Полная версия
Глава 1. Ненужная
— Кто это такая?! Что она делает в нашей постели?!
Девица, устроившаяся на груди моего мужа, молода и хороша собой.
Пышнотелая, белокожая. Дебелая. С роскошными золотисто-рыжими волосами. Они вьются кольцами и лежат, как золото, на подушках.
— Колченогая дрянь, — ругается на меня мужчина, поднимаясь. — Какого черта ты вылезла из своей могилы? Сдохнуть — и то нормально не можешь…
Меня же шатает.
Я ухватываюсь побелевшими пальцами за дверной косяк, чтоб не упасть.
Глаза мои застилает болезненный пот.
От слабости и голода кружится голова.
Я ничего не знаю. Ничего.
Помню только, что этот гладкий, холеный, сытый мужчина — мой муж.
Черные волосы, тело, затекшее слоем ровного жира.
Красивое, но немного обрюзгшее лицо.
Как откормленный, ухоженный кабанчик. Добротный, сытый, здоровый и веселый.
Когда-то его звали Красивый Барон…
— Кто это такая? — повторяю я, указывая на девицу.
Рука у меня тонкая, бледная. Как у привидения.
— Моя любовница, — мерзко и прямо заявляет муж. — Нравится? Хороша кобылка. Не то, что ты, дохлая сволочь.
Ужас окатывает меня ледяной волной.
Что чувствуют жены, обнаружившие мужа с любовницей?
Наверное, это. Смертельный холод.
Потому что та часть сердца и души, которая любила, отмирает. И вместо нее образовывается страшная пустота, наполненная смертью и черной всепоглощающей болью.
Ради этой женщины меня уничтожили. Втоптали в грязь. Изломали.
Меня больше нет. Моей личности, моей индивидуальности.
Обменяли на ее сочное тело и яркие волосы.
Задыхаюсь от прикосновения этого гнетущего, испепеляющего одиночества.
Предательство, боль и отчаяние наваливаются на меня.
Я знаю, что никто меня не защитит. Я никому не нужна.
И муж, человек, самый близкий и родной, просто избавляется то меня, как от мусора.
— А я? А как же я…
Она лежит в моей постели… на моем месте, пока я сама, как паршивая собака, корчусь в сыром холодном углу!
На глаза наворачиваются слезы.
— Не твое дело! — рычит этот жирный свин мне в лицо. — Ты какое имеешь право задавать мне вопросы? Это мой дом! Делаю, что хочу!
— Мой поросеночек, — тянет капризно девица. — Это кто? Ты же сказал, что твоя жена умерла?!
Я отшатываюсь, словно мне в грудь вонзили острый клинок.
Умерла…
Да, наверное, так и было.
Потому что я очнулась под лестницей, в темном закутке. На каменном холодном полу.
Сваленная в угол, как ненужный хлам. Как старый строительный мусор.
И кто знает, упала ли я сама, или этот заботливый и добрый муж мне помог.
Угостил парой тумаков, тюкнул в висок, да и оставил там умирать…
— Тощая тварь, — с ненавистью бормочет он. — Каким образом тебе удалось подняться из могилы?.. Черти тебя тащили, что ли?..
Если это сделали черти, то я им очень благодарна. Они ужасно милосердны и не лишены чувства справедливости!
Бить сейчас он меня не станет. Рыжая девица — свидетель.
Если он меня зашибет на ее глазах, рыжая может разболтать.
Такие глупые девицы всегда болтливы.
Может похвастаться подругам, что ради нее Красивый Барон прибил до смерти свою старую жену.
И тогда ему несдобровать.
Поэтому он рычит злобно и отступает от меня.
На девице моя рубашка. Красивая, новая, с яркой вышивкой. Та, которая предназначалась мне на первую брачную ночь, и та, которую я ни разу не успела надеть.
Муж просто разорвал на мне платье и изнасиловал меня в темном пиршественном зале, когда все гости ушли. Жестоко, жадно и грубо. Впрочем, муж ведь не может изнасиловать? Жена ведь ему принадлежит, и он может делать с нею все, что хочет?
