Полная версия
Неужели кто-то и правда готов платить за такую странную вещь, как старый буфет с затейливыми вырезанными рисунками? И платить дороже, чем за нормальную современную мебель? Катя этого не понимала, но сама себе легко признавалась: разглядывание буфета — просто повод, чтобы не заставлять себя встать. В конце концов, что в её жизни есть такого сейчас, чтобы за нее цепляться? Вот только жирные озёрные утки, которые ждут хлебных подачек. Но даже они легко будут брать хлеб у кого-нибудь другого, и никакую Катю Скворцову не вспомнят.
И тут раздался настойчивый стук в дверь. Шесть утра, она не то, что не завтракала и не топила печь — даже не одета вовсе для приема гостей. Звонка у бабушки не было, она его считала излишеством, но неведомый гость стучал так, что, Катя аж вздрогнула. Она рывком поднялась с постели, и рассеянно забегала взглядом по небольшой комнатушке, что служила сначала бабушке, а теперь и ей самой спальней.
В доме было холодно, так что выбравшись из-под теплого одеяла она мелко задрожала. Еще бы, пуховое одеяло и шерстяной плед сверху тепло держали хорошо. А вот дом, когда в нём не топили, остывал быстро. Катя бросилась в дальнюю комнату второго этажа, где спала раньше, пока бабушка была и жива, и здорова. Но спохватилась и вернулась обратно. Сейчас её нехитрые пожитки давно переехали в бабушкин гардероб, почти такой же старинный, как и буфет.
Высотой до потолка, с большим зеркалом на всю дверь, он когда-то Катю очень пугал. Казалось, там могут прятаться грабители или те самые монстры, которых дети обычно поселяли под кроватью. Но сейчас она просто схватила первые попавшиеся джинсы и длинный сиреневый свитер, и натянула всё это прямо поверх ночной рубашки, в которой спала. Пока она одевалась, стук повторился еще трижды, и становился всё настойчивее. Катя была ему даже благодарна: по крайней мере он заставил её шевелиться, иначе она бы встала к полудню, не раньше. Бабушка бы не одобрила.
Наконец, Катя добралась до двери, и громко спросила:
— Кто там?
Сначала ей показалось, что никто не станет отвечать. Тишина длилась, и длилась, и она уже совсем было решила, что это просто кто-то из детей приехал на выходные к оставшимся в Южеевке бабушкам и дедушкам, и от скуки решил подшутить. Но, наконец, она услышала виноватый голос того, кого вообще не хотела ни слышать, ни видеть:
— Катя, отрой, пожалуйста. Нам надо поговорить. Я очень виноват перед тобой.
— Туманов, убирайся! Я не хочу тебя ни видеть, ни слышать. Тем более в шесть утра, — мрачно огрызнулась она через дверь. Как ни странно, от выплеснутой на кого-то другого агрессии становилось легче. Как будто бы даже стало проще дышать. Но Катя все равно закашлялась. Окружающий холод усугублял её состояние, да и громко кричать было больно. Она чувствовала каждую напряженную связку, и воображение рисовало опухоли, свисающие с них, как ягоды малины с куста.
— Я просто хочу хоть чем-нибудь искупить свою вину. Помочь тебе. И я знаю, что ты ранняя пташка и сейчас живёшь одна. Об этом говорят в деревне, — послышался ответ. — Пусти меня, пожалуйста, — уже громче добавил он.
Катя тихо выругалась. А ведь и правда, деревенским скучно, и что смерть её бабушки, что вот этот вот отвратительный индивид под её дверью — поводы скуку разогнать в первую очередь. Да, Елизавету Васильевну любили, и на её похороны выбрались многие из местных. Однако ж… она все равно была не их бабушкой. Так что на похоронах и шутили, и смеялись. Кто-то вспоминал, какая бабушка была в молодости, кто-то вообще использовал похороны как повод пообщаться. И только сама Катя просто плакала в углу, понимая, что осталась на этом свете совсем одна. Она передернула плечами. Нет, ей и так недолго доживать осталось, не хватало еще сплетни о себе всё это время слушать.
О болезни Кати соседи не знали. Ей не хотелось чужой жалости, не хотелось, чтобы говорили, как водится у суеверных стариков:
— Лизка внучку за собой забрать решила. Может оно и правильно, все равно ни единой родной души у нее, кроме бабки.
