Полная версия
Оно было пошито из замечательной, прекрасной, очень хорошей ткани.
Нежно-лавандовое, с тонким рисунком розового цвета.
Как лепестки гладиолуса с розовыми прожилками. Такое светлое, и чуть затемненное в складках.
Юбка была выполнена неплохо. Насборена где надо, где надо приподнята.
А вот с корсажем дело обстояло из рук вон плохо.
— Отдавать скоро, — выла работница, сидя на полу. — А теперь мы вместо денег останемся на улице!
— Вон! — снова выдохнула портниха, ткнув в краснорожую ножницами.
Корсаж был странно перекособочен.
Его словно пожевали и выплюнули, неловко пристроив на место.
Детские аппликации из цветной бумаги выглядят так же нелепо и косо-криво, как этот предмет гардероба, уныло висящий на манекене.
— Ты разорила меня! — с ненавистью выдохнула портниха притихшей и испуганной краснорожей. — Ты!.. Ты знаешь, сколько это стоит?!
— Мы все пойдем побираться, когда госпожа графиня потребует назад свои деньги! — выла сидящая на полу помощница.
Краснорожая и сама была не рада. Она тоже рыдала, но тихо. Лишь носом швыркала.
— Бес попутал, — бормотала она. — Это все рыжая! Любовница Красивого Барона! Она сказала, всего по кружечке, ну я и… эх!
— Нечего связываться со всякой швалью! — взревела портниха яростно. — Ты же знаешь что рыжая собирается всех затмить на предстоящем приеме! Она вообще могла напоить тебя, бросить в пивнушке спать и сюда пробраться, чтоб изрезать все платья в мастерской!
Упоминание рыжей любовницы моего мужа подействовало на меня так же, как звук трубы на кавалерийскую лошадь.
— Я могу все исправить! — заорала я, как одержимая.
От крика, наверное, у меня даже глаза покраснели.
И трое спорщиц тотчас затихли.
— Можешь? — произнесла швея, оборачиваясь ко мне.
Ее лицо тоже было красным и мокрым от слез.
От переживаний ее просто шатало.
— Я сделаю, если возьмете меня на работу! — твердо пообещала я.
— Да не из чего делать, — развела руками хозяйка. — Эта дура перепортила все. Какие-то клочки остались…
— Я перекрою! — я пости кричала от отчаяния.
Платье, если б оно удалось у горе-швей, было б прекрасным.
Не зря же на него купили эту дорогую, нет, драгоценную ткань!
И упомянутая графиня была бы в нем просто неотразимой, такой, что рыжая гадина, которая так мерзко мне улыбалась из моей постели, просто позеленела б от зависти.
— Мне только будут нужны нитки, ленты, шнурки, — смелее промолвила я. — Чтобы как-то… Есть у вас ленты?
— Да бери все, — буркнула хозяйка лавки, утирая мокрое лицо ладонью. — Все равно завтра это все будет неважно… Мастер Тиль из нас душу вытряхнет и подвесит за ноги на площади, как воровок.
— Тиль? Эдмон Тиль? — переспросила я.
— Как будто в этом проклятом богом городе есть еще один душегуб с таким же именем! — усмехнулась хозяйка. — Ну, чего встала? Проходи. Комнаты мастерской там. Лавку я закрою, можешь работать спокойно. А мы пойдем, выпьем. Недолго нам осталось, да, Герти?
Она обернулась к краснорожей.
Та так и завыла, как голодная собака.
— Я говорила тебе Герти, я тебя предупреждала! — горько прошептала хозяйка мастерской. — Я тебе говорила, что однажды ты погубишь нас. И что же?
— Я не хотела, я не думала! — скулила краснорожая Герти, затыкая рот фартуком.
Видимо, чтобы никто не слышал ее рыданий.
— Я попрошу у мастера Тиля, чтобы он подвесил тебя за ноги первую, — тихо произнесла хозяйка, приглаживая растрепавшиеся волосы. — Хоть твои крики будут мне утешением за все твои гадости!
Она ушла, тихо и как-то мертвенно-спокойно.
Словно смирилась с самым неизбежным и с самым плохим.
