убежала? Так и беги дальше! И не надейся, что я тебя буду укрывать! Ведь когда герцог спрашивает…
— Ему можно и солгать, — грубо ответила старухе я. — Ничего я не крала, и никого не обманывала. А герцог просто хочет отнять мою жизнь. Так что ты совершишь благое дело, если меня укроешь.
— Забеременела против его воли? Работать не сможешь? — брюзжала зловредная старуха. — Так это не мои заботы! Удрала — ну и беги прочь!
— Тебя забыла спросить, куда мне бежать, — шипела я, волоча бабку по зарослям.
Там, за молодым ивняком над ручьем, угадывалась соломенная крыша ее домика.
Кажется, раньше это была мельница.
Но водяное колесо сгнило и сломалось.
Вода подточила сваи, на которых стоял дом.
И теперь это была просто жалкая, обмазанная глиной лачуга.
— Не пущу! — шипела старуха, растопырив ноги и руки. — Мой дом! Не пущу!
Но мне нужен был кров и тепло.
Мне нужно было отогреть озябшие ноги, пока холод с них не перекинулся дальше в тело и не добрался до груди, вызвав воспаление.
— Я могу умереть, злобная и глупая старуха! — рычала я, волоча ее к дому.
— Да ты, верно, убийца! — ахнула она.
— Я — будущая мать! — прорычала я злобно. — Я замерзла и избита. И в любой момент могу потерять ребенка. Мне некогда слушать твои глупые причитания. Мне нужно тепло и чашка горячего чая. Неужто ты откажешься спасти две невинных жизни? Мою и нерожденного дитя?
— Да мне-то что за дело до твоего выродка? — вспыхнула старуха. — Хоть бы вы оба сгинули и сгнили!
Я ухватила ее за горло и встряхнула как следует, сама не ожидая от себя такой силы и жестокости.
Мои горящие глаза встретились с ее мутными старыми глазами.
— Если тебе нет дела до моего невинного дитя, — прошипела я, дрожа от ярости, — то почему мне должно быть дело до тебя? Убийца, говоришь? Так ты меня обозвала, старая дура? Я могу свернуть тебе шею и бросить тут, в кустах. И помирать ты будешь медленно, страдая от холода, боли, голода и жажды. Ну, что скажешь?
Глава 8
В домике было темно, сыро, неуютно.
Свисающие с потолка пучки засушенных трав цеплялись за голову.
Но мне на это было плевать.
Старуха обиженно жевала губами, сидя в углу, куда я ее определила.
Как чужая в своем-то доме.
На миг мне стало стыдно за свою жестокость и за грубость.
Сердце дрогнуло.
Бабка сидела, отрешенная.
Губы ее дрожали, старые глаза были полны слез.
Слова извинений уже готовы были сорваться с моих губ.
Но от холода заломило ноги.
Я закусила губу, чтоб не зарыдать в голос, и принялась торопливо ломать хворост, сваленный у закопченной печи.
— Это последние дрова! — выкрикнула бабка со своего места тревожно. — Сожжешь все сейчас, не на чем будет готовить еду!
И она залилась слезами от бессилия.
В моем сердце снова всколыхнулась жалость.
Вот же как бывает…
Пошла старая к воде, думая, что уснет от холода, тянущегося от ручья, и тихонько помрет.
А я своими появлением снова заставляю ее жить и мучиться.
Сил у нее уже нет собирать дрова, находить себе еду.
И до берега она, наверное, уже не дойдет…
Если я, забрав ее последние припасы, уйду, ей придется умирать тут. В этой темной сырой яме.
Страшно и одиноко.
Мучительно долго — от голода.
— Я принесу тебе еще дров, — ответила я, разжигая огонь и протягивая к разгорающемуся пламени замерзшие руки.
— Принесешь! — горько усмехнулась старуха. — А есть мы что будем? Кору жевать станем? Тоже принесешь?
Я только кивнула головой.
— Принесу. Только не плачь. И подожди немного.
Стуча зубами, я сидела на полу перед печью, растирая ноги, и чуть не воя от ломоты и одновременно от блаженства.
Как, оказывается, приятно тепло…
— Что ты ешь? — спросила я, оглядывая дом.
Точнее, и домом-то это назвать было трудно.
Одна большая комната, с печью и лежанкой рядом с ней.
У крохотного запыленного оконца — стол, колоченный из крепких досок.
Полки на стенах с нехитрой утварью. Горшки, чашки, плошки.
И много, много сушеных трав.
— Ты травница? Лекарка?
Старуха промолчала. Но я поняла, что моя догадка попала прямо в цель.