Поэтому она молчала и старалась никому не показываться на глаза. Да и если не обращать внимание на кашель и бледный вид, можно было и не заметить, что с ней что-то не так. Платок не она одна носила, в этом не было ничего необычного для их деревни. Порой и внучки, приезжавшие к местным бабушкам, выходили одетыми на местный манер. А уж сами бабушки тем более. Но даже если кто и удивлялся, Катя всегда могла ответить, что у нее траур. В каком-то смысле так оно и было, просто траур был не только по бабушке, но и по ней самой.
— Пусти меня, Катя. Я пришел помочь, а не навредить или поиздеваться, — снова услышала она голос Туманова. И выругалась. Сейчас и правда всех соседей переполошит. Кто-то может и уже уши навострил, какое-никакое, а развлечение. Вставали в деревне всегда очень рано, с первыми петухами. А эти твари уже успели повыть, то есть, конечно, прокукарекать. Но Кате звук, издаваемый петухом, всегда напоминал вой, только противнее. Их даже на суп было не жаль пускать. Хотя рубить головы птице она не любила. Умела, куда без этого, сделать могла, но предпочитала, чтобы этим занимался кто-нибудь другой. Впрочем, того петуха, который Туманов, ей тоже хотелось скорее пустить в суп, чем домой. Даром, что этим супцом она бы и свиней кормить не решилась.
Катя тихо выругалась. Мало того, что холодно и больно. Мало того, что она скоро сдохнет. Так еще и мысли одолевают исключительно кровожадные, отчего начинает тошнить от самой себя.
— Заходи, только ненадолго, — мрачно прохрипела она, впуская незванного и ненужного гостя. Вадим прошел в дом, быстро разулся на входном коврике, и поежился. Кожа у него покрылась мурашками и Катя криво улыбнулась про себя. Ну да, неженка городской, у нас всё не по-вашему, у нас еще организовать надо, чтобы было тепло и вода горячая. Впрочем, сама она давно мылась с помощью тазиков и кипятка: водонагреватель у бабушки был, сосед поставил года три назад, но уже не работал. Катя понятия не имела, что с ним не так.
Когда Вадим прошел в дом, она села на зеленое потрепанное кресло недалеко от печки. Предлагать сесть Туманову, конечно, не стала. Она его сюда вообще не звала, а ей стоять тяжело. Так что пусть выкладывает, зачем явился, и катится отсюда ко всем чертям.
— Ну и что тебе нужно, Туманов? — прямо спросила она, глядя на него снизу-вверх. — Мало моей крови попил? Впрок не пошла? Уходи отсюда. Знать не хочу, как ты эту подставу провернул, но одно могу сказать точно: не смешно. Особенно не смешно твоим родителям было тебя хоронить, полагаю, если уж даже деканша рыдала.
— Катя, я в самом деле пришел извиниться и попробовать… — он замялся, и зябко затоптался на одном месте, обхватив плечи руками. — В общем, мне бы хотелось что-то для тебя сделать. Что-то, что сделает твою жизнь лучше, раз уж я её так долго портил.
Катя хрипло рассмеялась, напоминая самой себе какую-нибудь сказочную ведьму: смех больше всего походил на воронье карканье, причем ворона была очень простужена. В груди разлилась знакомая тянущая боль, и легкие потихоньку начинали тоже гореть огнем.
— Извиниться тебе бы хотелось, — криво усмехнулась она, а Вадим кивнул. — Вину искупить… — Катя хотела было сказать, что поздно что-то искупать.
Что она скоро сдохнет, причем в отличие от самого Туманова, по-настоящему, так что никакие извинения не вернут ей те крохи нормальной жизни, что у нее могли бы быть. Что она его ненавидит в том числе и за то, что у нее почти не осталось светлых воспоминаний из юности «благодаря» одному пожелавшему извиниться ублюдку. Но вдруг подумала: а что она, собственно, теряет? Пускай искупает, или убегает в слезах отсюда, если не тянет. А Туманов почти наверняка не тянет. Хоть поглумится напоследок над зажравшимся мажором, решившим, что ему всё можно.
— Я очень сомневаюсь, что ты реально способен сделать хоть что-то. Такие как ты в жизни ничего тяжелее ручки не поднимали, — Кате хотелось использовать совсем другое сравнение, но вновь вспомнилась баба Лиза. Вот уж кто не одобрил бы ни мелочной мести, ни брани в её доме. Но отказаться от мата и грубости было проще, чем от желания хоть чем-то этого таракана уязвить.
