Полная версия
Вадиму казалось, что и бабушки их могли бы стать подругами, если бы могли познакомиться. Но сам он никак не мог просто взять и начать ухаживать за Катей. Поэтому пытался узнавать о ней всё больше и больше, а еще он не давал никому другому занять её внимание. Хотя была одна девчонка, которая его послала. Она торчала возле Кати, звала её куда-то с собой, сидела рядом на парах…
Вадим ей завидовал, этой девчонке. Соне Коваль. Мало того, что она могла постоянно общаться с Катей, так еще и наглая была до невозможности. У нормальных людей как? Они хотят быть с коллективом, подстраиваются под него, стараются ни с кем не ссориться. А эта девка, когда он пытался ей что-то объяснить…
— Сонечка, — говорил ей Вадим, — Если ты будешь таскаться со Скворцовой, тогда…
— Да плевать я на тебя хотела, Туманов, — фыркала та, даже не давая договорить. — Я здесь просто учусь. Мне плевать глубоко на ваши тараканы и на твою мажорную морду. Что ты мне сделаешь, списать не дашь? Или, о ужас, кто-то из твоих тупых дружков гадость ляпнет? Боюсь-боюсь. Отстань от Катьки, недоумок. Мы не в началке, ручкой в спину тыкать понравившуюся девчонку в восемнадцать лет — тупость, достойная вон того чучела, — и показывала ручкой на чучело обезьяны, стоявшее в аудитории в углу.
— Тебе не понравится то, что я сделаю, — угрожал он злым тоном.
— А давай проверим? — фыркала девчонка. И потом орала на весь универ: — Катюююх, на тебя этот недоумок запал и ко мне ревнует!
И он в самом деле ничего не мог ей сделать. Потому что Соне Коваль было плевать, кто и что о ней подумает, и на каждую пущенную сплетню или тычок в бок она отвечала намного обиднее, чем Вадим готов был признаться даже себе. Даже когда по его просьбе Лариса с подругами попробовала было зажать Соню в раздевалке, та просто… поставила Ларисе фингал. Вообще не размениваясь на всех остальных. И сказала:
— Еще раз сунешься ко мне — я твоему отцу расскажу, что ты за хренью маешься. А он с моим каждую пятницу заседает, между прочим. Тебе точно надо? Если надо — я устрою, за мной не заржавеет, — и рассмеялась, хотя сама тоже была вся в синяках. Чтобы её это еще хоть как-то задевало. Как будто и не было синяков на руках, выдернутых волос, попорченных вещей. Ничего её не трогало. А вот она сама хорошо умела трогать тех, кто ей не нравился.
Так что Лариса полностью отказалась от любых наездов на Соню. А Соня продолжила торчать возле Скворцовой, и, наверное, так и мешалась бы под ногами, но и на неё нашлась управа. Никак не связанная с самим Вадимом, к его вящему огорчению. Просто отец слёг в больницу, и Соня тут же взяла академ, чтобы за ним ухаживать. Её никто не просил, более того: мать была против.
Но она что в универе никого не спрашивала, что родителей поставила перед фактом. Потом вернулась, но уже не на их поток. Незадолго до того, как Вадим умер. И, кажется, не успела восстановить отношения с Катей. Пока отец болел — ей было не до универских приятельниц, это он знал точно. Но Соня Коваль запала ему в душу. Не как Катя — чистое, светлое, бескорыстное создание со смехом-колокольчиком. Как заноза в правой ягодице скорее. Человек, который счёл себя умнее и сильнее его самого, и даже посмел это доказать.
Вадима внезапно вырвало из воспоминания скрежетание знакомого голоса:
— Ты не отвлекайся, кровинушка! Месть и злость мы пока приглушим…
И он снова окунулся в запах шарлотки. Только теперь это были эпизоды, когда они сталкивалась, а Скворцова ничего не замечала. Она вообще была очень наивная, его Катёнок. Он всегда называл её так про себя. Потому что напоминала беспризорного, неприкаянного котёнка, который ищет, к кому бы приткнуться, и об кого бы потереться блохастой пушистой мордочкой.
