Инквизитор: избранник Тьмы

— О, никаких проблем, господа! — проворковала она нежно, глядя с любовью в лицо раскрасневшегося от бега и от смущения Густава. — Ничего страшного, тут дел на пару минут!

— Я всего лишь помочь хотел! — выл из-под ее колена толстый.

На это монашка с ловкостью опытного карманника вдруг продемонстрировала ему увесистый узелок, связанный из грязноватого платка.

— Помочь, — насмешливо повторила она, — как и этим беднягам, владельцам часов и бумажников?

И она развязала узелок.

Там действительно оказались упомянутые предметы.

— Это не мое! — тотчас же нашелся толстый.

— Да брось, Мопс, — насмешливо и снисходительно произнесла монахиня. — Чьи инициалы вышиты на платке? Неужто не твои? Или мне еще поискать в твоих карманах, если тебе мало ворованных часов?

Густав покрутил головой и только прищелкнул в полнейшем восторге языком.

— Лучший агент короля, полагаю? — меж тем вежливо осведомился молодой человек в сутане. — Клэр Редстоун? Или подлог, как в случае с Ее Величеством?

— О, нет, — нежно и беззащитно проворковала монахиня таким слабым голосом, что ей тотчас захотелось предложить руку и помочь всеми доступными способами — вот такая она была нежная и слабая. — Никакого подлога, ваша милость. Историю королевы знают все, но это не мой случай. Я действительно лучший агент короля!

— Тогда добро пожаловать в Лонгброк! — чопорно поклонился ей альбинос.

Глава 6

Молодой человек, несмотря на свою странную особенность, был очень хорош собой.

Кроме молодости, великолепной стати, его украшала породистая, тонкая красота, не лишенная, однако, живости.

В праздничном свете вокзала на его бесцветное лицо ложились мягкие тени, подчеркивая все достоинства.

Его черты казались особенно утонченными, нос, рот — образчиками великолепного вкуса сотворившей его природы.

Алые глаза смотрели остро, внимательно, взгляд так и пылал. Волнистые белоснежные волосы его были аккуратно причесаны и прибраны так гладко, словно он тотчас вышел из парикмахерской.

На руках молодого человека, почти полностью скрытых длинными рукавами белоснежной сутаны, поблескивали серебряные перстни-когти.

Монахиня ослепительно улыбнулась молодому человеку, кокетливо строя глазки, и тот неожиданно смутился, нахмурил белесые брови.

— Ваша милость использует серебряные когти? — восторженно и нежно ворковала девушка, пыхтя своей сигарой, зажатой в ослепительно-белых, ровных зубках. — Ну и ну! Какое древнее и какое опасное оружие! А какие сильные пальцы у вашей милости! Кто б мог подумать! Рассечь накладными серебряными когтями тело врага — это, знаете, очень, очень необычно! Ловко! Сильно!

Похвалы и восторги, льющиеся непрерывным потоком, еще больше смутили молодого альбиноса, который изо всех сил старался казаться бесстрастным и спокойным.

У него даже уши запылали, а гладко выбритые щеки вспыхнули багровым румянцем. Он поспешно спрятал кисть, украшенную упомянутым оружием, скрестив руки на груди, и недобро, исподлобья, глянул на девушку.

— Не нужно много сил, чтобы пользоваться этим оружием, — недобро рыкнул он. — Я же вспарываю не столько тело, сколько магическую обол… впрочем, вы должны это знать! Зачем эти ненастоящие восторги?!

Монахиня захлопала глазами, беззащитно и мило. На ее лице выписалось самое искреннее удивление.

— Всего лишь хотела сделать вам приятное, ваша светлость, — ничуть не смущаясь от его недружелюбного тона, ответила она, глядя в глаза альбиносу, который, казалось, вот-вот закипит от раздражения. — Вы такой юный. Такой красивый. Такой милый! Такой чистенький, ну как фарфоровая балеринка на комоде!

— Я не милый, — сердито прорычал молодой альбинос, шумно сопя. Сравнение с хрупкой балеринкой оскорбило его. Он даже одернул полу своей белой сутаны, словно порывался ее снять, смущенный. Но почти сразу же одумался и снова принял чинный, спокойный вид.

Сладкая лесть не нравилась молодому человеку. Это было видно невооруженным взглядом.