…Ее, любовницы, белые пухлые пальчики деловито копаются в шкатулке.
В моей шкатулке! Я привезла ее с собой из отчего дома!
Она выбирает украшения.
Красивое ожерелье из кроваво-красных коралловых бусин уже надето на ее шею. Она подбирает серьги, выцарапывая их из моих украшений острыми ноготками.
И меня мутит от того, с каким хозяйским видом она это делает.
— Это моя новая жена! — с ненавистью бросает муж мне в лицо.
— Жена? — шепчу я потрясенно. — А я тогда кто же?..
— Никто! — шипит он, сузив глаза. — Ты здесь никто! Уяснила? Убирайся!
Он зол на меня за то, что я выжила. Это создает для него определенные проблемы, разумеется.
Двоеженство — это серьезное преступление. Если об этом узнают власти, то ему не миновать наказания.
— Я все еще твоя жена, — твердым голосом говорю я, хотя меня буквально шатает от малейшего дуновения ветерка. — И хозяйка этому дому. Ты не можешь…
Мужчина озлился.
— Я не могу?! — прогрохотал он. — Да я все могу! За такой бракованный товар, как ты, я могу и иск предъявить твоему семейству! И вас всех сошлют на каторгу!
— Что?! — шепчу я, захлебываясь слезами. — Что?! Какой товар?..
— Ты сколько в моем доме живешь? — прищурившись, спрашивает он. — Сколько ешь мой хлеб? Третий год? А наследника все нет! Пустая! Пустая!
От него веет жаром здорового тела. Пахнет потом и сытостью. В одежду въелся аромат еды и вина.
Я же дрожу. Я так слаба и больна, что кровь меня не греет. Кажется, съела бы и черствую, заплесневевшую корку хлеба…
Я вспоминаю, что беременела уже три раза.
Но все оканчивалось одинаково — муж бил меня, сталкивал с лестницы, и беременность оканчивалась выкидышем.
За это он тоже злился именно на меня.
— Хлипкая! Слабая! — орал он. — Подумаешь, пара пощечин! Ишь, нежная какая! На что ты годишься, если такая слабая?!
И, кажется, в этот раз было то же самое. Именно по этой причине я встретила свою смерть под лестницей. Я была в положении. Муж в очередной раз разозлился и избил меня.
— Зачем мне твои тощие, болезненные дети?! — орал он мне вслед.
Мне, корчащейся то боли и теряющей сознание от его тумаков…
…Мну в руках грязную рубашку со следами крови, с ужасом понимая, что этот изверг убил свое очередное дитя.
Мое дитя.
За что мне это?!
Становится нестерпимо жарко и дурно. Но я собираюсь сражаться до конца!
— Я ем свой хлеб, — посмела возразить ему я. — Мое приданое…
Договорить он мне не дал, расхохотался.
— Твое приданое давно исчезло! Нет его! — ответил он мне, отсмеявшись. — Да и что это за приданое такое маленькое, с голубиный клювик? На него даже шлюху добрую не купишь…
— Ты спустил мои деньги на девок, а меня хлебом попрекаешь?!
Кричу, а у самой черно перед глазами.
От ярости.
От омерзения.
Я все еще вижу, как его пышнотелая наглая любовница лежит в моей постели. В моей одежде. Перебирает мои украшения.
И смотрит на меня нагло, посмеиваясь над моим бессилием.
***
— Поросеночек, гони ее! Гони! — капризно тянет девица, глядя на меня. У нее в глазах издевка. Она смотрит на меня с превосходством. Чувствует свою власть над Красивым Бароном. Поэтому я для нее мусор из-под ног. — Она выглядит какой-то чумной! Вдруг заразная?! А я беременна. Ты же знаешь…
Мои глаза наполняются слезами. Еле дышу от боли, ломающей не только тело, но и душу. Красивый Барон склоняется над своей любовницей, чтобы ее утешить, успокоить.
— Моя сочная баранья ножка, — воркует он, — не бойся. Нашему отпрыску ничего не грозит. Он родится здоровым и сильным!
Ее он бережет…
И ее зреющий плод — тоже.
