Тень твоих ресниц

Не физически — физически его почти не существовало в этот миг, только какие-то ошметки, переработанные и исправленные, видимо, магией. Но где-то в самом его существе. Потому что он ведь на самом деле всё понимал… а теперь у него не было возможности закрыть глаза и не увидеть. Вадим страшился этого больше, чем повторения аварии или начала странного обряда. Смотреть себе в глаза оказалось куда ужаснее, чем умирать.

А воспоминание продолжало разворачиваться, и вот он уже утонул в нём, не в силах выделить свою личность-сущность, просто проживал его так, словно всё происходило с ним самим и прямо сейчас.

Самое страшное случилось на следующий день после котят. Едва Катя показалась в атриуме вуза, к ней выбежала Лариса во главе со своей стаей. Лара выглядела странно. Светлые волосы, обычно уложенные волосок к волоску, вскоклочены, словно она постоянно их ворошила рукой и превратила прическу в воронье гнездо. Тушь и розовая помада размазаны небрежно, отчего она похожа на раскрашенную панду. И подтеки по щекам, на которых нет обычного румянца. Наоборот, Лариса была до странного бледна, и смотрела на Катю так, словно сейчас сожрёт.

Даже оделась она не так, как всегда. Накинула обычную для неё светлую рубашку, но первая пуговица не была кокетливо расстегнута, а юбку до середины бедра не удерживал лакированный поясок. И стояла Лара в кедах, а не в туфельках на каблуках, хотя такое на памяти Вадима позволяла себе очень редко. И едва увидев Катёнка, как всегда бредущего вперед в своих мыслях, и как всегда укутанного в костюм-футляр, зашипела:

— Что ты делала с моим Вадимкой, тварь?!

Она как будто визжала шёпотом, настолько истеричная интонация врезалась в голос, но при этом её слышала только Катя и подруги самой Ларисы, а не все, кто входил и выходил. Катя промолчала, даже, казалось, вообще не заметила, что обращаются к ней. Тогда Лариса завизжала в полный голос:

— Я тебя спрашиваю, моль бледная, что ты с ним делала?! Тебе кто разрешал вообще к нему приближаться, а, сука?!

И три её подруги начали окружать Скворцову, вытесняя её из атриума на выход. Вроде бы и незаметно, но ощутимо. Та посмотрела на них прямым взглядом, и Вадиму не показалось, что она испугана или расстроена. Не показалось бы, если бы он не чувствовал, как бешено бьется катино сердце, как потеют маленькие ладони, дрожат губы. Да и глаза у неё жгло в этот момент, просто Катя держалась. Сразу закрадывалась мысль: а как часто она так держалась? Сколько раз он просто не посмотрел ей в глаза, и не увидел, что они на мокром месте?

В горле у неё застрял ком, в голове крутился ворох мыслей в духе «за что мне это, что я вам всем плохого сделала вообще», но вопреки этому «фону» повела она себя совершенно иначе. Медленно развернулась, прислонилась к дверному косяку, слегка разведя руки, по сути встала прямо на пороге, чтобы никто не мог ни войти, ни выйти, и сказала:

— Лариса, если твой парень тебе изменяет — я здесь совершенно не при чем. Меня он терпеть не может. Дай пройти, я на пару опаздываю. И ты, кстати, тоже, — тон был совершенно ровный, и, если бы Вадим сейчас не чувствовал её, как самого себя, он решил бы, что Лариса и её подружки совершенно Катю не задевают. А она, как оказалось, просто очень хорошо владела собой. Она так умеет? Она так делала? Как часто? Вопросов у него было теперь очень много, но некому было их задать. А драма продолжала разворачиваться, и от того, что Вадим уже знал, чем она кончится, было только хуже.

— Тебя Лера видела, так что хватит отпираться, хуже будет, — подала голос одна из подружек, чьё имя Вадим не помнил, брюнетка с каре и большой грудью. — В ветклинике. Она там ассистентка ветеринара.

Вадим ждал, что девчонка начнет оправдываться. Мямлить. Или на самом деле расскажет, что было и почему. Но как оказалось, он совсем её не знал. Хотя мысли Катёнка пребывали в полнейшем смятении, и она даже немного дрожала, незаметно глазу, но он теперь чувствовал, что её знобит, ответила она… совсем, совсем не так, как он представлял.