Вадим помнил тот редкий миг, когда Скворцова от него не шарахалась и на него не рычала. Как раз связанный с котятами. Они тогда случайно столкнулись. Не в универе даже, по дороге. Она стояла посреди тротуара, косилась на многоэтажки, стройными рядами возвышавшиеся вдалеке, и была какая-то сама не своя. А в руках держала коробку из-под обуви.
Подойдя чуть ближе, он услышал тихий писк. Но как только Скворцова увидела свой вечный источник неприятностей — прижала коробку к груди и воскликнула:
— Не смей ко мне подходить!
И, словно испугавшись за себя и свою временную хозяйку, запищали и котята. В том, что в коробке именно они, никаких сомнений у Вадима не возникало с самого начала, а после этих звуков он даже смог примерно прикинуть, сколько их. Трое или четверо. Но на мгновение стало как-то совсем неуютно, захотелось спрятаться от решительного взгляда карих глаз. Но он лишь сказал:
— Что я, совсем что ли ку-ку? Не буду я ничего котятам делать. Но что ты с ними сама собралась делать, Скворцова? В общагу тебя с ними не пустят, комендатша выгонит.
Он поднял руки вверх, и постарался улыбнуться как-то более-менее дружелюбно. Ну не считает же она его совсем извергом, а? Но как оказалось, считала, потому что отошла на несколько шагов и прошипела:
— Так я тебе и поверила. Думаешь, дам над ними издеваться, да? Не дам! И с комендантшей что-нибудь придумаю! Иди куда шёл, пока тебя Лариска к ноге не позвала, — и ощерилась вся, сама похожа на шипящую кошку, готовую броситься на защиту своих пушистых детей.
Точно Катёнок. Он улыбнулся, и отошёл от неё еще на несколько шагов, держа раскрытые ладони прямо перед собой. Потом спокойно проговорил:
— Слушай, Скворцова, я вообще-то тоже кошатник. Вырос с кошками. Сейчас у матери аллергия вылезла, ей нельзя, поэтому у нас никого и нет. Нашу Рысю отдали двоюродной тетке, она теперь у неё как сыр в масле катается, я езжу, навещаю. Так что ничего я твоим мелким не сделаю. Их в клинику везти надо, осматривать, от блох обрабатывать, глистогонить, может вообще с пипетки выкармливать, если совсем мелкие. Тебе негде.
Катя чуть свободнее встала, и как будто выдохнула. Но потом поправила шапку, лезущую в глаза, левой рукой — правой прижимала к груди коробку с пушистыми. Сощурилась, посмотрела ему прямо в глаза — показалось даже, что у неё зрачки вот-вот станут вертикальными — и начала закидывать его вопросами:
— Как кошка выглядит? Сколько ей лет сейчас? Чем болела?
Вадим рассмеялся. Не верит, надо же. Какая у него потрясающая репутация среди этой конкретной студентки, даром, что он бы хотел с ней встречаться. Но бодро отрапортовал:
— Сибирская кошка самого распространенного «лесного» окраса она. Разноцветная в черную полоску. Глаза зеленые, моська белая, нос наглый и кирпично-красный. Ей семь сейчас. У нас ничем особо не болела, разве что одно время с лотком проблемы были, но ей просто место неудачное оказалось, не надо было матери слушать соседку и ставить лоток в туалет. Я прошел твой кошачий экзамен, или ты так и будешь мелких морозить стоять? — он кивнул в сторону коробки. Не зима, конечно, но все равно холодно. В этом Вадим был совершенно искренним, как ни смешно ему было вспоминать об этом под чарами.
— Прошел, — буркнула Катя себе под нос. — Ну хорошо, твои идеи?
— Да чего идеи. Нафиг универ, поехали в ветку, я знаю нормальную. И не смотри на меня так, — а Катёнок даже рот при открыла, и, казалось, вот-вот уронит коробку. — Что им, дохнуть тут, потому что ты мне не нравишься? Хватит из меня чучело какое-то злобное лепить.