Даже касается ее тела осторожно. Словно она сделана из сахарной ваты, и любое касание может оставить на ней глубокий непоправимый след…
А я рыдаю в голос, чувствуя себя изломанной и никому не нужной.
— Беременна? — повторяю я за ней потрясенно. — А чем плохи были мои дети?! Чем они виноваты?!
Кричу.
На меня наваливается истерика, сильная и страшная.
Гадкая ухмылочка сползает с лица девицы.
Она испуганно садится в постели. Ее глаза пусты и круглы.
От моих воплей она бледнеет, хватает ртом воздух.
Но ее пугает не мое горе.
Она думает, что я сейчас из последних сил на нее кинусь и растерзаю.
— Уведи ее, пожалуйста! — пронзительно кричит она, и муж ухватывает меня за плечи.
Грубо и больно.
— Чем мои дети были хуже! — кричу я, надрывая сердце. Он силой выпихивает меня вон из спальни. — Чем!
Справиться со мной не составляет ему никакого труда.
Одним тычком он выкидывает меня за дверь, и я бессильно падаю на пол.
— Дохлая стерва!.. — шипит он над моей головой. — Да чтоб тебя… Напугала Мари!
Я утираю мокрое лицо грязной ладонью. Зажимаю рот, чтоб не закричать в голос.
Мари… Как ее зовут, он помнит. Произносит ее имя с трепетом. А мое имя он помнит?
Он не произносил его так давно, что я сама его не помню.
Только «корова», «свинья», «собака» на слуху…
— Чем я виновата, — рыдаю я в отчаянии. — Чем?!
Он брезгливо вытирает руки о рубашку.
На его лице досада.
— Да надоела ты мне! — орет от с остервенением. Будто долго терпел, но теперь его прорвало. — Не люблю я тебя! И никогда не любил!
— Как же так, — шепчу я.
До свадьбы я была красива.
Это я помню отчетливо.
Юная, чистая, полная надежд.
Сейчас же я — грязное, больное создание. Почти сломленное.
Почти — потому что за отчаянием и страхом ощущаю в сердце желание подняться и надавать оплеух этому гнусному чудовищу, травило и убивало меня!
— Зачем же ты женился на мне, — рычу я, стараясь подняться. — Зачем?!
Это мне удается.
Я стою, шатаясь, гляжу ему в глаза исподлобья. А сама только и думаю о том, что если ухватить его ногтями за лицо и упасть, то можно здорово попортить его красоту.
— Денег с тобой давали много, — цинично и прямо отвечает он, усмехнувшись. — Деньги мне были нужны.
— Но дети… Это ведь были твои дети! Ты же наследника хотел!
Я прижимаю руки к плоскому, худому животу.
Под ладонями мертво.
От этого ощущения меня начинает бить озноб. Холод растекается по больному телу.
— Да ты мне обрыдла настолько, — не выдерживает, срывается на крик он, — что я ненавидел всех твоих выродков!
Я больше не плачу.
Все то, что болело, что можно исцелить слезами, умерло во мне.
Осталась только чистая каленая ярость.
— Ты вот что, — грубо произнес муж. — Пока я добрый… убирайся-ка по добру по здорову.
— Что?!
— Вон пошла, говорю! — кричит он, снова сорвавшись. Его трясет от омерзения. — Грязная замарашка! Вон иди! За ворота! Или я тебе шею сверну!
Он мог бы убить меня.
Он и хотел бы меня убить. Но его дебелая глупая любовница меня видела.
Если он приложит руку к моей смерти, ему несдобровать.
А выгнать прочь больную, еле живую — это выход.
Долго ли я продержусь?
К утру остыну вместе с землей.
Осень меня не пощадит.
Холод и дождь вытянут из меня последнее тепло.
— Не пойду! — уперлась я.
— Пойдешь, тощая корова! — рычит он яростно.
— Нет! — не менее упрямо выдыхаю я.
У меня теперь одна цель — выжить.
Я буду цепляться за любую возможность. За каждый клочок одежды. За кусок еды.
— Голая, — насмешливо выкрикиваю я ему в лицо. — Вот подивится народ, какая баронесса у Красивого Барона! А я всем скажу, кто я. Налево и направо. Может, напоследок пару крестьян сниму? Ну а что. Хочешь себе красивые, крепкие крестьянские рога?