А помощницы ее с одержимой надеждой уставились на меня.
— Пожалуйста, пожалуйста! — молила та, что сидела на полу.
Она была совсем молоденькой. Моложе меня. Девчонка.
Конечно, в таком возрасте совсем не хочется висеть кверху ногами.
— Идемте, покажете мне вашу мастерскую! — решительно произнесла я.
***
Несчастный испорченный корсаж я с манекена сняла и отнесла на стол.
Странное дело, но мне показалось, что я где-то уже видела все это?..
Ах, да. В моем видении-мечте. Даже цвет ткани был точно такой, какой я придумала. Мечтам ведь свойственно сбываться?
Но мне некогда было удивляться этому совпадению. Надо было быстро исправлять платье.
— Жаль, не снять мерки с заказчицы, — пробормотала я.
— А манекен на что? — удивилась девчонка, утирая покрасневший нос.
— А что манекен?
— Но это же точная копия фигуры графини! — с гордостью ответила она. — Его изготавливали целый месяц! Точили из дерева, потом склеивали, а потом обтянули тканью. Смотрите, какая талия! Госпожа графиня очень ею гордится.
— О-о, какая удача! — всплеснула я руками. — Неподвижный заказчик в моем распоряжении! Это чудесно! Что ж, о большем и мечтать грешно, приступим.
Перво-наперво я безжалостно распорола никчемное изделие.
Да, да.
Даже те сшитые части, которые вроде как ничего были пошиты.
Отпорола тонкую подкладку из шелковистой ткан, похожей на ситец.
Спорола кое-как прилаженные ленты, скрывающие толстенный, как колбаса, некрасивый шов.
— Ужас! — только и могла сказать я, глянув на Герти.
Та очень сильно сконфузилась и опустила взгляд.
— Вы что, руки вытирали этим платьем? — ужаснулась я, обнаружив на корсаже пару жирных, немного черных пятен. Словно платьем небрежно смахнули золу с каминной решетки.
Герти что-то пробормотала, а я лишь покачала головой, продолжая дальше нещадно вспарывать ее кривые, косые швы.
Пьяная Герти шила вручную — довольно странно, если учесть, что в мастерской была отличная ножная швейная машинка.
Ухоженная, смазанная, с блестящим колесом привода и с крепким ремнем.
Пожалуй, немного громоздкая.
Я на такой точно никогда не шила.
И, глядя на кованную черную педаль, я здорово засомневалась, смогу ли я привести ее в движение.
С другой стороны, если такая тощая женщина, как хозяйка мастерской могла, то я уж точно справлюсь.
Но машинка совершенно точно была в рабочем состоянии.
— Не умеешь ею пользоваться? — кивнула я на машинку. Герти покраснела:
— Да там больно путанно нитку вставлять… Мадам сама на ней шьет.
— Как же вышло, что он тебе доверила шить это платье, а не сама взялась?
— Герти хорошо шьет, — вступилась за нее девчонка. — Когда не пьет, конечно. Кто же знал, что на этот раз она вздумает как следует напиться.
Я только кивнула.
— Ладно, хорошо, — передо мной лежали распущенные куски единого целого. Выкроенные косо и криво. И как попало. И разной длины! — Это надо постирать. Сейчас же. Не то мы ничего не сошьем из ткани, в которую заворачивали свиную отбивную, только что с углей.
— Потечет краска! — ахнула девчонка.
— Добавим в воду уксуса, — ответила я. — И не потечет. Ну, живо!
С превеликой осторожностью мы застирали несколько лоскутов.
Старались смыть сажу и жир, не повредив рисунка и цвета.
Потом полоскали в проточной воде, и, как будто бы, все удалось. Чудовищная грязь была смыта с нарядной ткани.
Сушиться ткань повесили на веревке, в сухом углу.
А я, вооружившись сантиметровой лентой, подступила к манекену и принялась измерять его и записывать на столе мелом параметры.
Основной проблемой этого платья было то, что половина корсажа была выкроена немного короче, чем вторая половина.
Словно Герти хлебнула как следует и смело отхватила ножницами добрую треть лифа.