— Мм, ну конечно, я мечтаю просто трахнуть Туманова на стуле в ветклинике. Фетиш у меня такой, седлать парней, которые портят мне жизнь, в публичных местах, — и губы изогнула в усмешке, а руки сложила на груди, глядя на Ларису сверху вниз.

Откуда только силы взялись? С ним она вела себя не так. И хотя он теперь прекрасно знал, чего девчонке это стоит, но говорила она громко, с выражением, и не отводила взгляд. Так что вместо того, чтобы покорно отойти с ними в сторонку, где недовольные девицы точно пересчитали бы ей ребра, Катя начала привлекать внимание, причем не к себе. Левая от Ларисы подружка, кукольная блондинка Ника — эту он помнил, потому что она часто делала за него лабы — тихо шепнула:

— Лар, пойдём. Она от нас никуда не убежит.

И Лариса, действительно, развернулась, напоследок всё же бросив:

— Я тебе это так не оставлю, стерва.

А Катя глумливо улыбнулась и помахала ей рукой:

— Пока-пока, девочки-припевочки, — а потом как будто бы себе под нос, чтобы они не услышали, добавила: — Я бы вам тоже изменяла, мало того, что тупы как дерево, так еще и страшны как смертный грех... и не поймёшь, какая страшнее!

Ларису перекосило так, словно она только что съела лимон целиком и без сахара, а Скворцова уже победной походкой дефилировала в кабинет. Вадим неожиданно понял, что не только он виноват в том, что случилось потом. Кате нравилось, когда получалось разозлить кого-то из его «свиты», и в этот раз она задела своих «противниц» за живое, хотя ничего такого не сказала. Но они и правда тайно соперничали на тему того, кто из них на самом деле красивее, и много красились.

А потом он увидел, как Скворцова уходит в женский туалет, запирается в кабинке, и просто беззвучно плачет. По лицу текли слёзы, он она их не трогала, и не терла щеки. И теперь он знал, что она думала: «Потом умыться холодной водой, не касаясь лица, промокнуть салфетками. И вроде как ничего. Как же меня всё достало… ба, я выучусь. Всем назло. Не уйду. Всё будет хорошо, ба».

Когда вода просохла, Катя подошла к зеркалу, и несколько раз улыбнулась. Первая улыбка была кривой, и по ней было совершенно ясно, что у девчонки что-то не в порядке. Вторая — слишком безумной. А на третий раз она совсем слегка улыбнулась, лишь уголками губ, от чего казалась совершенно спокойной, даже умиротворенной.

На какие-то мгновения она стояла перед зеркалом, запоминая это выражение лица, а потом резко развернулась и практически армейским шагом быстро пошагала прямо по коридору. Препод еще даже не успел прийти, так что она спокойно заняла удобное свободное место во втором ряду слева, подальше от Ларисы. И, хотя та прожигала спину Скворцовой недовольным взглядом, больше ничего не случилось.

Не случилось и на второй паре. Они успешно сдали лабы, Катёнок расслабилась, и отошла в туалет. Уже не для того, чтобы плакать, просто отошла. И уже на пороге споткнулась о выставленную вперед копытную ногу той самой Ники, которая говорила, что она никуда не убежит. Каблучищи у блонди были такими, что кроме как копытами Вадим бы их никак не назвал. И Скворцова, естественно, упала. Она в очередной раз утопала в своих мыслях, и даже не думала, что ей может что-то угрожать. Так что не успела сгруппироваться или удержать равновесие. Так и ударилась коленями о кафель порога, тихо вскрикнув.

Две другие девицы, пока никто лишний не вошёл, на удивление резво втащили Катю в женский туалет, а Ника встала на стрёме. Одно дело знать о последствиях, которые были у Скворцовой после той ветклиники, а другое — лично видеть. Он вдруг понял, что где-то внутри как будто не до конца верил, что девчонки, и тем более его Лара, могли такое сотворить. Да еще и из ревности, и за какие-то слова. То есть, не потому, что, Катя правда сделала что-то серьёзное, а просто за какие-то мелочи. Что куда-то сходила с ним, пусть и в ветеринарку, что не стала молча обтекать, а наоборот, огрызнулась. Не первый раз огрызнулась, скорее всего, но это же не повод…

На Вадима чем дальше, тем больше обрушивалось понимание. А это и не был бы повод, если бы он не поддерживал такие настроения на потоке. Если бы не раздувал значимость Ларисы, если бы не продолжал пытаться выжить Катю из универа, чтобы та вернулась в свою деревню или хотя бы просто скрылась с глаз долой. Это всё последствия его решений. Не напрямую, да.