Она только кивнула. Потом запнулась. И тихо спросила:
— И что скажут, если мы вдвоем не придём на пары?
— Ничего не скажут, — он усмехнулся. — Я приду на третью или на вторую, ты не придешь совсем. Или наоборот. Даже не свяжут. А мне не надо, чтоб меня с тобой связывали, Скворцова, так что… будь спокойна, все будут молчать, как партизаны на допросе. Еще вопросы?
Она снова прижала котят к себе обеими руками, и спросила:
— И куда мы едем? А главное, как? Машины у тебя не вижу.
Но в отличие от неё, у него мобильный телефон при себе был. Ужасно удобная штука, и почему Скворцова без него ходила? Может, связь дороговата была для неё, конечно. Для многих так, он слышал. И поэтому пока он мог наслаждаться своего рода избранностью, и ничуть этого не стыдился. Наоборот. Радостно набрал номер службы такси, назвал своё имя — его там знали, как и его отца. Объяснил, как их найти, и предложил, положив трубку:
— Минут через пятнадцать за нами приедут, и отвезут сразу в клинику. Но пока они мерзнут. Передай коробку мне, я сниму шарф и пальто, укутаем мелких. Насколько они мальцы вообще, дай посмотреть?
Катя растерянно кивнула. Кажется, тот факт, что ему ничто человеческое не чуждо, её шокировал. Даже притихла вся, спорить перестала, возмущаться тоже. Практически магия. Он осторожно забрал из изрядно замерзших рук однокурсницы картонную коробку с котятами, и те запищали. Вадим сунул нос в коробку, слегка приоткрыв, и мрачно выругался себе под нос.
Котят было трое. И это были не совсем малявки, им месяца два или три на вид было. Один рыженький, один полосатый, и третий — черно-белый. Он почему-то был уверен, что черно-белая — девочка. Забрал бы, ей-богу, если бы не дурацкая мамкина аллергия. Ну или если бы они с отцом оплатили ему съем квартиры. Мать не хотела категорически, что его страшно бесило. Когда надо было — орала только, а теперь в ней курица-наседка проснулась.
Но это какая ж падла их выкинула! Дорастили, поигрались, потискали, а потом на помойку, пусть замерзают. Нормальные вообще, хоть немного?! Кажется, эмоции отразились на лице, потому что Скворцова вздрогнула.
— Ты чего? — хрипло спросила Катя.
— Чего-чего… Пидор их какой-то выкинул, вот чего, — мрачно отозвался Вадим. Где там то такси?
— Это понятно, кто ж нормальный котов выкидывает, — проворчала Катя согласно. — Что тебя так удивило-то? Постоянно выкидывают. Или из окон такси не видно?
— Ничего ты не шаришь, Скворцова, — фыркнул он. — Это не новорожденные. Он поигрался, вырастил, и выбросил. Или она. Не просто сразу, потому что не нужны, а специально подождал. Может, дети игрались, или еще чего. Нормально вообще? — такие люди Вадима бесили, как ни странно. Котов ему вообще всегда было жальче, чем людей. Люди сами себе устраивают неприятности, сами управляют своей жизнью. А вот эти чего? Они ни на что не влияют, только и могут сидеть в коробке и пищать.
Катя вздохнула и молча посмотрела на него со странным выражением лица. Потом заметила:
— Только выкини они новорожденных, они бы до нас не дожили. Умерли бы от голода и холода, и выбросил бы их дворник, как мусор. Так что пусть уж лучше от подрощенных избавляются — их хоть спасти можно.
Вадим не нашелся, что ответить. Сложно спорить, когда оба по-своему правы. Так и ждали такси молча, а когда машина приехала, он забрал у Скворцовой коробку, и сел на заднее сиденье. Девчонок часто укачивает, а впереди с этим бороться удобнее. Мать всегда вперед садилась, говорила, иначе тошнит сильно. Катя не спорила и даже снова вернула ему коробку, осторожно-осторожно, как величайшее сокровище. Когда он их укрыл, она сразу забрала обратно, а тут вернула.
