Полная версия
— Потише на поворотах, — тихо смеется Натан. — Это прежде всего мой сын! И он имеет права на все.
— Не смей мне затыкать рот, мерзавец! — рычит эта хищница. — Не то я тебе глаза выцарапаю! Ну так что? Если я вдруг?..
— Ида, Ида, — цокает языком Натан. И я слышу в его голосе горькое сожаление. — Ты же слышала, что говорят лекари в один голос: ни единого шанса. Ты родишь, в лучшем случае, монстра. В худшем — двухголового. Он издохнет в тебе сам и убьет тебя, так и не выйдя из твоего тела. Я этого не хочу. Только по этой причине я пошел на такую жертву. Женился на нелюбимой женщине.
— Жертва! — рычит она. — Кувыркаясь в постели с ней, сильно ты страдаешь?!
— Сильно, — снисходительно отвечает он.
Ему нравится ее неукротимость.
Ее неприкрытая агрессивность и сила.
Я видела ее пару раз.
И знаю, что ею невозможно не любоваться.
Признаться, в свое время я удивилась, что он предпочел меня.
Но он сказал лишь одно слово, глядя мне прямо в глаза — люблю.
И я поверила…
— Ну, ну. Не сердись. Ты же не хочешь, чтобы мое состояние и герцогская корона перешли Ивару из-за такой малости, как бездетность? Я обязан продолжить род в ближайшие десять лет. Иначе… Влачить жалкое существование ты не хочешь, я знаю.
Ида насмешливо фыркает.
— Будто бы Ивар сможет ваш род продолжить! — с хохотом говорит она.
— Ивар старший, — лаконично замечает Натан. — Он имеет право на корону больше, чем я.
— И больной уродец, — шипит Ида. — Бесплодный мозгляк с дохлым червячком в штанах! Да он не сможет!..
— Он не хочет, — прервал ее вопли Натан. — А не не может. Но если не выйдет у меня, госпожа мать заставит его продолжить род, хочет он этого или нет. И тогда герцогская корона его.
Я уже не сдерживаю слез.
Они рекой бегут по моему лицу.
Боже, какая мерзость!
Какая расчётливая низкая гадость!
Использовать меня в своих планах!..
Лгать, каждый день лгать, заставляя верить себе, чтобы в конце концов предать!
И с каким презрением он говорит обо мне!
Словно я какая-то вещь.
Не любимая женщина…
Не человек.
Словно я гадость, которую он выловил в сточной канаве.
— Эта девка, Никаниэль, молодая, здоровая и крепкая самка. Идеальное вместилище для моего сына. Она сможет и зачать, и выносить. У них семейка многочисленная. Плодятся, как кролики. И все здоровы. Ни единой червоточины. Ни одной наследственной болячки. Кровь их горяча и жива. Ею можно разбавить мою.
— Могут заподозрить подлог, — шипит Ида.
Как тлеющие угли под струей воды.
— Лекарю и так заплачено, — беспечно отвечает Натан. — Он подтвердит, что случилось чудо, и ты родила здорового младенца. А если кто-то станет задавать вопросы… Что ж, я предъявлю ребенка королевским лекарям. Они не смогут опровергнуть тот факт, что ребенок от меня.
— Ты уверен? — мурлычет эта ведьма хитро. — Может, твоя простушка-женушка задирает юбку перед садовниками или конюхами? Вот так приживет от кого попало…
— Прекрати! — рявкает Натан. — Не смей даже заикаться об этом! Не то я шею тебе сверну! Она не изменяет мне! Госпожа мать следует за ней по пятам. Она не допустит, чтобы Ники коснулся другой мужчина.
— Она нас не предаст?
— Госпожа мать всецело с нами, — сухо ответил Натан. — Она будет играть свою роль для моей женушки до конца.
А у меня душа леденеет от этих слов.
Я просто задыхаюсь.
Какая жуткая семейка!
Какое змеиное гнездо!
То, что я принимала за искреннюю заботу и любовь, на самом деле слежка.
Холодная и расчетливая.
Госпожа мать, конечно, переживает за меня.