Но если бы он сам разбирался со своими чувствами — вот этого бы просто не было. Скворцова максимум отъязвилась бы, и от нее бы отстали. Была бы как вторая Коваль. Ту никто не трогал. И эту бы… тоже. Но уже потрогали, это же всего лишь память. Пусть и настолько яркая, что кажется: руку протяни — и почувствуешь под ладонями мягкие волосы Катёнка, и сможешь оттолкнуть ошалевших от безнаказанности мажорок. Но он не мог. Мог только смотреть на представление, которому сам был режиссёром, дальше.

Тихомирова пнула Катю ногой в живот, и прошипела:

— Ну чо, теперь не такая смелая, а? Нахера ты к нему лезла, нищенка подзаборная?

Скворцова попыталась подняться, но две девицы тут же пихнули её обратно. Сердце девчонки колотилось так, что она слышала его в ушах, сама Катя заметно дрожала, но даже теперь она не вела себя так, как обычно ведут себя жертвы. Также презрительно, как и утром, сказала:

— Втроём на одну? Сильны. Иди нахер, сука, — и тон снова был ровным.

Вадим не понимал, почему она просто не ответит. Зачем еще больше провоцирует, она же не может им нормально дать сдачи. Катя вообще не дралась, у неё даже от физры освобождение было, по здоровью. Куда её… вот это? Зачем этот героизм?! Поплакала бы, пообещала к нему никогда не подходить — сама же и не хотела ведь, может быть, ничего бы ей и не было. А она наоборот. Провоцировала. При том, что он точно знал: боится, дрожит. Едва не плачет. И все равно посылает Ларису.

Той это тоже не понравилось, но не так, как ему. Она крикнула:

— Оль, ты говорила, в третьей кабинке кто-то менстряки не спустил? Вот туда эту и окунём!

— Нет, ну это же перебор, — тихо заметила Ника со своего места. — Мы же не в школе, в конце концов, взрослые люди почти…

— А ты на её место хочешь, Никушка? — мрачно поинтересовалась Лариса. — Пусть перестает из себя что-то корчить, я может и подобрею.

«Хорошая идиотка, плохая идиотка… на полицейских как-то не тянут», — отстраненно подумала Катя в этот момент. А потом резко рванула Ларису на себя, и та тоже ударилась о кафель. Сил у Скворцовой и правда было маловато, но Тихомирова не ожидала, и поэтому свалилась. А уже на полу Катя вцепилась обидчице в волосы, что-то неразборчиво шипя. И если до этого её, кажется, просто пугали, то теперь все три подружки Ларисы как будто кровь почуяли — тем более, что Скворцова рассекла Ларисе бровь, кажется, банально оцарапав. И две из них действительно подхватили девчонку, волоком потащив в сторону той самой кабинки. Третья — снова Ника — помогла подняться Ларисе.

Катя отбивалась, как могла. Ногами, руками, дергалась, но «телохранительницы» были спортсменками, и занимались плаванием, а она даже на физру не ходила. Шансов у Скворцовой практически не было. И всё же она умудрилась укусить левую от себя девицу, Ольгу, за запястье, удачно извернувшись, и почти вырвалась. Хотела было завизжать, но в этот самый момент вторая за волосы окунула её в мутную грязновато-красную жидкость. Когда Скворцову достали — всего через несколько секунд — на неё было жалко смотреть.

Вся в подтёках, костюм испачкан, на лице — гримаса отвращения, из глаз бесконтрольно текут слёзы, но она всё равно упрямо смотрела Ларисе в глаза. А когда та повторила вопрос, что она делала с Вадимом вместе, Скворцова снова процедила:

— Да пошла ты!

И её снова окунули. Наверное, это продолжалось бы очень долго. Девки вошли в раж, и уже не очень понимали, что творят. У них была ровно одна цель: добиться, чтобы Скворцова начала оправдываться, каяться в грехах. А та была твёрдо намерена ничего не говорить, хотя это давалось ей не то, чтобы просто. Вадим как наяву видел над этой упрямой девчонкой, которая ничего не боится, ту Катю, которой она была внутри. Замученную. Испуганную. Дрожащую. Такого себе котёнка из коробки, в которого еще и покидали камнями соседские мальчишки, а он героически нашипел улетающим камням вслед и убежал, чтобы прятаться где-то в подвале. У Кати Скворцовой здесь и сейчас своего подвала не было.