Но монахиня продолжала испытывать его терпение, нарочно дразня щенячьим преданным взглядом.

— Вы курите? — неприязненно и осуждающе спросил альбинос.

Монахиня захлопала пушистыми ресницами так невинно и трогательно, что несчастного альбиноса просто передернуло от отвращения.

— Что вы, ваша милость! — с придыханием протянула она, поспешно вытащив изо рта сигару. — Это вовсе не табак, это свернутые листья мяты, мелиссы, ивы и повилики! Это для того, чтоб видеть истинное лицо оборотней, ваша милость! Я, разумеется, не курю! Фу, какая вредная привычка!

Все это монахиня говорила таким тоном, будто изо всех сил хотела понравиться альбиносу.

Будто хотела с визгом повеситься ему на шею, глядя в его бесстрастное лицо влюбленными глазами, и щебетать милые глупости до тех пор, пока у него мозг не испечется, или кровь не польется из ушей.

Вот мучение-то!

Тот скорчил унылую физиономию.

— Лучше б курила, — проворчал он несчастным голосом.

— Закурить? — изумленно переспросила монахиня. Ее глаза снова стали удивленными-удивленными. Яркий ротик округлился, стал похож на идеальную букву «о». И она тотчас поспешила понравиться гневающемуся юноше: — Если вам нравятся курящие девушки, я тоже буду курить! Я ради вас на все готова! Милейший! Как вас? Густав? У вас не найдется хорошей сигары? Сигареты? Ну, хотя б папиросы? Хотя бы самокрутки с махоркой?

— Мне не нравятся курящие девушки! — яростно прорычал альбинос, прерывая бесконечный поток ее глупостей. Его лицо цветом могло посоперничать со свеклой.

Монахиня смолкла, глядя на альбиноса влюбленными глазами. Но в ее невинной улыбке что-то такое было, что-то жесткое.

Словно она нарочно задразнила альбиноса до бешенства и теперь наслаждается тем, как он бесится.

Меж тем на перроне явно что-то происходило.

Прибывшие пассажиры как-то резко исчезли, а вместо них появились служащие в строгой темной форме с двумя рядками серебряных пуговиц, идеально сидящей на их стройных, тренированных телах.

Пара из них попала в облако дыма, истекающего из затухающей сигары монахини, и она, проводив их взглядом, отметила про себя, что это были волки-оборотни, крупные и молодые.

Командовало ими неугомонный Густав.

Он сновал меж служащими, раздавая приказы если не словами, то жестами, а то и просто взглядами. Под его чутким руководством утащили прочь упирающегося толстяка, вздумавшего ограбить монашку, разогнали зевак и освободили перрон полностью.

— Полагаю, Его Величество прибыл, — сказал альбинос, наблюдая, как оборотни выстраиваются цепью, отрезая перрон от рабочих вокзала и пассажиров.

Улыбка тотчас сползла с лица монашки, смеющиеся наивные глаза вмиг стали стальными, холодными, пугающе внимательными. Она молниеносно обернулась к молодому человеку.

— Откуда вы знаете? — выдохнула она резко, с неподдельным изумлением, и альбинос усмехнулся, торжествуя. — Это государственная тайна, это нельзя разглашать!..

— Вот и помолчите, раз тайна, — неприязненно проговорил альбинос, неуважительно перебив девушку. — Но вообще-то, я говорил о своем отце, а не о Генрихе. Так что о своей государственной тайне кричите на весь вокзал именно вы.

Ему удалось, наконец-то, стереть ядовито-сладкое, льстивое выражение с лица девушки. И это была своеобразная победа, которую он праздновал, поглядывая сверху вниз, с выражением высокомерного превосходства.

На хорошеньком личике монахини выписалось выражение досады и стыда, такие живые и настоящие, что альбинос сменил гнев на милость.

— Тристан Пилигрим, младший Зимородок, — снисходительно подсказал он. — Его Величество Король Тьмы. Она ест у него из рук. Это тоже государственная тайна, но в королевстве чертова туча провидцев, так что об этом знают все.

— Зимородок! — тут же воскликнула монахиня, сделавшись снова сладкой, наивной и милой до тошноты. — Легендарный Зимородок! Ну, надо же! Мне стоило бы догадаться!

— Да уж стоило бы, — проворчал молодой человек.

— Ой, а как он выглядит? Как выглядит легенда?