Вадим не спорил, только посмотрел ей в глаза внимательно, явно ожидая, чтобы она быстрее продолжила.
— Но если хочешь что-то там искупать — займись делом. Дров наруби, печь растопи, чтобы дом согрелся. Водонагреватель почини. В общем, иди и доказывай, что не только языком молоть способен. А то прийти в чужой дом, когда не звали, и устроить театр одного актера может любой дурак, — презрительно бросила она, брезгливо поморщившись. На самом деле, от боли тоже, но этот… одногруппничек вызывал такую бурю эмоций, что Кате совершенно не хотелось сдерживаться. — «Ах, я так раскаиваюсь, так раскаиваюсь! Пожалей меня, деревенская девочка!» — глумливо передразнила она «гостя». — Не пожалею. Займись делом или катись отсюда.
Катя откровенно ожидала, что дорогой одногруппничек будет оскорблен в лучших чувствах, обидится и уйдет. Но нет. Он коротко сказал:
— Хорошо, всё сделаю, — и действительно пошел во двор.
Даже топор в дедовом сарае нашел сам, хотя Катя вышла следом и собиралась показать, где и что лежит. Древесину на дрова всем раз в неделю привозил сосед, имеющий с этого свою копеечку, но вот рубить их каждый раз и перетаскивать, чтобы закинуть в печку, Кате было уже тяжело. Так что она всё чаще предпочитала кутаться в одежду и обходиться без обогрева дома. Тем более, что её и так отчаянно знобило, а на дворе пока осень, не зима. Кто знает, может она до зимы и не доживёт вовсе? Денег тоже оставалось не так много. Да и делать сама она с каждым днём могла всё меньше, так что меняться с соседями ей было просто нечем.
Катя давно перестала думать, что с этим делать. До смерти как-то протянет, а потом ей просто станет все равно. Домик ведь даже наследовать некому — всё отойдет государству. Так что Катя кормила немногочисленных кур и целую одну козу, которая все равно не давала молока — козёл еще в позапрошлом году помер. Катя с бабушкой часть мяса сами съели, часть заготовили впрок, а часть у соседей разменяли на помидоры и груши, которые у них самих не росли. Кто ж знал, что бабушка сгорит так быстро и так внезапно? Знала бы — съездила бы поближе к городу и продала бы. И купила бы на все оставшиеся деньги разных деликатесов. Все одно помирать, так хоть что-то хорошее было бы перед смертью.
На самом деле, конечно, она бы так не сделала. Жить, вопреки всему, очень хотелось. У Кати даже мелькала мысль, что если этот мажор и правда бросится ей помогать, то может… может, у него есть возможность и помочь с лечением тоже? Наверняка он давно признался родне в идиотской выходке, восстановился в вузе, как-то смотрит в глаза Марфе Васильевне… а сейчас просто пропускает учёбу, и всё. Он же и раньше часто её пропускал!
Катя вернулась обратно в кресло, перестав следить за Тумановым. Брать у нее нечего, а если что и возьмёт — хуже не будет, потому что хуже просто некуда. Но мысли продолжали грызть её изнутри, как и боль. Часть Кати вообще хотела подождать, пока Туманов ни с чем не справится, и выгнать его с позором. Часть — надеялась, что он действительно вознамерился сделать её жизнь лучше, и способен помочь с нормальным лечением. Нужно только его проверить, дать побольше мелких поручений, и если не психанёт…
Решила, что не уйдет с кресла, пока Туманов не вернется с поражением и не скажет, что он не умеет рубить дрова и чинить всякую ерунду. Ему вряд ли было где этому научиться, за него даже на учёбе работали другие. Он и ей, помнится, как-то предлагал. Но Катя его послала далеко и надолго: делать ей больше нечего, помогать человеку, которого она терпеть не может. Пусть сам учится, как все. Но, как водится, нашлась другая помощница, и даже не одна. И в отличие от менее смазливых однокурсников, он за сделанные рефераты и задачи по праву даже не платил. А на втором курсе ему за красивые глаза вообще сделали курсовую. Курсовую! А теперь вот эта бездна обаяния без материальных проблем явилась к ней домой и чего-то хочет. И мямлит, что для Вадима было вовсе нехарактерно.