Вторая проблема обнаружилась после высыхания ткани.
Центральный клин пострадал от наших манипуляций больше всего. Именно об него Герти вытерла свои руки.
Да, мы отмыли с него сажу, но и отбелили порядком.
— Заметно будет, — убито прошептала девчонка. — Полиняло… О, как рассвирепеет графиня! Она нас просто изничтожит!
— А она что, молода, красива? — спросила я.
Девчонка дернула плечом.
— Да не очень-то молода, —ответила она. — И не сильно-то красива. Но полагает себя таковой.
— Значит, не будем ее разочаровывать, — твердо ответила я. — Герти, нагрей-ка утюг! Да не перегрей. Не хватало нам еще сжечь тут все…
Герти расторопно ухватила маленький, но увесистый утюг и сунула его в горячие камни в печи.
Этим утюгом, через тонкую подкладку, я потом старательно отпарила подсохшую ткань корсажа.
Получились аккуратные обрезки.
На них-то я вычертила новую, более точную выкройку.
Мне пришлось чуточку занизить декольте, сделав вырез глубже. Только так было возможно сровнять две неравных части корсажа.
Боюсь, грудь госпожи графини после этого будет общественным достоянием. Но что делать!
На линялый клин спереди пришлось наложить широкую ленту кружева.
Мои помощницы только руками всплеснули — так дорог был этот штрих! Но что делать, что делать…
Герти, пытаясь реабилитироваться, раскроила ткань для новой подкладки и даже уселась ее сшивать.
— Думаю, а машинке будет быстрее, — заметила я.
Герти с изумлением вылупилась на меня.
— А ты умеешь?..
— Ну, конечно. Лучше подбери мне нитки в тон.
Зарядить машинку было делом плевым. Но вот шить на ней… признаться, я испытывала некоторую робость. Это как всю жизнь водить малолитражку, а потом вдруг пересесть в танк.
Машинка казалась мнепросто огромной, неповоротливой, солидной.
Но в обращении этот «танк» оказался покладистым и простым.
Я протянула нить быстро, тронула колесо, пробуя, как машинка работает.
— Все как будто бы хорошо, — произнесла я, сделав пробную строчку на каком-то клочке. — А ну, дай подклад!
Его я сшила чуть не в пять минут, ловко подгибая ткань и проутюживая каждую строчку.
Обожаю запах нагретой ткани! Это, наверное, самый лучший запах на свете. Запах новизны и предвкушения какого-то чуда.
Подклад был готов, отглажен, и лежал, как белоснежный праздничный пирог на столе.
Герти даже погладила его рукой, не веря своим глазам.
— Несите-как те лоскутки, что остались! — скомандовала я. — Попробуем сшить петли для пуговиц.
— Петли? — изумилась Герти.
Я так поняла, что шнурки шить она не умела. Такую сложную и тонкую работу делала сама хозяйка. И странно было ей узнать, что какая-то девица с улицы умеет делать такое!
А я шнуры шить любила.
Несмотря на тонкость и кропотливость работы.
Там только знай, следи за строчкой, и подворачивай вовремя.
Я сшила, наверное, метра три тонюсенького шнурка, пока Герти с девчонкой подбирали в шкатулке аметистовые пуговицы для корсажа.
Разделив шнур на мелкие кусочки, я пристроила его петлями на подкладку, и приступила собирать лицевую сторону корсажа.
Тут уж пришлось повозиться!
Стираная ткань немного посыпалась, да и кружево, вырезанное по форме центрального клина, хотело расползтись.
Но я справилась при помощи иголки, утюга и терпения.
Швы вышли очень аккуратные, ровные, идеально отглаженные. Не то, что пьяные зигзаги Герти.
И перед платья с кружевом хорошо выглядел. Словно графине сама зима в грудь дохнула, разукрасив ее морозными узорами. Тонко, изысканно, со вкусом.
— Спасены! — заверещала девчонка, скача, как только увидела готовый корсаж, аккуратно и ладно натянутый на манекен.
Герти просидела с ним всю ночь, прихлебывая из бутылки и щурясь от слишком тусклого света свечи.