Молодой человек недобро покосился на восторженно попискивающую девушку:

— Примерно, как я, — напыжившись, небрежно и вместе с тем важно, ответил он. — Один в один.

Было видно, что молодой человек гордится таким громким родством и тем, что очень похож на отца, пусть даже эта похожесть и выражается в нездоровой белизне.

Тот, о ком говорили молодые люди на перроне, уже неспешно шел по вагону, помахивая изящной тросточкой.

Он был одет в хорошо пошитый, ладно сидящий на нем костюм, причесан и набрызган хорошим одеколоном.

Рядом с ним, блестя мехом в светлых квадратах ночного освещения, падающего из окон, бежал белоснежный пес.

В темном роскошном купе его уже ждал высокопоставленный гость. Свет вокзала был погашен приспущенными на окно шторами, электричество едва разгоняло полумрак.

Тристан, войдя в королевское купе, аккуратно поддернув штанины, опустился в кресло, и его белоснежный пес послушно улегся у его ног.

Из полумрака на инквизитора глянули знакомые синие глаза, блеснула острозубая улыбка. В роскошном кресле чуть шевельнулся тот, на встречу с которым Тристан явился лично — король-вампир Генрих.

— Приветствую вас, Ваше Величество, — церемонно склонил беловолосую голову Тристан.

— И вам здравствовать, Ваша Светлость и Ваше Темнейшество, — произнес король с веселой улыбкой. — Какой у вас прекрасный пес!

— Подарок оборотней, — кратко пояснил Тристан. — Моей личной гвардии. Они понимают толк в животных. Но давайте сразу к делу, — мягко проговорил он, в своем излюбленном жесте соединяя перед собой кончики длинных белоснежных пальцев. — Право же, любопытно, что это за королевская тайна такая, которую вы, Генрих, мне привезли лично, не доверив никому, ни лучшим агентам, ни инквизиторам?

Генрих нахмурился, улыбка сползла с его красивого лица. Он потер переносицу, над которой залегла глубокая морщина, такая чуждая, такая странная на его молодом лице, и без обиняков произнес:

— Королева, моя Анжелика, угасает.

Глава 7

Тристан не произнес ни звука, но в полумраке было слышно, как он шевельнулся — словно хотел кинуться на невидимого врага.

— Простите? — осторожно произнес он, наконец. — Ее Величество?.. Но я видел ее не далее, чем на прошлой неделе. Она была весела, свежа и молода…

Генрих снова рассмеялся, расправил плечи, и уселся чуть свободнее, расслабленнее.

Высказав свое главное опасение, свою боль, что он таил ото всех, он вздохнул так, словно ему, наконец-то, стало хватать воздуха, чтоб надышаться.

— Тристан, Тристан, — посмеиваясь, произнес он, потянувшись к столику, на котором стояло серебряное ведерко со льдом, в котором охлаждалось шампанское. — Тот, кто живет долго, иногда забывает, что человек смертен. Выпьем? Ты не против?

— Как скажете, Ваше Величество, — настороженно и вместе с тем послушно ответил Тристан, и Генрих, качнув головой, словно отгоняя от себя дурные мысли, откупорил бутылку.

— Давай без официоза, — устало попросил он. — Так, как мы говорили в тот год, когда ты был просто священником, а я — просто Ловцом сбежавших невест. Тогда мне было очень комфортно рядом с тобой. Я ощущал в тебе родственную кровь, поддержку и твердую руку, готовую поддержать меня. Мне и сейчас это необходимо.

— Так что произошло с королевой? — взял бокал, наполненный золотистой шипящей жидкостью, переспросил встревоженный Тристан.

Генрих пригубил шампанское, облизнул лаково-красные губы.

Бессмертный вампир, он не постарел ни на день, не утратил своей юношеской красоты и свежести.

Его шелковые волосы были все такими же иссиня-черными и блестящими, как прежде. Глаза под черными ресницами — синими и глубокими, мечтательными и чарующими. Кожа — сияюще-белая, прекрасная, как прозрачный тонкий дорогой фарфор, будто непогода и пролетающие года не касались ее.

Ему было вечно двадцать, и это могло длиться сколь угодно долго.

— Тристан, она просто постарела, — ответил Генрих, наконец. — Ей шестьдесят?.. Восемьдесят?.. Кажется, так. Ты — инквизитор, которого боятся и небеса, и Ад. Я — вампир, так уж сложилось. Мы с тобой живем долго, так долго, что позабыли, что за жизнью обычно следует смерть. А она — она всего лишь человек.