Красивый Барон отшатнулся от меня и даже побледнел. Глядит, как на исчадие ада.
— Ты… — тянет он, а я грубо его перебиваю.
— Юбку дай, — велю, — да платье. Плащ! Голой никуда не пойду.
Оставаться в замке мне нельзя.
Это я четко понимаю.
Слуги меня тут тоже не любят.
Сколько я пролежала под лестницей, истекая кровью? Может, сутки. Может, больше.
И никто не подошел, не поднял. Не увел в спальню.
Сколько раз они равнодушно проходили мимо? Ждали, когда ненавистная, ненужная госпожа перестанет дышать. Плевали с остервенением в мою сторону. Бранились, что все еще жива.
Останься я тут — могли по наущению Красивого Барона мне устроить что-нибудь. Отравить, придушить во сне.
Задымят комнатку, и скажут — задохнулась у камина.
Не-ет, этот дом опасен, как капкан. Оставаться — верная смерть. К вечеру удавят.
Я скрипнула зубами. Ничего-о-о… И это я тоже попомню!
— Марта! — истошно завопил Красивый Барон, подзывая служанку.
Я ее тоже помнила.
Красномордая, с выпученными жидко-голубыми глазами.
Мерзкая, молчаливая, жестокая.
— Где платье госпожи? Подай сюда!
Он сам в нетерпении помчался за ней, лишь бы поскорее от меня избавиться.
А я вдруг ощутила в себе прилив сил.
Распахнула двери спальни и ворвалась туда.
Красивая сочная любовница забилась на постели, заверещала, увидев меня, тощую, серую, страшную.
— Замолчи! — рыкнула я, отнимая у нее шкатулку с драгоценностями.
На себя она нацепляла самое яркое, но и самое дешевое.
Я даже смотреть не стала.
А вот прочее — тонкие золотые колечки, серьги, спутанные цепочки, — выгребла из шкатулки одним махом.
Зажала в кулаке — карманов у меня не было, положить было некуда.
Обернулась к замолкшей девице, скорчившейся в испуге под одеялом.
Шагнула к ней, быстро, страшно.
Ухватила ее за живот… и отпрянула, словно забрав что-то с собой.
Так же, как свои украшения.
— Молчи! — сурово рыкнула я. — Не то и с тебя с собой заберу!
И выскочила вон.
****
В старом платье, в самой дрянной накидке на плечах, с комком спутанных украшений в кармане я оказалась за воротами замка.
Больная, голодная. Да еще и дождь ливанул, мгновенно промочив меня до костей.
— О, тут бы и правда ноги не протянуть…
Но ярость в моей груди была сильнее болезни и непогоды.
Телу было холодно, а в сердце кипела такая ярость, что я задыхалась.
Я вспомнила, что получила роковую пощечину, которая скинула меня с лестницы.
— Я пожалуюсь королю! — пригрозила я Красивому Барону. — Я расскажу, что ты со мной сделал.
Это и позабавило его, и привело в ярость.
— Да кто пустит к королю такую дохлую падаль, как ты? — закричал он со смехом.
Но в его глазах сверкнул страх.
Такой лютый, что я поняла — вот оно, верное средство.
И мои глаза ответили Барону торжеством.
Наверное, он увидел решимость. И испугался еще больше.
И тогда ударил.
Но было кое-что еще.
Я даже встала столбом посреди дороги, раскрыв рот.
Я вспомнила, что… была еще кем-то.
Не несчастной, обреченной баронессой.
Я жила в ином мире. В ином теле. И весьма преуспевала там.
Слезы навернулись мне на глаза, когда я вспомнила светлую комнату, большой стол с разложенной на нем яркой тканью, приколотые выкройки.
— Да как так можно-то?! — вскричала я, поняв, что это не горячечный бред, а настоящие воспоминания. — За что?! Почему?! Почему именно в этот мир, в это тело, где полно мучений?! Чем я заслужила!?
Я даже разрыдалась от отчаяния.