— Отчего же нищенствуешь?
— Раньше я могла выходить из леса на дорогу, — ответила старуха. — Там продавала свои корешки и травки. Теперь не могу. Сил нет. Ноги болят.
— Вылечить себя не можешь? — усмехнулась я.
Бабка озлилась.
Задрала ногу, стукнула своей палкой по неровно сросшейся кости.
— Могу! — зашипела она зло. — Видишь, вылечилась же? И пережила то время, когда встать не могла! Только…
— Ладно, ладно, не злись, — ответила я, перебивая ее горячие оправдания. — Теперь я буду твоими ногами и руками. В обмен на кров. Если разрешишь пожить у тебя.
Старуха усмехнулась.
— Будто тебе мое разрешение требуется!
Я кивнула.
— Не требуется, — спокойно ответила я. — Но не спросить невежливо. Не находишь?
Тепло от растопленной печи распространилось по комнате.
Я немного согрелась.
Тело уже не била болезненная дрожь.
Отыскав на полке старый закопченный чайник, наполнила его водой из кадки.
Сыпанула туда горсть красных сушеных ягод, похожих на калину.
Стала отламывать ветку от сушеного душистого веника трав.
И тут старуха, внимательно наблюдавшая за мной, вдруг сорвалась с места и с криком отняла у меня сухую ветку.
— К-куда!.. — ругалась она. — Не знаешь, что за трава — не бери! Это ж волченика! Одного листа хватит, чтоб ты померла!
— Спасибо, — тихо произнесла я. — Что не дала отравиться. Видно, не такая уж ты сволочь.
— Сволочь! — усмехнулась старуха недобро. — Это я-то сволочь? В жизни никому зла не сделала. Всех лечила. И не травила людей. И не смотрела, как те сами травятся.
— Меня не очень-то по-доброму приняла, — напомнила я старухе.
— Ты — дело другое, — сурово ответила она. — Беглая ты. Явно что-то натворила недоброе.
Бабка, ворча и хромая, тяжело прошлась по домику, отрывая от висящих трав по веточке.
— Вот это завари, — велела она мне. — И согреешься, и хворь тебя не возьмет.
Она снова тяжело вздохнула и уселась в свой угол, наблюдать, как я буду управляться.
Я ссыпала все травы в чайник, поставила его на огонь.
— Ты сегодня ела? — спросила я.
Старуха пожевала губами.
— И сегодня нет, и вчера нет, — ответила она. — Думаешь, просто так я почуяла, что смерть вот-вот ко мне придет? Нет. Никто по своей воле смерть-то не зовет.
Она опечалилась и замолкла, тяжело вздыхая.
Я ухватилась рукой за шею.
Подаренное Натаном колье из редких рубинов было все еще на месте!
Через голову снять его не вышло б. Водой не смыло, как платье.
И замочек с цепочкой крепкие. Не порвались.
— Знаешь, где можно продать это? — стаскивая с шеи украшение, спросила я.
В свете печи рубины блеснули, как кровь.
Бабка сначала долго смотрела на камни, подслеповато щуря глаза.
А потом вдруг напугалась, всплеснула руками.
— Украла рубиновое ожерелье у герцога! — ахнула она. — Вот зачем он тебя ищет! Ты с ума сошла?! Продать это?! Погубить меня вздумала? Своей сообщницей сделать?!
— Я не крала, — огрызнулась я. — Он подарил мне его.
Но в словах старухи была доля истины.
Колье слишком приметное.
Рубины дорогие. По ним меня разом вычислят и найдут.
А вот мелкие бриллианты не такая уж редкость.
Конечно, дорогие, но ничем не примечательные.
Их можно продать.
— Подарил? — изумилась старуха. — Это кому же такие подарки герцог делает? Ты его любовница? Ах, потаскуха, бесстыдница!
Она закачала укоризненно головой.
— Я не потаскуха, — огрызнулась я. — Никогда ею не была. Я его жена.
— Жена?!
Это весть старуху напугала еще больше.
Она кинула разгоревшийся взгляд на мой живот и быстро спросила:
— И ребенок, стало быть, от него?
— Разумеется, — тихо ответила я.
— Так вот как ты выплыла в холодном ручье, — прошептала старуха, отшатнувшись то меня. — Это ОН тебя спас. Вынес. Жить хочет…
Вмиг ее лицо стало жутким, одержимым.
— От плода надо избавиться! — рыкнула она. — Срочно! Сейчас! Пока еще не поздно! Пока он мал!
Глава 9
Она заметалась по дому, испуганно бормоча что-то.