— Но…

— Тристан, я знаю каждое слово, что ты сейчас скажешь. Она все так же молода, все так же хороша собой, так же свежа и так же весела, как в первый день нашего знакомства. Да, это так. Но ее молодость, ее красоту я поддерживаю в ней искусственно. Магически. Сколько времени прошло с момента нашей свадьбы? Тридцать лет? Больше? Сорок? Пятьдесят? Я не помню. Они пролетели, как один день. Мои магические таланты не безграничны. Пройдет еще лет тридцать, в течение которых она, моя Анжелика, моя агент Энди, — тут Генрих грустно и нежно улыбнулся, — будет оставаться все такой же красивой и замечательной. Но ее человеческая природа, ее сердечко, этот маленький часовой механизм, этот хрупкий предатель, внутри нее тикает. И в один прекрасный день Анжелика просто не проснется. Красивая и молодая, она с улыбкой ляжет спать, и не вернется ко мне.

Тристан помолчал, попивая шампанское.

— Грустно, — протянул он, наконец. — Жаль. Об этом я не подумал, когда соединял вас. Да, откровенно говоря, я вообще не думал о таком конце… Но люди смертны. Это верно. И с этим ничего не сделаешь.

Генрих сверкнул жестокими глазами из полумрака.

— Ты теряешь женщин иначе, Тристан, — хрипло произнес король. — Может, в этом есть какое-то преимущество, когда разом лишаешься всех надежд. Но когда ее рука выскальзывает из твоей постепенно, каждый день отодвигаясь на волосок, и ты не можешь это изменить…

Генрих замолчал и шумно, тяжело вздохнул.

Затем одним решительным жестом вынул из внутреннего кармана своего щегольского пальто плотный конверт с гербовой печатью и выложил его перед Тристаном.

— Что это такое? — насторожился Тристан, рассматривая королевскую подпись на дорогой бумаге.

— Это мое отречение, Тристан, — просто сказал Генрих. — Во всех смыслах. Я отрекаюсь от короны в твою пользу — и от природы вампира, Тристан. Помнишь, ты мне говорил, что при нужде проводишь меня по Аду до безопасного места, где я смогу сжечь в огне свою вампирскую природу? Ах, надо было сделать это раньше!.. Зато теперь не было бы так мучительно больно смотреть, как угасает Анжелика!.. Мы старились бы вместе. Люди не понимают своего счастья — жить и стариться вместе.

— Генрих! — прорычал Тристан гневно, грохнув бокалом о стол. Его алые глаза разгорелись гневом, в голосе прорезалась сталь. — Ты король! Ты не имеешь права распускать сопли! Черт тебя дери, никогда бы не подумал, что скажу о тебе это, но ты стал…

Генрих молча указал на Тристана пальцем, и тот смолк, проглотив свои грязные ругательства.

— Я все еще король, — жестко напомнил Генрих, — поэтому попрошу поуважительнее!

— Но Генрих!.. Из-за женщины, пусть даже любимой!..

— Только женщины и стоят этого, Тристан. Разве нет? Припомни-ка себя, святоша. Что ты натворил в ярости, когда дело коснулось твоей женщины? В своем горе ты позабыл о том, что твои крылья святы, и потопил город в крови.

— Да черт тебя дери, дорогой племянничек! Ты, черт бы оторвал тебе ногу, триста лет сидел на троне, ты был несколько раз женат! И эти королевы покидали этот мир, и ничего такого тебе в голову не приходило!

— Короли не вечны, Тристан. Значит, пришло мое время. А те женщины… Те королевы… Нет, они много значили для меня. Они были верными подругами и помощницами, но и только. Ни одну из них я не любил. Уважал и ценил — да. Но не любил… больше самого себя.

— Сопляк ты этакий!..

Генрих склонил черноволосую голову, молча слушая ругательства Тристана. И, когда тот, наконец, затих, тяжело дыша от возмущения, Генрих продолжил:

— Но я все-таки король. Пока еще — король. И я не могу не думать о том, кому достанется трон. Ты — мой ближайший родственник, ни у кого не возникнет ни вопросов, ни желания оспорить это тепленькое вакантное местечко у тебя. Так что освободи меня от моей вампирской природы, Твое Темнейшество. Теперь тебе не надо даже в Ад бежать. Просто сделай это; и я уйду с моей Анжеликой доживать мои дни в каком-нибудь райском уголке.