Вот откуда пятна — воск накапал!
— Погоди радоваться, — пробурчала я, приглаживая ткань по талии манекена и пришпиливая булавками подклад к лицевой части. — С грудью надо что-то решить.
Ах, эта грудь!
Она шаловливо выглядывала из платья. И если манекен стоял неподвижно, то графиня наверняка делать этого не будет.
Она, наверное, танцевать пойдет.
И при первом же поклоне кавалеру она вывалит все свои богатства ему на обозрение.
Герти бестолково и отчаянно перебирала лоскутки, оставшиеся от платья.
Но они были слишком малы, да еще и крошились, распадались на нитки от частого пребывания в руках швей. Так что приладить их, чтоб спасти честь графини, не выйдет.
Конечно, можно плюнуть на мучения графини и предоставить ей самой разбираться со своими титьками.
Но для меня сшить это платье на отлично было делом чести!
Я просто зубами скрежетала, представляя, как рыжая пассия моего муженька подавится чем-нибудь за праздничным столом, увидев графиню, разодетую в пух и прах!
Рыжая явно хочет быть принята в высшем свете.
Она наверняка решила всех покорить своей красотой.
Что уж, было чем покорять. Она молодая, сочная, белокожая…
Скорее всего, нацепит какое-нибудь мое платье. Например, красное, с золотой вышивкой. Дорого, богато. И ей пойдет, к ее-то рыжим локонам.
Значит, надо придумать нечто такое, чтоб даже красное платье померкло в сравнении с нашим шедевром!
****
— Нет, само по себе то, что грудь видно, уже необычно, — пролепетала девчонка, разглядывая вопиющий вырез.
Вопиющий!
Если бы я, еще будучи женой Красивого Барона, осмелилась надеть такое, он бы дал мне такую затрещину, что я на месте б окочурилась.
— Нет, это не годится! — воспротивилась я. — Надо надставить что-то… почти на целую ладонь!
— Но что? — провинившаяся Герти развела руками.
Втихушку, пока мы с девчонкой пришивали пуговки, она собрала все лоскутки, перестирала и выгладила их.
Их было много.
Так много, что графиню можно было б зашить в платье по самую шею.
Но они были такие крохотные…
За окном потемнело. Я и не заметила, как мы провозились целый день!
В животе бурчало, и Герти помчалась на базар, купить нам хотя б по пирожку. А мы с девчонкой принялись ворошить запасы портнихи, перебирая красивые золотые шнуры, ленты, тафту.
Но ничего не подходило. Ни по цвету, ни по рисунку.
Вообще не по чему!
— Это потому, что ткань совершенно необычная! — страдала девчонка. — Ее специально для графини купили и привезли. И все в огромной тайне! Графиня так всех хотела поразить!
— Что ж, если у нее на балу грудь вывалится из платья, ей это определено удастся, — заметила я.
В отчаянии я сшила все лоскутки в ленту, стараясь подогнать рисунок.
Ну, сшила и сшила. Вышла лента чуть меньше десяти сантиметров шириной. И что дальше?
Ее как раз хватило бы. Но эти швы на самом видном месте?! Пусть даже заутюженные, но их все равно видно!
Прибежала Герти с вытаращенными глазами.
Кажется, она изо всех сил надеялась, что явится как раз к готовому решению. А потому в руках ее были не только пироги, но и баклажка с горячительным.
— Ну, Герти! — укоризненно протянула девчонка.
— Да нам не повредит, — наивно выкручивалась та. — Глоточек доброго красного вина, и мозги на место встанут!
Видимо, сама она маялась от похмелья. Она и так мужественно продержалась целый день, но к вечеру и ее чувство вины истаяло, как свечи в фонарях.
— Теперь-то точно нечего терять, — произнесла я устало. — Да и пить я хочу. Дай-ка глотнуть, Герти, из твоей баклажки!
Усевшись рядком прямо на пол, перед злополучным платьем, мы поглощали пироги, запивая их красным вином, густым, как кровь, и молча гипнотизировали его.