Верить в то, что он может помочь, и хотелось, и не хотелось одновременно. В её положении цепляешься за любую надежду, даже если это на самом деле мираж. Но быть потом обязанной человеку, который в универе вел себя так, словно ему всё еще пятнадцать? Главной головной боли, какая у неё там вообще была? Не хотелось. Совсем. Хотя жить хотелось больше. Просто в идеальном мире на помощь пришел бы кто-то нормальный. Кто-то, кому она могла бы искренне обрадоваться хотя бы. А пришло вот это, и будет ли от него не то, что толк… Катя не была уверена, не будет ли от него вреда. Хотя бы морального, коли уж физически ей нынче навредить сложно. Облучить чем-нибудь, чтобы быстрее ушла на тот свет, разве что.
Из безрадостных мыслей Катю вырвало возвращение Туманова… с охапкой дров. Которую он зачем-то притащил ей прямо под ноги, и уселся рядом с ними на пол.
— Надеюсь, тебе это правда нужно, — слабо улыбнулся бывший однокурсник. — Но судя по тому, какой в доме холод… — он задумчиво посмотрел на Катю, потом на дрова, потом хлопнул себя по лбу и с дровами вместе бросился к печке. Катя не двинулась с места. Угорим — и слава богу. Хоть не придется думать, что со всем этим делать.
Катя Скворцова хотя бы годичной давности этим мыслям бы ужаснулась. Современной Кате Скворцовой просто очень хотелось, чтобы жизнь, наконец, перестала быть настолько отвратительной. И еще, чтобы она всё-таки была, а не закончилась. Хотя бы какая-нибудь, но желательно все же без боли и без мерзостного хриплого кашля, который дерёт горло. Если бы кто-то мог читать её мысли, наверняка решил бы, что она безнадёжный нытик. И это Катю тоже раздражало.
Она не была образцовой больной раком, которая не ставит крест на жизни, улыбается и радуется малости. И вряд ли вызвала бы чье-то сочувствие, по крайней мере, ей самой казалось, что не вызвала бы… Однако, Катя даже в бытность здоровой не считала, что тяжелобольные обязаны изображать, что им не больно и не страшно. Хотя силе духа бабушки сейчас отчаянно завидовала.
У Елизаветы Васильевны не случилось ничего неожиданного для женщины на девятом десятке. Её «просто» разбил инсульт. Парализовало всю левую половину тела, а правая почему-то начала очень сильно болеть, особенно в области сердца. И даже в таком состоянии, имея большие сложности с речью, она все равно писала внучке одной рукой в блокноте:
— Не надо меня никуда везти. Моё время настало.
А когда Катя начала горячо возражать вслух, заливая любимую родственницу слезами, дописала чуть ниже:
— Если меня не лечить — я просто уйду. В моем возрасте это нормально.
Но Катя, конечно, её не послушала. Вслух возражала, что врачи хотя бы назначат сильные обезболивающие, чтобы не было так плохо. И не давала бабушке блокнот, чтобы та не спорила. Говорить было Елизавете Васильевне было не только тяжело, её еще и очень злило, что она говорит неразборчиво, словно пьяная. Алкоголиков бабушка на дух не выносила, и быть похожей на одного из них не желала вовсе.
Тогда Катя была уверена, что с ней самой всё хорошо. Так что она попросила дядю Колю, того самого соседа, что возил дрова, помочь довезти бабушку до ближайшей больницы.
Бабушке выписали сильнодействующие препараты, назначили лечение, и около месяца она провела в больнице под настойчивым присмотром врачей. Ей становилось только хуже: она перестала узнавать Катю, которая нашла временное жилье, съемную комнату, и осталась там. А баба Лиза всё больше теряла связь с реальностью.
А потом ей что-то вкололи, и показалось, что Елизавете Васильевне намного лучше. Она даже смогла сама держать ложку левой рукой, как привыкла, хоть та и дрожала очень. Катю начала узнавать и просила отвезти домой. Сбивчиво, неразборчиво, пытаясь размахивать неверной рукой. Даже отказ от претензий подписала, мол, если вдруг что — это я сама решила выписаться, врачи не виноваты.
И Катя, заручившись поддержкой медиков и получив на руки рецептурные препараты, повезла бабу Лизу домой. Как она того и хотела. И у нее даже получилось вернуть бабушку в родные стены, она готова была очень долго за ней ухаживать, продолжать читать вслух книги, как в больнице, кормить перетертым вручную пюре. Что угодно, только бы ба жила, и ей было легче.
Но родные стены не помогли. Уже через пару дней после возвращения ей снова стало хуже, а на третье утро она просто не проснулась. Тихо ушла во сне: отказало сердце. Зато там, где она хотела — в родном доме, и рядом с Катей, которая сидела на этом же самом кресле, только у постели умирающей, и задремала прям там.