— Черта с два! — рыкнул Тристан зло. — Еще одна корона?! Я не могу сесть на твое место, я слишком занят для этого!

Тут Генрих вдруг ухмыльнулся точно так же, как Тристан, расчётливо и цинично.

— Хорошо, — покладисто произнес он. — Можешь не садиться на трон. Но у тебя есть сыновья. Двое, если я не ошибаюсь. Я упомянул их в этом письме. Наследники.

— Как будто у тебя их нет! — сердито выпалил Тристан, и Генрих лишь со смехом качнул головой.

— Тристан, Тристан… ты совсем не следишь за светскими новостями? В каком мире ты живешь?

— Нету?! Нету наследника?! Да ты с ума сошел! Час от часу не легче! А почему?!

Глава 8

Генрих выразительно посмотрел на Тристана.

— Предложить Анжелике родить ребенка, который будет вампиром? Который будет проклят с самого рождения? Мучить младенца инъекциями, чтобы он не пожелал попробовать человеческой крови? И, вероятно, не уследить за ним, и однажды получить ребенка, полного раскаяния, боли и стыда, которые он пронесет через всю жизнь?.. А если не раскаяния? Если ему все это… понравится? Если зло прорастет в его душе вместе с первым глотком крови, что тогда? Хотел бы ты себе такого короля, Тристан? А мог бы покарать юного короля, зная, что он твой родственник? Впрочем, зачем я спрашиваю, конечно, мог бы. Но доставило бы тебе это удовольствие? Не являлся бы он тебе в пугающих снах вместе с остальными?..

— Яйца сатаны! — Тристан схватился за голову. — Почему вы не прибегли к моей помощи раньше?!

—…а теперь это слишком поздно. Даже если я перестану быть вампиром, она уже не помолодеет настолько, чтоб понести дитя. Увы. Мы проявили эгоизм, Тристан, как все люди. Мы просто хотели быть счастливы вместе как можно дольше. Что ж, наверное, мы не имели на это право. Но я всегда помнил о тебе и о твоих сыновьях. Вы — мой страховочный контракт, Тристан. Я знал, что не уйду, оставив королевство в хаосе. И ты не сможешь мне отказать. Ты не бросишь нас всех. Ты не сможешь, Тристан.

— А вы шантажист и мошенник, Ваше Величество! Откосить от исполнения своих прямых обязанностей и давить на мое чувство долга — это кто ж вас научил так манипулировать людьми?!

— Это у нас семейное, — небрежно ответил Генрих, принимая деловой, сосредоточенный вид. — Но к черту сантименты, к делу. Итак; сам ты становиться королем не хочешь, как я полагаю? Так кого посадим на трон? Рэя? Алекса? Если хочешь, Китти. Отличная получится королева. Хваткая, умная, в меру жесткая.

— И принц-консорт Густав, — мрачно подхватил Тристан. — Шикарная какая карьера, от деревенского служки до короля! Черт!

— Так Рэй или Алекс?

— Откуда мне знать, кто из них вообще годен на это дело? Кто захочет?

— Впервые вижу семейство, так истово открещивающееся от короны…

— Кстати! — вдруг припомнил Тристан. — Агент! Девушка на перроне! Я заметил ее, когда шел сюда. Зачем она? Если ты приехал обрадовать меня своим отречением, то к чему было везти с собой эту девицу? Она ведь агент? И, судя по тому, как держится, лучший?

— Ах, да, — проговорил Генрих. — Клэр Редстоун…

— Какая-то знакомая фамилия.

— Даже не удивлен, что ты ее знаешь. Но сейчас это просто фамилия. Ничего больше. Но к делу. Понимаешь ли, Тристан, тут вот какая история вырисовывается… Клэр Редстоун одна из моих лучших агентов. Хваткая, жесткая, умная. Никаких сантиментов. Никаких интрижек на стороне. Словом, бульдог на службе короля. Я даже взял ее под свою личную опеку. Такие люди нужны короне.

— Не сомневаюсь, — хмыкнул Тристан.