Бедной юной баронессе не хватало решимости.
Ей надо было идти к королю, когда она еще могла ходить. Когда у нее еще были деньги и верные люди.
Но она из стыда, из кротости и воспитания не решилась.
Я же — я была соткана из упрямства, как мне когда-то говорила мои мать.
Это мое упрямство вело меня по жизни.
Оно против воли родителей заставило меня оставь престижный ВУЗ, и идти учиться на швею. Заняться тем, чем я всегда хотела, наперекор воле родителей!
И добиться успеха на этом поприще меня тоже заставило мое упрямство.
Я была очень востребованной. Признанный мастер. Да ко мне очередь расписана на полгода вперед!
И все это я потеряла, чтоб попасть в это больное тело и отомстить за несчастную, замученную баронессу?!
— Ну, отомщу, — люто рычала я, вся горя от потрясения и ярости, — и что потом? Есть способ вернуться обратно? Вернуть себе свою жизнь? Ну, раз сюда можно, то и обратно наверняка можно тоже?!
Ах, как много вопросов, и как мало ответов!
Например, я напрочь не помнила, как я там умерла. Ведь умерла же, раз душа перепорхнула в тело баронессы?
Помню только этот рабочий стол, залитый солнцем, и вкус кофе на губах, с шоколадной горчинкой.
Это воспоминание навело меня на еще одну мысль — еда. Мне срочно надо поесть. Иначе я не проживу и пары суток.
Ноги сами вынесли меня по дороге в город.
Там был запах жилья. Дома.
Пахло дымом, припрятанным в клетях зверьем — будь то кролики или добрые кабанчики, — и немудреной похлебкой.
Я шла, задрав голову, читая вывески.
Одна такая, в форме причудливо закрученного калача, гласила, что в этом доме обогреют и накормят.
Туда я и пошла, дрожа как лист от промозглого холода.
В таверне было жарко, дым стоял коромыслом.
Несмотря на поздний час, веселье не смолкало.
Люди ели, шумно говорили, смеялись, танцевали, дрались.
У жарко пылающего камина собрались недавно пришедшие, отогревались и сушили одежду, травили байки.
Я очень удачно влезла на место отошедшего мужчины, прямо у огня. Блаженное тепло охватило меня, я потянула к огню дрожащие руки.
— Нищим не подаем! — строго рявкнула над моим ухом хозяйка.
Подавать милостыню нищим — это почти преступление. Власти всерьез считали, что нищим может быть только лентяй, не желающий трудиться. И подавать ему — значит, поощрять его лень.
— Я не нищая! — возразила я. — Я заплачу!
На моем тонком, исхудавшем пальце блеснуло толстое золотое обручальное кольцо.
Странно, что о нем Красивый Барон не вспомнил, выгоняя меня, и не отнял.
Хозяйка хмыкнула, глянув на кольцо. Смерила меня взглядом.
— Миску похлебки и комнату на ночь, — оценила она мое золото.
— Но оно стоит дороже! — уперлась я.
— Может, и стоит. А может, ты его укала.
— Оно мое! — возмутилась я.
— Не нравится цена, что я предлагаю — иди, ищи другое место, — отрезала эта суровая женщина и пошла по своим делам.
Да уж, положение… Этак я проживу все мои побрякушки за три дня!
— Я… я мог бы взглянуть, — робко произнес какой-то человек, сидящий прямо у каминной стены.
Он устроился хорошо; привалился спиной прямо к нагретым кирпичам. Пар от его сохнущей одежды так и валил.
Несомненно, ему было тепло. Но он дрожал как от сильного мороза и все время оглядывался.
Так, словно скрывался от погони. Но при этом умудрялся еще и интересоваться чужими побрякушками!
— Я ювелир, — сообщил он мне. — Я понимаю толк в золоте. Дайте же взглянуть!
Я сняла кольцо и протянула ему на ладони.
Он завертел его в пальцах, рассматривая в свете огня.
— Чистое золото, — пробормотал он. — Стоит, пожалуй, и пять золотых! Я дам два, так и быть.
— У меня еще есть, — оживилась я.
Пара золотых — это намного более выгодное предложение, чем миска еды.