Как она плакала! Как не хотела верить, и даже пыталась вызвать скорую или хотя бы неотложку. Но к ним врачи не ездили. Не их участок, слишком маленькое население. Практически «не положено вам врача, езжайте сначала в деревню поближе к Санкт-Петербургу и побогаче». Но если себе не врать — не было уже к тому времени никакого смысла в том, чтобы вызывать врачей. Бабушка уже не дышала. И если даже можно было что-то сделать сразу, как Катя проснулась, пока она звонила врачам и пока те бы ехали, если бы согласились…
А если совсем-совсем не врать себе, то и она, и бабушка прекрасно понимали, что как-то так всё и кончится. Но Катя все равно не была к этому готова. И не была уверена, что к этому вообще можно быть готовой, хоть обпонимайся, и сколько угодно убеждай себя, что ты точно-точно готов. Не работало это так. Сколь бы правильным ни было тяжелое решение, жить с ним потом все равно тяжело. И с неправильным тяжело, но с неправильным тяжело двоим. А измываться над бабушкиными последними днями Катя не хотела вовсе.
Вдруг послышался нестерпимый грохот откуда-то из отдельно стоящей душевой кабины. Там же был и водонагреватель, и стояли ведра и пара тазиков, так что грохотать было чему. И вопреки всему, Катя почувствовала не злорадство, а беспокойство. А ну свалил на себя сразу оба тазика?! Голова, конечно, ему не очень пригождалась все эти годы, так что сотрясение мозга Туманову не грозит… но думала об этом Катя уже на ходу, быстро семеня в «банную пристройку», как выражалась бабушка.
Глава 5. Сейчас. Перерождение. Часть 1
Катя мелко задрожала и начала всхлипывать. Вадим остановил машину, и замолчал. Потом посмотрел на нее очень пристально, и тихо сказал:
— Тебе не о чем плакать, Катёнок. Всё хорошо. Уже давно хорошо, намного лучше, чем было бы без Хозяйки Болот. Она помогла мне, очень помогла, и знаешь… я благодарен. Если бы не она — что с нами было бы? Я, быть может, пришел бы на твою могилку лет через пять, когда решился бы найти тебя?
Катя вытерла выступившие слёзы и обернулась к любимому, подтягивая ноги на кресло. Ремни почему-то не мешали, хотя должны были надежно фиксировать. Впрочем, может быть, она просто отстегнулась и не заметила этого, увлеченная таким тяжелым и болезненным рассказом…
— Дело не в болотной ведьме, или кто она там, — покачала головой Катя, снова всхлипнув. — Твои родители… это чудовищно! И то, как поступал твой папа, и что мама молчала, и ничего с этим не делала. Ты же её сын, как она могла? Я не понимаю!
Вадим криво усмехнулся, и на мгновение то-тёмное и мрачное, что владело Катей, пока любимый не снял что-то с её шеи, снова вернулось: ей показалось, что он скалится, как дикий зверь, и вместо зубов у него клыки. И она словно услышала шепот: «Беги…»
Голос был похож на бабушкин, но Елизаветы Васильевны больше не было. Она не могла ни говорить с внучкой, ни помогать ей, это все глупости. Даже если и есть хозяйки болот, творящие странные чудеса, это не значит, что на свете появилась сразу вся жуть и мистика. И не должно значить, иначе… что еще существует? Душа существует точно, раз уж она кому-то нужна. Но бабушка однозначно не могла никому ею отплатить. Катя потерла глаза, и наваждение исчезло. Не было больше никакого голоса, кроме голоса любимого.
— О, кажется, тебе понравится то, что было дальше, — ответил он. — Хотя, когда я был тупым мелким пацаном, я верил матери. Что у отца просто болезнь была, и теперь его подрихтовали, заштопали ему мозги — и будет нормально. До Хозяйки Болот я вообще был туповат и очень легковерен, знаешь? Она мне как глаза открыла. Дала увидеть мир таким, каков он на самом деле есть, — он чуть облизнул губы и посмотрел Кате в глаза.
— И какой он на самом деле? — спросила она, слегка погладив его по руке. Они больше никуда не ехали, стояли среди невысоких искривленных деревьев и, кажется, всё-таки болота. Или по крайней мере недалеко от болота.