— Но недавно королевская полиция расследовала одно дело, — Генрих потер лоб. — Странное дело. В недорогой гостинице, в гробу, найдено тело девушки… Молодой девушки в подвенечном платье. Рядом с ней труп младенца. Выглядит все так, будто ее готовили к погребению прямо в номере, но не успели вывезти.

— Это так опасно, что король лично заинтересовался ее гибелью? — Тристан удивлено приподнял бровь. — Видимо, умерла в родах, так случается. Была не замужем, поэтому белое платье.

— О да, опасно. И не так просто! Она именно убита, а не умерла по каким-то естественным причинам, — Генрих протянул Тристану плотный картонный прямоугольник, к которому была приклеена фотография места происшествия. Глянув на нее, Тристан удивленно присвистнул. — Девушку опознали, она пропала всего неделю назад. Но выглядит она так, словно трупу минимум десять лет. Спелената, как мумия. Ну, и вида неприглядного. Младенец тоже… странный. Не совсем человек. И отчего умер — не ясно.

— Однако!

— Увидев все это, наша стальная Клэр вдруг впала в истерику. Расплакалась. Даже чуть не упала в обморок. Странно, вы не находите? Вы же видели ее. Очень уравновешенная и сильная особа. А тут…

— Да, — согласился Тристан. — Она не производит впечатления истерички. Даже наоборот. Алекс уже готов взорваться. Она довела его до белого каления.

— Я разговорил ее. Она сначала плакала, но потом призналась, что сама была в подобной ситуации. В белом платье, в гробу и с младенцем на груди. Раненая, почти мертвая.

— Что?! И сумела выкрутиться из этой ситуации?! Однако, сильна…

— Да. Редстоун — фамилия громкая. Герцоги Редстоуны — алые гордые львы, полные мощи. А Клэр служит мне за сравнительно небольшое жалование. Семья от нее отреклась.

— Почему бы?

— Видишь ли, Клэр… словом, единственная наследница богатого и уважаемого рода, она сбежала с мужчиной. Как-то проходимец вскружил юной, неопытной девушке голову и тайно увез ее.

— И поэтому надо отрекаться от единственной дочери?

— Ну, не все же так демократичны, как ты, Тристан. И не все плюют на свой род и свое имя, как ты. Редстоуны берегут свою честь. А тут — побег непонятно с кем. Позор!

— Девица была изнасилована? Совращена?

— Да, как будто бы, нет.

— Это она так сказала? Соврала.

— Да зачем ей врать? Она призналась в порочащем ее имя поступке, в легкомысленном побеге с мужчиной. Зачем скрывать что-то еще?

— Это же женщина. Она может солгать потому, что ей стыдно. Никогда не признается в том, что ее ухватили за задницу, потому что от этого у нее на чулках стрелка пошла. К тому же, младенец на груди… младенцы не берутся из ниоткуда, я-то точно знаю, как они получаются. Но не важно. Как она вообще увязала свое грехопадение с этой несчастной?

— Она рассказала, что мало что помнит после побега. Но гроб, младенец и дешевое белое платье — да. Слишком много мелочей показалось ей знакомыми.

— М-да… Как жестоко. Так поступить с совсем юной, невинной девушкой, которая, к тому же, без ума влюблена в того, кто это сделал…

— Поэтому она здесь.

— Жаждет мщения, насколько я могу понять?

— Мщение? Я бы больше опасался мщения, будь я на месте ее родных. Она государственный служащий высокого ранга, ей стоит только попросить, и они пойдут по ее пути нищеты, отчаяния и трудностей. Но она не просит. А вот мошенник… Она понимает, что он заслужил кары, как никто. Ведь он может искалечить много, много невинных девушек.

— Но она все же жаждет его поймать и наказать за себя, а не за гипотетические чужие изломанные судьбы.

— Это дело чести, — сухо ответил Генрих. — Найти человека, который закончил ее жизнь.

— Но она жива, — резонно заметил Тристан.

— Физически да, — сухо ответил Генрих. — Но для света, для ее семьи ее словно и не было. Громкое имя, а ни наследства, ни титулов, ни места в свете, ни надежд выйти замуж за приличного человека ее круга. К тому же, самое главное: с ее магическим даром что-то не так. Он словно есть, но будто бы и нет его. Она калека; колдует всякими ухищрениями и при помощи различных приспособлений и амулетов. Но держится при этом очень уверенно. И стоит много, очень много. На нее можно положиться.