Но лишь только как о вместилище для ее будущего внука…
Я прижимаю руки к животу и чувствую, как яд разливается по моему телу.
Эти слова… то, что Натан говорил…
Они травят меня вернее мышьяка.
— И вот как только Ника забеременеет, я запру ее в самой высокой, самой крепкой, самой удобной башне. Подальше от глаз людских. А всем скажу — госпожа жена потерялась… И тотчас же женюсь на тебе. Только и всего. А когда она родит, скажем всем, что родила ты. А ее в расход. Скормим ее останки псам, никто ни о чем и не заподозрит.
— Она может скинуть, — обеспокоенно говорит Ида.
— Не скинет. Я же не собираюсь ее неволить и мучить. Просто придумаю благовидный предлог, в который она поверит. И госпожа мать продолжит за ней следить. Ухаживать. Кормить с ложечки. Нянчить. Глупой девчонке это нравится.
Тут меня едва не вырвало.
Я зажала рот руками, чтобы ни всхлипом, ни стоном не выдать своего присутствия.
В голове моей была черная пустота.
Глубокая, как могила, куда эти двое собирались меня положить.
Да какие двое — все.
Всё семейство в этом собиралось принять участие!
В моей голове билась одна только мысль — бежать.
Сию минуту.
Куда угодно.
Подальше от этих страшных грешников.
От этих лжецов, от этих кровосмесителей и хладнокровных убийц.
От их грязной страсти, которую они не могут преодолеть.
От их болезней, что прячутся за внешне здоровой оболочкой и тянутся, словно ядро на ноге каторжника, прикованное тяжелыми цепями.
О, лучше ходить в деревянных башмаках и пить ледяную воду из колодца, чем быть рядом с ними!
Мой воспаленный разум, верно, придумал звуки страстных поцелуев и сладкие, беспомощные, животные стоны.
И потому я должна, обязана была посмотреть на них.
На изменника мужа и его возлюбленную.
Я осторожно заглянула в щель между дверью и косяком и увидела.
Эта Ида, горячая дикая самка, сидя на письменном столе, бесстыдно раздвинула ноги, извивалась и кричала в руках Натана.
Моего Натана!
А я, увидев это, словно вывалянная в грязи, сбежала прочь по лестнице, думая только об одном: не хочу видеть его больше.
Никогда.
И быть рядом не могу.
Не могу позволить ему касаться меня.
Нет.
Я добралась незамеченной до входной двери и с силой потянула на себя за тяжелое витое кольцо.
Мне не хватало воздуха, я задыхалась.
Вокруг цвела юная весна, а мне казалось, что я задыхаюсь от зловонного смрада.
Дверь открылась, и на пороге, к ужасу своему, я увидела Ивара.
Старшего брата Натана.
И он увидел меня.
Растрепанную, задыхающуюся, бледную, с залитым слезами лицом.
А чуть приподняв голову, услышал и страстные, томные вздохи резвящейся парочки.
И не понять, от чего и куда я бегу, он не мог.
— Куда-то собрались, госпожа герцогиня? — произнес он сладеньким гадким голосом.
Глава 5
— Ты знал обо всем! Знал, что они готовят меня на убой, и молчал!
— А что я должен был сказать? «Беги, Ники?» Это не очень-то хорошо по отношению к братцу и к будущему пемянничку.
— А по отношению ко мне хорошо?!
— А я должен питать к тебе какие-то особые чувства? Настолько особые, чтоб поссориться из-за тебя с семьей?
— С семьей убийц!..
— Я кровь от крови, плоть от плоти этих людей. Чего ты от меня ожидала?
— Может быть, немного человечности?
— Оглянись-ка вокруг, дорогая. Где ты находишься? В доме аристократа. Ты разве не слышала, каковы нравы в знатных семьях? Все то, что говорят о нас в народе — все чистая правда. Иначе нам не выжить и не продолжить свой род.
— А я-то поверила, что может быть не так, как о вас рассказывают в страшных байках! — горько прошептала я. — Я верила всем вам!..