Даже палку свою бросила.
И теперь запиналась об нее. Но внимания не обращала.
— Я помогу, я тебе помогу, — бормотала она, отыскивая какие-то травы. — И все будет хорошо… Вместе мы избавимся то этого чудовища, не бойся. Ничего не бойся!
Я так и остолбенела от этих ее слов.
— Что?! — осторожно переспросила я. — Убить дитя?! Да об этом и речи быть не может!
Я сама испугалась такой реакции старой ведьмы.
Прижала руки к животу инстинктивно.
Что, избавиться от ребенка?
Мечтать о нем, получить, наконец-то, возможность родить — и убить?
Да никогда этого не будет!
Старуха кинула на меня огненный взгляд через плечо.
— Ты же не из благородных, — ответила она. В ее голосе слышался страх. — Я это вижу. А понесла от герцога!
— И что же! — выкрикнула я, подскочив на ноги.
Клянусь, я бы огрела старуху кочергой, если б она посмела приблизиться ко мне со своим тошнотворным ядом.
Я чувствовала, как пахнут травы в ее руках.
Тонко, пряно и… тревожно.
От их аромата ужас накатил на меня волной.
Я почувствовала, как плечи сводит от желания ухватить что-то потяжелее и колотить бабку до тех пор, пока она не прекратит двигаться.
Но я сдержала этот порыв.
Только убийства мне не хватало!
Бабка испуганно замерла, уставившись на меня так, словно я одержима дьяволом.
— Это он тебе велит убить меня, — прошептала она в страхе.
— Не говори глупостей, — рявкнула я, скрывая свой ужас. — Ничего он мне не велит. Но если ты попытаешься напоить меня своей отравой, я тебе самой ее волью! Не тронешь меня — и я тебя не трону! От ребенка я избавляться не стану. И это не обсуждается!
Старуха всплеснула руками.
— Да что ж ты глупая такая! — ахнула она. — Ну, понятно — молодая, наивная. Но про мерзости, что творят аристократы, слышала?
— Не только слышала, но и видела, — глухо ответила я. — Отчего, думаешь, сбежала?
Старуха снова всплеснула руками.
— Так чего ж упрямишься-то? Думаешь, твой ребенок будет каким-то другим?
— Думаю, будет, — твердо ответила я. — Все зависит от воспитания. Каким человеком я его выращу, таким он и будет. Честным человеком. Тружеником.
Старуха снова покачала головой, не соглашаясь.
— Не-ет, — протянула она недобро, щуря глаза. — Дети аристократов в бедности не живут. Не выйдет из него ни ремесленника, ни торговца. Он свое все равно возьмет. Скорее, в разбойники и душегубы подастся. Кровь у него горяча будет. И воспитать его сможет только тот, кто сильнее. Этот ребенок — как норовистый конь. Почует слабину, дрожащую руку — скинет. Да и убить сможет, если мешать ему будешь. Этого ты хочешь? Это же чудовище. Если ему будет надо, оно иссушит твое тело и выпьет всю кровь.
Приплыли.
Я чувствовала, как меня трясет от этих слов.
Слова старухи так же ужасны, как вердикт врача, который находит у малыша в утробе матери уродство.
Несовместимое с жизнью или калечащее настолько, что лучше б малышу умереть.
И перед матерью встает ужасающий выбор.
Встал он и передо мной…
Мне хочется во все горло кричать: «Нет!»
А затем проснуться и очутиться дома, в своей постели, под боком у Стаса…
Только ты разве забыла, что с тобой сделал Стас?
Вот так мечта о материнстве разбивается об жестокую реальность?
Хотела сказать, выкрикнуть, что все это суеверия и легенды, страшные сказки, что передают из уст в уста.
Но каким-то шестым чувством понимала: не сказки.
Старуха правду говорит.
И мой ребенок родится если не безумным одержимым, то…
Таким же неуправляемым и жестоким, как Ивар.
И что я с ним буду делать?!
Свекровь позволяла Ивару вести себя так, как он пожелает.
Да и кто б ему слово сказал. Он же отпрыск старого герцога.
И совсем по-другому спросят с моего ребенка. С ребенка нищенки…
Но… предать? Убить его сейчас? Вытравить?
«Это он тебя спас. Вынес. Жить хочет», — прозвучали в ушах слова старухи.
И я приняла решение тотчас же. Словно в омут с головой бросилась.
— Значит, буду сильной, — ответила я резко. — Ты сама сказала — он меня спас. Спасителя своего убить в благодарность? Нет.