На пару золотых я продержусь долго. Если продам все сразу — может, хватит и на дорогу до короля?
Хотя вряд ли…
— Эй, любезная, — окрепшим голосом крикнула я хозяйке, — давай свою похлебку! Да миску побольше наливай, я голодна!
Пока незнакомец рассматривал мои побрякушки, хозяйка ловко принялась за дело.
Она выудила из кипящего котла добрый кусок мяса и тут же, на огромной разделочной доске, порубила его на мелкие кусочки.
Кости с остатками мяса кинула псу, расположившемуся под стойкой.
Выудила и кусок свиной вареной кожи с прозрачным разварившимся салом, и тоже нарезала его мелкими аккуратными кубиками.
В кипящий густой бульон она покидала заготовленный картофель, порубленную мелко морковь, капустные свежие листы. Помешивая все это огромной поварешкой, ссыпала резаное мясо, и снова все перемешала.
Похлебка у нее вышла добрая; ее огромная поварешка торчала из котла, как ложка в каше.
Нож неутомимо стучал по разделочной доске, кроша свежую зелень, лук.
А на огромной черной сковороде, в шкворчащем золотистом сливочном масле, ее помощник-поваренок готовил зажарку, пережаривая до светло-коричневого цвета немного муки.
— Семь золотых, — меж тем прохрипел мой новый знакомец, осмотре все мои богатства.
— Семь?! Побойтесь бога! Тут вот рубины, а это — сапфир! — возмутилась я.
— Да, да, — ответил он. — Но вряд ли вы сможете доказать, что это все вам принадлежит. А я даю хорошую цену, учитывая все обстоятельства…
Я только зубами скрипнула то бессилия.
— Давайте, —решительно ответила я.
— Сейчас, сейчас, — он торопливо полез за пазуху.
Кто его знал, чего он так боится. Да только отсчитывая мне деньги — самыми мелкими монетами! — он то и дело оглядывался.
Насчитал увесистый мешочек. Вперемешку серебро и медяки. И даже один золотой!
— Все честно, — бормотал он, жадно пряча мои сережки-колечки-цепочки по карманам. — Все без обмана…
— Эй, там! Твой суп готов! — крикнула мне хозяйка, двинув по стойке чашку и сыпанув в горячую похлебку поверх покрошенной зелени горсть сухарей. — Комнату брать будешь?
— Пожалуй, да, — ответила я.
— Хорошо. Велю приготовить.
Я поспешно накинулась на еду, словно ничего и никогда вкуснее не ела.
Суп и правда был неплох. Сытный, жирный, наваристый. Я ощутила, что острозубый голод отступил уже с пятой ложкой.
Или это у меня желудочек ста такой маленький?..
— Планируете здесь задержатся? — меж тем спросил меня мой нечаянный знакомец. — Или продолжите путь?
Я задумалась на миг.
Вкусная сытная еда, чистая комната с постелью… пожалуй, мне стоит набраться сил.
Деньги теперь есть.
— Задержусь, — честно ответила я.
— О, это хорошо! А могу я вас попросить об одной услуге?!
Об услуге? А что я-то могу сделать для ювелира, человека, с ног до головы набитого деньгами и золотом?!
Глава 2. Фальшивые камешки
— Что вам угодно? — осторожно спросила я.
Странный ювелир занервничал как будто еще больше.
«Уж не украл ли он что-нибудь?» — неприязненно подумала я.
Дальнейшие его действия лишь подтвердили мои самые худшие опасения.
— Я хотел бы, — вкрадчиво произнес он, вытягивая из-за пазухи коробочку, обтянутую линялым розовым шелком, — чтобы вы сохранили это для меня. Мне на пару дней надо отлучиться. А вы, коль уж решили задержаться тут, подождите меня. Вернете это мне, когда я приду.
Коробочка была длинной и плоской.
В таких футлярах обычно хранят драгоценности.
И я уж совсем было решила, что этот проходимец стащил какое-то украшение, и теперь лихорадочно пытается его спрятать.
Но было одно «но».
При ближайшем рассмотрении коробочка оказалась очень и очень дешевой.