— Ты что, маленькая девочка? — холодно произнес Ивар. — Поверила или сильно хотела поверить, что попала в сказку? Так захотелось нарядных тряпок и побрякушек, что предпочла закрыть глаза на то, что все знают чуть ли не с рождения?
— Что?! Ради тряпок и побрякушек?! Вот ты как обо мне думаешь! Я полюбила Натана! Полюбила! И только поэтому пошла за него!
— И кто же теперь виноват?
— Я виновата в том, что вы обманули меня, захотели меня использовать, а потом еще и убить?!
Стыда в глазах Ивара, конечно, мне не видать.
Я задыхаюсь от боли и злости, и Ивар усмехается.
— Ну, ну. Спокойнее, спокойнее. В конце концов, мы все умрем. А твоей смерти многие, думаю, позавидовали бы. Натан ведь не садист. Для тебя он выбрал бы какой-нибудь милый и безобидный способ. И ты спокойно отошла бы в мир иной во сне, со сладкой улыбкой на устах.
Ивар снова улыбнулся, будто мысль о моей смерти его забавляла.
Улыбка у него жуткая. Одержимая.
В ней есть что угодно, только не радость и не доброта.
Все говорят, что Ивар порченый. Даже его собственная мать.
Наверное, это из-за его безумного взгляда.
У Ивара один глаз темный, как переспевшая вишня.
Второй светло-голубой, в обрамлении белых ресниц, отчего кажется неестественно-широко распахнутым.
И смотрит Ивар всегда прямо в лицо.
Даже если видит, что собеседнику это неприятно.
Особенно если видит, что собеседнику неприятно…
Он словно получал удовольствие, причиняя боль таким немудреным способом.
Ивар среднего роста и сложения тонкого.
Как девятнадцатилетний мальчик.
На фоне крупного, сильного Натана он кажется тонким, как соломинка.
Его руки по-юношески хрупкие, словно он ничего тяжелее ложки в них не держал.
Только ему ведь за тридцать.
А еще болезненный Ивар частенько дает волю кулакам, говорят.
На него время от времени находят злобные припадки, и тогда Ивар не может противиться гневу.
Гнев нашептывает ему в уши: «Убей!».
И Ивар подчиняется яростному безумному зову.
Кидается на первого попавшегося без особой причины.
Я ни разу не видела, как он дерется.
Но иногда он являлся к семейному обеду с синяками на лице, или с разбитыми губами.
Со сбитыми костяшками пальцев или раненный.
Но он не показывал вида, что ему больно.
Его ненормальные глаза в эти дни возбужденно сверкали.
Он жадно ел, рвал мясо крепкими зубами, как зверь.
Смеялся и оживленно болтал.
А семья делала вид, что не замечает его побитого лица.
— В этой семье не осталось людей! — шепчу я, отступая от Ивара. — Одни бесноватые чудовища!
Ивар усмехнулся и сделал шаг ко мне.
Мне словно сама смерть в лицо глянула.
Сердце обожгло болью так, что я едва не задохнулась.
— Давай без драм, дорогая, — говорит он. — И без скандалов. В приличных домах это не принято. Да и толку не будет, если сейчас ты выскочишь и закричишь. Будь хорошей девочкой, вернись к гостям и забудь обо всем, что услышала. Это поможет тебе прожить коротенький остаток твоей жизни прекрасно и счастливо. Как в раю. В любви и уважении. Не многие жены этим могут похвалиться.
Меня словно в ледяную воду окунули.
— Они что, — задыхаясь, вымолвила я, — все эти гости… они знают?! Знают о том, какую судьбу мне приготовила ваше семейка?!
Ивар неопределенно пожал плечами.
— Не знают, так догадываются, — ответил он. — А может, кто-то даже делал нечто подобное. Мы же чудовища, забыла?
Я так и отпрыгнула от него.
— Какие же вы все мерзкие! Лжецы, убийцы, извращенцы, гадкие кровосмесители!..