— Жестокий, — Вадим снова усмехнулся. — Либо ты уничтожишь, либо тебя. И действительно близких очень мало, поэтому их надо ценить и беречь, — он бросил на Катю теплый взгляд. — Весь наш мусор, деньги, связи, законы, правила, так называемые ценности — это просто мишура. Из праха пришло, к праху и обратится. Для мира и того, чем он живёт и является на самом деле — это всё преходящий тлен. А истинно ценны только души. Особенно те души, что готовы за тебя отказаться от всего этого тлена, или те, ради которых ты готов это сделать. И не кровью эти связи скрепляются, хотя кровь и важна. Если собственная кровь тебе враг, то жалеть её не стоит. Да и вообще, — он отодвинул своё кресло, и резко обнял Катю, утыкаясь носом в шею. — Хозяйка Болот подарила мне то, без чего и жизнь не имеет никакого смысла. Теперь всё будет правильно, благодаря тому, что сделала она. Ты такая прекрасная в этом лазуревом платье, а я даже не видел это, разменяв наше счастье на авторитет у стада бабуинов… я был таким глупцом. Но перестал им быть — благодаря ей.
— И что же она сделала? — прошептала Катя на ухо любимому.
— Она даровала мне перерождение, — просто ответил Вадим, и продолжил прерванный рассказ с того места, на котором остановился.
***
Тварь снова пела. На этот раз как-то до странного весело, у Вадима даже будто кровь вскипела в жилах. Она явно была чем-то очень довольна, потому что он слышал её хихиканье постоянно. Слышал звук ладоней, потирающихся друг об друга. А еще почему-то запахло ванилью и яблоком, словно кто-то решил внезапно испечь шарлотку. Чуть позже примешался и запах корицы.
Вадим понял, почему этот запах. Катя. Катя Скворцова. И его буквально затопило воспоминаниями об упущенном. О том, как он выбрал не себя и свои чувства, а нечто совершенно другое. О том, как это было, что он тогда думал, что о Кате знал. Его затопило Катей, если так можно выразиться. И последняя разумная мысль, не связанная с этой девчонкой, была: «Но зачем тебе вообще Скворцова, её ведь в сделке не было?..»
Катя говорила, что очень любит шарлотку, но так, как её бабушка печь не умеет никто на всем белом свете. Не ему говорила, конечно. Однокурснице. Но он подслушал и запомнил, а еще приплатил той девчонке, чтобы она разузнала о Кате побольше, а потом послала. И всё ему пересказала, конечно.
Поэтому он знал, какой у Скворцовой любимый цвет — персиковый, как рассвет ранним утром. Знал, что она живёт в общаге, потому что из живых родственников у неё только бабушка. Отец когда-то «ушел за пивом и не вернулся», а мать угодила в секту, продала квартиру, и «разорвала связи с миром». Может и жива была, может нет, найти её обычному студенту все равно не представлялось возможным. И к отцу он бы никогда не пошел.
Тот скажет матери, мать скажет, что девчонка «не их круга» и опять поведет на смотрины. Точнее, устроит их дома, притаскивая дочерей своих друзей, знакомых, партнеров отца, и черти знают, чьих еще. Совершенно ему неинтересных. И уж тем более они не станут помогать узнать что-то о Кате. Скорее попытаются перевести его в другой универ, чтобы «выбросил из головы какую-то нищенку».
Вадим помнил, что его это не только злило, но и иррационально забавляло. Ведь кем были родители, пока не случились девяностые, и отец не нашел в них себя? Никем они не были. Даже «интеллигенцией» — и то ни разу. Мать работала в универмаге, в «Галантерее», отец и вовсе пахал шофером мусоровоза. Да, благодаря этой грязной работе всё время что-то находил, и у него потому и оказался стартовый капитал, когда ни у кого ничего не было. Однако на элиту ни он, ни она — никак не тянули. И понимали это, совершенно не желая вспоминать о прошлом. Вадиму вообще только бабка и рассказывала, когда он к ней ездил.
Бабка померла слишком рано, чтобы дожить до нормальных денег у отца, и самый расцвет его запоев тоже не застала, но Вадим был уверен: ей бы Катя понравилась. Она всегда говорила, что жениться надо не на деньгах или связях, а на той, кто по сердцу, и кто на сердечное тепло сможет своим ответить. К стыду своему, Вадим не помнил, как её звали. Она так и запомнилась: словами, запахом, мировоззрением, золотистыми блинами, и — да, что уж там — тоже шарлоткой, которая хоть и пригорала у нее часто, а все равно была ужасно вкусной.