— Может, воротник пришить? — вдруг выдала Герти. Мы с девчонкой уставились на нее как на чудо. А та оживилась. — Да, да! Вот смотрите. Если взять эту ленту и тут насборить…
— Не лапай жирными руками! — рявкнула девчонка. Герти отпрянула от платья и машинально вытерла руки об себя. — Я не собираюсь снова это все перестирывать!
— Загладить и застрочить три складки, — машинально поправила я Герти, рассматривая предложенное ею решение.
Герти радостно кивнула, ободренная моей поддержкой.
— А вот тут, к плечу, поуже пустить, — продолжала она, раскладывая на манекене ленту, — а воротник сделать из кружева… А-а-а!
Тут она вытаращила глаза, и я мгновенно поняла, зачем Герти в подвыпившем состоянии безжалостно изрезала ткань.
— Ты хотела нарочно вшить такую вот вставку? Сделать так, чтоб дама могла распускать эти пуговки… в нужный момент, скажем так?
Герти снова закивала.
— Это мне пришло на ум после, — созналась она. — Я уже все сшила, как вдруг озарение! Как молния! А шить-то больше не из чего…
— И ты решила отрезать по кусочку от лифа, — подвела итог я. — Не самое лучшее решение.
А что, очень удобно.
И приличия соблюдены, и платье украшено красивым кружевом. И дама, вздумав очаровать кавалера, всего лишь расстёгивала пуговку на груди. И все ее достоинства сразу становились для избранника очевидны!
— Чего? — не поняла девчонка.
А я-то прекрасно поняла!
— Герти, да ты модельер! — восхитилась я. — Это новое слово в современной моде!
— Ага, — ядовито поддакнула девчонка. — Только этого слова не разобрать, когда она ворочает своим пьяным языком!
Но ссориться нам было некогда.
За окнами был уже глубокий вечер, а нам предстояло привести платье в приличный вид.
Пока девчонка искала подходящее кружево, аккуратно перебирая запасы хозяйки, мы с Герти воплощали в жизнь ее смелый дизайнерский план.
— Герти, если б ты не напилась и не изрезала б все, хозяйка была бы тобой сегодня очень довольна! — сказала я. — Это действительно очень интересное решение!
Ох, как мы колдовали, чтоб спрятать швы в складках!
Как мы тщательно отглаживали эту ленту, что постепенно превращалась в некое подобие лифа!
Насборенная часть по задумке Герти должна была добавить объема небогатой груди графини. Так и вышло — на манекене оно выглядело просто чудесно.
Меж тем девчонка разыскала нужный воротник.
Он был огромный, шикарный. И пришивали мы его вручную, выверяя каждый стежок и старательно скрывая прежние огрехи.
Когда все было готово, была глубокая ночь.
Пальцы наши были исколоты, кое-где обожжены горячим утюгом, но платье, роскошное платье с шикарным вырезом, с глубоким декольте, которого еще не видел мир, было готово.
Воротник, словно сотканное из снежинок покрывало, лежал на плечах. Пуговки поблескивали аметистовыми искрами.
— Словно припорошенный снегом цветок гладиолуса! — прошептала Герти.
— Ну, думаю, теперь-то мы точно спасены! — с ликованием выкрикнула девчонка.
Загасив все свечи, сонно потирая покрасневшие глаза, мы завалились спать тут же, на полу, у нашего спасенного шедевра. Отдых мы уж точно заслужили.
А поутру сначала примчалась швея, а затем и заказчица.
Швея явилась на место преступления, так сказать, добровольно. Предпочла не утруждать мастера Тиля поисками и погонями. Он ведь все равно поймает. Только уже не просто за ногу подвесит, а придумает что-нибудь повеселее.
Так что его лучше не злить.
Швея точно всю ночь пила от отчаяния.
Глаза у нее были красные, неприбранные волосы торчали дыбом. Лицо белое, как мел. И платье все в винных пятнах.
Увидев наше платье, она сначала грохнулась на пол, перебудив нас. И с добрую минуту сидела, вытаращив глаза. Потому что совершенно не верила, что шедевр Герти можно как-то исправить.
— Мадам, мадам, с вами все в порядке? — засуетились вокруг нее девчонка с Герти.