— Понимаю. Это очень неприятно — обнаружить себя прямо посреди преисподней, — продолжил Ивар, снова делая шаг ко мне. — Да еще и полной самых отборных чертей. Наверное, тебе сейчас очень страшно. Но, как бы то ни было, ты жена моего брата. Госпожа герцогиня. Леди Ла Форс. Так что будь добра, держи лицо. Не смей закатывать истерику, как какая-нибудь базарная торговка.
А вот тут он прав.
Хотя мне страшно так, что в глазах темнеет.
Я не хочу, чтоб эти мерзавцы, эти чудовища, гости, видели, как я мечусь в панике и ору.
Не хочу видеть их мерзкие ухмылки.
Не хочу видеть презрение в их глазах.
Не хочу слышать смех.
Не хочу даже на миг почувствовать себя загнанной истерзанной дичью среди хищников.
Этого не будет.
Нет.
Я гордо вздергиваю подбородок и отвечаю Ивару таким же твердым и холодным взглядом, каким он смотрел на меня.
— А ты прав, — выдохнула я. — Я леди Ла Форс. Я герцогиня, твоя госпожа. Не забывай об этом. Так что закрой свой рот и не смей мне указывать, что делать. И убери свои руки, не смей меня касаться.
— О-о, — протянул Ивар с кривой ухмылкой. — Вот это слова благородной леди, а не испуганной сопливой девчонки.
И он глубоко и уважительно поклонился мне с деланной вежливостью.
Издевался, разумеется…
— Полагаю, — продолжила я как можно спокойнее, хотя внутри меня все горело от боли, — в свете последних событий мое нахождение здесь неуместно.
— Ты не можешь сбежать, — возразил Ивар, поднимая на меня свой омерзительный смеющийся взгляд.
— Я могу все, — огрызнулась я. — Не тебе меня удерживать. Эти вопросы я буду решать только с твоим братом. С моим законным мужем.
— Справедливо, — качнул головой Ивар.
Думаю, ему вдруг пришло в голову, что посмеяться над Натаном будет очень забавно.
От него, такого величественного и прекрасного, сбегает эта трусливая ничтожная мышь, жена!
По тонким губам Ивара скользнула недобрая ухмылка.
— Так что прочь с дороги, — тихо, но твердо продолжила я.
— Непременно, — покладисто ответил Ивар. — Только минутку погоди…
Он склонился, и к моему великому ужасу вытащил из сапога нож!
Глава 6
Этим ножом в драках он вспарывал горда бродяг и пьяниц?
И этим же ножом он прикончит меня?
Даже не оттерев с его лезвия больную кровь?
Я застыла.
Ни звука не вырвалось из моего горла.
Даже если он сейчас меня прирежет и спляшет ненормальный танец безумного садиста над моим телом — я не выкажу моего ужаса!
Я умру гордо и молча.
Ивар же вдруг бесцеремонно ухватил меня за талию и крутанул, как юлу.
Меж своими лопатками я ощутила холод его ножа.
Мое тело скрутило судорогой от страха, лопатки едва не сошлись вместе.
Но холодный клинок провел смертельно-ужасную полосу по моему позвоночнику тупой стороной.
А я услышала, как под лезвием лопаются шнурки моего корсажа.
Платье под собственной тяжестью поползло вниз.
И я, наконец, смогла сделать глубокий вздох.
— Ты бы задохнулась через минуту, — грубо сообщил мне Ивар, снова бесцеремонно крутнув меня и грубо ухватив мое платье всей пятерней за стомак.
Поправил его, как мог.
Хотя, конечно, одежда на мне не держалась.
Да и я на ногах тоже не очень.
— Иди, — грубо сказал Ивар. — Живи свою жизнь сама. Как можешь. Как знаешь.
Он вдруг бесцеремонно ухватил меня за живот, да так, что я вскрикнула.
Я бы влепила ему пощечину, если б могла.
Но я не могла.
Держала обеими руками платье, сползающее с плеч и с груди.
Так что пощечина обошлась бы мне дорого.
Я предстала бы перед Иваром совершенно голой.
И потому я не могла оттолкнуть его руку, по-хозяйски шарящую по моему животу.