— Ну а если он вздумает разыскать своего отца? — не унималась старуха. — Это не тот человек, то которого ты сможешь сказочками об умершем муже. Это отродье чует родных. И никами побоями ты его с дороги не свернешь! Только если он будет чуять твою силу и принимать ее крепче своей. Но как ты, маленькая глупая девчонка, сможешь с ним управиться? Герцогский ребенок! Наверняка он и физически будет сильнее тебя. Ох, наполучаешь ты оплеух и тумаков от своего отродья!
— Управлюсь, — процедила я, упрямо сжав зубы.
— Да пойми ты! Это будет не тот человек, с которым ты сможешь жить в тишине и покое! Он всегда будет на виду! Он выдаст тебя, по нему тебя и найдут, и накажут!
— Думаю, когда это случится, когда он вырастет, я буду уже не просто запуганной девчонкой, — ответила я. — И смогу за себя постоять.
Старуха снова поморщилась.
— С твоим украшением, — произнесла она с сожалением, — ты, может, и разбогатеешь. Наверняка разбогатеешь, если тебя покупатели не обманут и не убьют. Только этого мало. Для него — этого будет очень мало!
— Значит, придется добиваться большего, — упрямо ответила я.
— Хваткая, упрямая, — пробормотала старуха. — Ну а с магией, что течет в его жилах, ты как управишься? Что делать будешь?
Я опешила.
— С какой магией?
— Ну да, с магией. Тебя что, не удивляет, что крохотный человечек внутри тебя сумел спасти тебе жизнь? Вынес из бурного холодного течения? Это, считаешь, ничего не стоит?
— Я ничего не слышала о магии аристократов, — пробормотала я.
— Они и сами, наверное, уже не слышали. Или не говорят о ней. Только она есть. И недобрая, ох, недобрая! И неуправляемая. Аристократы ведь чудовища. Кто знает, что за существа отплеснули им эту магию в кровь? Безжалостные, хитрые... Разве ты не знала?
Я глубоко вздохнула, стараясь успокоиться и унять сильно бьющееся сердце.
Зачем она пугает меня?
Впрочем, она и сама напугана.
Ей ведь предстоит жить со мной под одной крышей.
Со мной и с тем, кого я ношу во чреве…
— Я все равно оставлю его, — решительно ответила я. — Понимаю, это большой риск. И если ты сейчас велишь мне уйти, я пойму. И уйду. Только отогреюсь. Но ребенок во мне безвинен. Убивать его? И чем тогда я буду лучше тех чудовищ, о которых ты толкуешь?
Старуха покачала головой.
— Это опасно, это очень опасно! —застонала она. — И отчего ты так упряма? Сильно мужа любишь? Даже убежав от него, все равно любишь?
Я опустила взгляд.
Сердце мое сжалось от боли снова.
Я припомнила, как Натан ласкал Иду.
Как деловито обсуждал с ней мою смерть, и душу словно тупым ножом резали.
Мучительно, долго, безжалостно.
Так больно, что хотелось орать и вырываться из плена этих воспоминаний.
Но этим же самым ножом не только калечили мне душу.
Любовь мою к Натану отсекли надежно и полностью.
— Нет, — ответила я твердо. — После того, что он сделал… после того, как узнала все… Больше не люблю. А вот ребенка люблю. Только его. Хочу его больше жизни.
— Что ж, — вздохнула старуха. — Надеюсь, он припомнит тебе эти слова и твою любовь. Только что ты станешь делать, если он подавит твою волю и вовсю станет тобой вертеть? Будто ты и не человек вовсе, а кукла на веревочке? А потом родится и отторгнет тебя, как ненужное?
Глава 10
— Да что ты заладила, — голос мой окреп. — Он еще не родился и не сделал ничего дурного, а ты его уже готова изничтожить! Рот-то закрой! С герцогиней разговариваешь все-таки! Вот передумаю, вернусь к мужу и расскажу, как ты тут его ребенка убить хотела. Попляшешь тогда, — пригрозила я.
Но, разумеется, я бы так никогда не поступила.
Ни за какие блага мира я не вернусь к Натану.
Даже если он раскается.
Даже если он одумается и захочет принять меня как жену…
Впрочем, не одумается, одернула я себя.
«Не смей даже на секунду думать о нем так хорошо! Ни на миг! Он не заслуживает доверия! Не верь никому — и тому, кто предал, в первую очередь! Никогда не верь!»
— Вот как заговорила! — бабка, вопреки моим ожиданиям, не испугалась.
Чуть не в драку полезла.