Она подхватили ее подмышки, подняли. Но ноги ее отказывались держать, и женщины усадили бедняжку на табурет.
— Это какое-то колдовство? — все время повторяла она.
Герти сунула ей свою баклажку, и швея хлебнула из нее добрый глоток.
Краска вернулась на ее щеки, глаза сделались более осмысленными.
— Как тебе удалось?! — пробормотала она, потрясенная, наконец.
— Я предпочту не раскрывать своих секретов, — ответила я.
Ага. И места захоронения сотни швов тоже.
— Мадам, приведите себя в порядок! — шипела суфлерски девчонка. — Скоро заказчица явится!
В этот миг за витриной потемнело, словно туча грозовая набежала. И я кожей почуяла присутствие Эдмона Тиля.
Даже дыхание перехватило от близкой опасности… и волнения.
Я снова его увижу.
Снова смогу сказать ему хоть слово.
Снова…
«Да что за глупость! — тут же рассердилась я на себя. — Все его боятся, и никто, совершенно никто не ищет с им встречи! А я как сумасшедшая, о нем думаю!»
***
Тиль вошел в мастерскую, словно дракон вполз в логово.
Клянусь — и швея, и ее помощницы в страхе отпрянули от него и едва не прижались к стенам.
Вслед за ним зашла и заказчица, графиня.
Высокая, стройная светловолосая женщина.
Ее льняного цвета волосы были сплетены в косу. Лицо тонкое и нервное, стервозное — это сразу видно.
«Держу пари, если ей волосы распустить, а на глаз пристроить повязку, — размышляла я, — то она будет вылитый Тиль. Они… родственники? И мастер Тиль, получается, граф?»
Но все эти вопросы я оставила при себе, хотя меня так и подмывало их задать.
Графиня была действительно немолода. Кто она ему, тетушка? Сестра?
Скорее всего, старшая сестра. Уж больно похожи. Словно слеплены из одного теста и выпекались в одной печи.
Бравому Тилю, наверное, было лет тридцать? Он был в полном расцвете сил.
А графиня была старше него лет на десять. И, наверное, здоровья была не крепкого. Уже начала увядать.
Грудь ее, за которую мы так переживали, наверное, никогда б не выскользнула из декольте.
Главным образом потому, что уныло смотрела вниз.
Манекен сильно льстил графине. Как и тот, кто его смастерил.
— Эдмон, ты посмотри, какая прелесть! — завопила графиня, увидев свое платье. — Это невероятно! Это даже больше, чем я ожидала! У этих мастериц руки из чистого золота!
Видно, не такая уж она и стерва, эта графиня…
Она все ахала, обходя платье кругом, а Тиль уничтожающе смотрел на него. Будто оно являлось средоточием порока и зла.
— Очень… мило, — только и смог выдавить он. А у самого физиономия такая, будто вот-вот накинется на платье и издерет его в клочки!
— Ах, а это что?
Внимание графини сосредоточилось на нашем воротнике, и мы даже дышать перестали.
— Пуговицы? Зачем тут пуговицы?
— Это, ваша милость, затем, чтобы можно было расстегнуть, — поспешно сунулась швея, — если вам вдруг будем жарко!
— Гхм, — угрожающе произнес Тиль.
Все вытянулись по струнке. Швея сделала маленький шажок к платью и дрожащей рукой колупнула пуговку.
Пуговица расстегнулась, и тяжелый ворот потянул вниз.
От этого оголились плечи, стал глубже вырез.
Вторая пуговица — и платье раскрылось, как раскрываются цветы.
Третья — и вид был просто ослепительный. Тот самый порочный и недопустимый.
Графиня даже дышать перестала.
— Теперь-то эта шлюшка, эта рыжая подстилка Красивого Барона будет поставлена на место! — только и смогла произнести она. — Мой ювелир украсит этот шедевр самыми красивыми аметистами, серебром и золотом, и эта паршивка будет посрамлена!
Тиль усмехнулся.
— Не слишком ли много возни ради того, чтобы поставить на место какую-то безывестную потаскушку? — высокомерно, с ухмылком, произнес он.
Графиня в ярости обернулась к нему.