— Беременна, — вдруг произнес Ивар безжизненным, мертвым голосом. — Вот оно что — ты беременна!
Клянусь — он был готов ухватить меня между ног, как корову или козу!
Чтоб оценить мое состояние.
Я ждала, что он своим ножом, только что подарившим мне дыхание и жизнь, сейчас подарит мне и смерть.
Вспорет живот или засадит клинок в самое сердце!
Но он отпустил меня.
— Бог тебе в помощь, — вдруг сказал он, отпустив меня, наконец. — И да. Один совет тебе на прощание. Не верь никому. Никогда. И помни: в этом мире можно положиться только на себя. Никто не пожалеет. Никто не поможет.
Он понял, что я хочу уйти, убежать, но отпустил.
Оттолкнул меня со странным омерзением.
Словно я была кулем с грязными вонючими тряпками.
Оттолкнул с содроганием.
Брезгливо.
Будто я его заставила почувствовать то, чего он никогда не испытывал.
Жалость? Сострадание? Желание защитить?
Ведь что-то заставило его промолчать и отпустить меня.
Чертов аристократ!
Даже с кучей наследственных болезней, тщедушный, безумный и одержимый, он все же мной брезговал!
Ивар, шатаясь, отступил на пару шагов и…
Вдруг преклонил колено передо мной и опустил голову.
Как раненное животное.
Словно ему тоже стало дурно.
Смиренно склонил лицо, сжал руку на гарде фамильного оружия на боку.
Я не видела, что за чувства его обуревают.
Думаю, он никому не позволил бы их разглядеть.
— Ваша милость, — глухо произнес он, не глядя мне в глаза. — Миледи. Госпожа герцогиня!
Принял меня своей госпожой!
Выше себя.
Покорный и смиренный.
И вместе с тем брезгливый и презирающий.
Я не ответила ему ни слова.
Не могла.
Горло перехватил спазм, ком встал.
Я лишь кивнула Ивару и неспешно прошла мимо.
Вышла в сад и пошла по дорожке, не чуя под собой ног.
Слезы застилали глаза.
Но я старалась скрывать их, делая выражение лица неприступным и гордым.
Я шла мимо гостей, которые склонялись передо мной, и чуть кивала им головой.
Я их ненавидела.
Но чтобы выйти отсюда, мне нужно было, чтоб они не заподозрили о моих намерениях сбежать.
Казалось, пойми они что-то — всей толпой накинутся на меня и вцепятся в руки, в платье, в волосы, чтобы остановить.
Как собаки на дичь.
На лань.
Готовые растерзать, вырвать по куску кожи…
Я улыбалась направо и налево, а глаза мои были мертвы.
Впрочем, гости этого не замечали.
Или замечали, но думали — так надо.
Привыкшие жить во лжи, они считали ее естественной, как дыхание.
А мне с каждым шагом становилось все дурнее.
Я чувствовала, как эта ложь отравляет меня.
И мне не вынести.
Нет.
«Нужно уйти отсюда, — билось в моей голове. — Нужно уйти. Если я умру, то хотя бы не в этом гнезде порока! Не здесь. Где-нибудь в чистом месте!»
Кажется, меня шатало.
Я не видела ничего вокруг себя, только колышущиеся цветные пятна.
Гул голосов остался позади, и я поняла, что сад с гостями остался позади.
Я вышла на аллею, ведущую к бойкому ручью.
Пересечь мостик над ручьем — и я у калитки, ведущей на свободу.
Может, мне станет легче там, где нет гнилости этих людей?
На мост я взошла уже без сил.
Отчаянно цепляясь за перила.
Теперь слезы катились из моих глаз, и унять их было невозможно.
Глаза ничего не видели, и дыхание рвалось на судорожные рыдания и всхлипы.
Тоска сжала сердце так, что боль разлилась горячим ядом по всей груди.
И не унять.
Она сожгла дотла мою радость, мою любовь, мое ожидание ребенка.
Осталась только ядовитая горечь на языке.
В мыслях мелькнуло последнее сожаление.