Она так же, как и я, чувствовала: герцог Ла Форс — это не тот человек, который примчится на помощь и станет защищать меня от врагов.
Скорее, затравит собаками и потопит в болоте.
— Из простых, а гонора как у благородной! Оттого герцог тебя и взял, что ты с ним одного поля ягода! Такая же кровопийца, как и он! — вопила старуха.
— И много я у тебя крови выпила? — едко осведомилась я.
— Давай, тащи меня на плаху! — кипятилась старуха, наскакивая на меня как драчун-воробей. — Повеселитесь с муженьком-кровопийцей!
Однако, я осталась спокойна.
— Вот уж нет, — насмешливо ответила я. — Дай-ка лучше мне юбку какую. Есть у тебя?
— Это еще зачем? — опешила старуха. И даже кидаться на меня перестала.
— Ну, есть ты хочешь? — деловито спросила я. — Так я бы сходила за едой. А голышом, извини, я не могу.
— Ах, еда-а, — слабым дрожащим голосом протянула старуха.
Ее старые мутные глаза наполнились слезами.
Она наверняка подумала, что, получив одежду, я просто убегу.
Но отчаянная надежда все же горела в самой глубине ее глаз.
Такая отчаянная, что граничила с болью.
И мне стало ужасно стыдно за то, что я так грубо себя с ней веду.
Старая, голодная, больная женщина…
Кого я тут собираюсь запугивать? Над кем пытаюсь показать власть?..
— Давай, давай, — уже мягче подбодрила я ее. — Сейчас чай допью, и пойду. И ты попей, укрепи силы.
— Да куда ж ты пойдешь, — уныло проскрипела она. — Здесь слуги с чашками под кустами не расставлены.
— Я не из благородных, забыла? — весело подмигнула я ей. — Знала времена и похуже. Так что не сомневайся, с голоду не умрешь.
Я лукавила; времен похуже я не знала.
Но, имея двух старших братьев и прожив большую часть своей жизни в деревенском доме, я умела лазать по деревьям и находить нехитрую еду в лесу.
Бабка, наверное, тоже умела.
Просто сейчас сил у нее не было совсем.
— Тебя звать-то как? — спросила я, допивая чай с раскисшими ягодами.
— Марта, — буркнула старуха. — А ты, стало быть, герцогиня Никаниэль Ла Форс?
Я только покачала головой:
— Не зови меня так. Мне это имя больно слышать.
«А еще я не Никаниэль никакая», — добавила я про себя.
И тут же удивилась.
Странно; я точно знала, что Никаниэль, юная красавица-жена герцога Ла Форс, умерла. А я — Вера.
Только вот воспоминания Никаниэль, ее знания, умения крепко переплетались с моими собственными воспоминаниями. Так крепко, что я не могла ни отделить, ни забыть их.
Это сводило с ума.
Я помнила одновременно и то, как в семь лет я пошла в первый класс с цветами и огромными бантами.
И то, как промозглыми вечерами, промокнув под холодным сентябрьским дождем, таскала тыквы с огорода в «господский дом».
Так называл свой дом отец Никаниэль…
«Лучше об этом не думать, — решила я. — Не то можно сойти с ума!»
Нацепив старухину синюю юбку и ее стоптанные башмаки, я осторожно выглянула из дома.
Вокруг шумел свежий лес.
Лето только начиналось, листва была яркой и ароматной.
За густым ивняком плескался ручей.
В ветвях щебетали птицы.
Вот в этот ивняк, на самое старое развесистое дерево, в поисках птичьих яиц, я и полезла.
Нужно особое умение, чтоб найти гнездо, похожее на комок старых сухих листьев или травы.
Только свист обеспокоенных птичьих родителей, носящихся над моей головой, подтверждал, что я на верном пути.
— Вы мне еще спасибо скажете, — бормотала я, выбирая из крошечного гнезда с голубыми яйцами одно — большое, пестрое. Кукушачье. — Не то этот кукушонок всех ваших детей извел бы…
Сказала — и снова на ум пришли старухины страшные слова о моем ребенке.
Крепко сжала зубы, чтоб не разреветься и не впасть в истерику.
Я ведь хотела ребенка!
Всей своей душой!
— Слышишь? — прошептала я, замерев на дереве и переводя дух. — Ты меня слышишь? Я хочу тебя родить. Я хочу, чтоб ты жил. Всем сердцем хочу. Хочу, чтоб ты был счастлив. Чтоб рос красивым и сильным. Здоровым. Чтоб прожил хорошую жизнь… такую, чтоб никто не посмел бы тебя сравнить с кукушонком! Только живи… Я очень тебя жду!