Жаль, что так сложилось. Жал, что не вышло ничего доброго из моего желания верить и любить.
А потом свет погас в моих глазах, и я, как подкошенная, упала через невысокие перильца в воды быстрого и холодного ручья.
Как жаль…
Глава 7
— Ну, вставай! Чего разлеглась-то? Удумала тоже, купаться… не рановато ли? Да ты не померла часом?
Старческий нудный голос тревожит меня.
Палка больно тычется в мой бок.
Я прихожу в себя медленно и чувствую только острый холод.
Меня трясет от него. Ноги облеплены тонкой рубашкой.
Это мне снится, что ли?
Вспоминаю ненавидящий взгляд Стаса и свое падение.
Я в больнице?
После операции?
Но почему мокрая? Или это мне тоже снится?
А потом вдруг другие воспоминания накатывают на меня.
Натан, Ивар, мое бегство через сад, падение в воду, и…
Беременность!
Я беременна!
Безо всяких ухищрений и болезненных процедур.
Просто беременна.
Естественным путем.
И ребенок все еще во мне.
Я хорошо знала признаки, когда плод отторгается.
Хорошо знала вяжущую, тянущую боль.
Сейчас ее не было!
Малыш все еще был во мне, несмотря на падение в воду и холод!
Мое тело — а точнее сказать, мое новое, молодое и сильное тело, — выдержало и этот стресс.
И сейчас не было ничего важнее, чем сохранить ребенка.
Изменил муж? Хотел убить? Ха! Плевать!
Пусть теперь поищет меня!
Я с трудом уселась и отодвинулась дальше от воды, лижущей мне босые ноги.
Мысли мои неторопливо перемешивались, сводя с ума.
Вера-Ника. Ника-Вера.
Обоих мужья предали.
Обе бежали от боли и слез.
И только я нашла утешение. Бесценный дар судьбы.
Я — это кто? Уже не Вера, и конечно не Ника.
Я прижала руки к животу, ощупывая.
— Беременная? — ахнул все тот же старческий голос. — Да ты безумная! Плавать в ледяном ручье!
— Ничего, — хрипло ответила я. — Я закаленная.
Понемногу приходила в себя.
Зрение вернулось.
Мир перестал расплываться бесформенными цветными пятнами.
А я затряслась в ознобе.
Потому что сидеть на берегу, в траве, в одной мокрой рубашке, было невыносимо холодно.
Ноги замерзли до синевы.
И губы тоже. Тряслись так, что я не могла и слова вымолвить.
Все тело колотило и сводило судорогами.
Платья на мне не было.
Никакого.
Последнее, что я о нем помнила — это как Ивар его вспорол, чтоб я не задохнулась.
Потом, видимо, его смыло волной в ручье.
Будь оно на мне, я б непременно потонула.
Выходит, Ивар меня дважды спас…
— Али ты не купалась? — не отставала назойливая подозрительная старуха. — Али тонула?
Тонула.
Скорее всего тонула.
Как, каким образом я выплыла — не помню.
Я не должна была выплыть.
Даже без платья.
Потому что сознания в моей голове не было ни на грош.
Где-то вдалеке залаяли собаки.
Этот лай я б отличила от любого другого.
Охотничьи псы Натана… С отменным чутьем. Неутомимые.
Ищут меня, наверное.
Я так и подскочила, хотя сил в моем теле было как у хомячка.
— Это тебя ищут? С собаками? Беременную? Что ты наделала, если сам герцог тебя ловит?
Я перевела взгляд на спрашивающую.
Древняя старушенция, едва стоящая на ногах, как и я.
Только она от старости.
Опирается на клюку, и похожа на взъерошенную сердитую сову.
Одета в обноски.
Волосы под стиранным платком седые, редкие, не очень чистые.
Старая нищенка, одним словом.
— Спрячь меня! — выдыхаю я, и старуха от меня отшатывается.
— Только неприятностей мне не хватало! — орет она, маша в мою сторону клюкой.
— Спрячь!
— Иди в преисподнюю, дьяволово отродье! — бормочет она испуганно и семенит прочь.