Водитель попытался было возбухать, что коробку надо в багажник поставить, но наткнулся на очень мрачный взгляд пассажира и почему-то замолк. Впрочем, когда они выходили из машины, Вадим сунул ему лишнюю купюру — за беспокойство, так что расстались они в целом в ровных чувствах друг от друга.
А потом была клиника, осмотры, оплаты, и боги знают, что еще. Проторчали они со Скворцовой в ветеринарке часа три, не меньше. И с каждым мгновением, проведенным там, её взгляд теплел, и она становилась какая-то совсем другая. Более родная, более близкая. Пока ждали, когда освободится терапевт, даже сказала:
— Надо же, Туманов, ничто человеческое тебе и правда не чуждо. Никогда бы не подумала, что ты настолько любишь котиков. А что потом с ними делать будем? Им ведь надо где-то жить.
Они сидели рядом на диванчике для посетителей, в будний день клиника была почти пуста, только в углу рядом с аквариумом с единственной золотой рыбкой, смирно сидел и дремал белый с коричневым пятном лабрадор. Молодой лохматый парень в капюшоне, видимо, хозяин, дремал с ним рядом и периодически поглаживал по голове, шепча собаке что-то успокаивающее.
— А потом я их отвезу одной моей знакомой. Она волонтерит, помнишь, я в машине разговаривал — это я с ней созванивался. Согласилась принять наших страдальцев, если я сам буду пристраивать. Надо будет подумать, кому предложить, что сказать, кто нормально отнесется, но я организую. Главное, чтоб щас врач не сказал, что они чем-то заразным болеют. Но не должны бы — мелкота от домашней явно кошки, это даже я вижу, — ответил Вадим.
— Домашние кошки всякие бывают, — заметила Катя. — Не обо всех заботятся и берегут, не все вообще понимают, что животные — живые.
— И от меня ты такого не ожидала, я в курсе, — усмехнулся он.
Катя пожала плечами, и, наверное, в сотый раз посмотрела на маленьких обитателей коробки. На удивление, всё ещё совершенно сухой. Закрадывалось подозрение, что кто-то из спешащих по своим делам прохожих, проходивших мимо них, пока ждали такси, мог бы быть виновником появления котят на улице. Потому что они не успели ни использовать свою коробку как лоток, ни намокнуть от моросящего осеннего дождя, что периодически то начинался, то заканчивался. Зато Катин взгляд всё теплел, и теплел.
Еще раз он потеплел, когда пришла молодая улыбчивая женщина — ветеринар. И спросила:
— Это вы к нам с котятами? Как зовут?
А Вадим неожиданно ответил:
— Рыжий — Осень, Сенька, полосатый — Оскар, а черно-белую девочку я Бандиткой назвал. Так и запишите.
Катя хихикнула. Словно только в этот момент до конца поверила, что ему правда нравятся котики, и он не просто так сюда приехал. Должно было быть обидно, но… по большому счету, кто тут виноват? Сам и виноват. Это буквально эхом проскальзывало сквозь реальность воспоминания, хотя тогда Вадим так, конечно, не думал. Просто чувствовал тоску и раздражение, потому что девчонка ему нравилась, но уродилась совсем не того круга. И никому бы не понравилась, кроме него.
Вадиму не хотелось терять. Уважение отца, и его деньги. Квартиру, которую отец обещал подарить на свадьбу. Машину за окончание учёбы. Друзей, которые перестали бы с ним общаться, если бы он связался с лохушкой, как они обычно звали Катёнка между собой. Но здесь и сейчас он не делал ничего плохого, и имел право на свою маленькую дозу восхищения и улыбок треклятой девчонки. Вряд ли она ему улыбнётся в универе хоть раз. А здесь — могла.
И улыбалась, пока котят осматривали, трогали им животики, проверяли ушки и глазки. И самое восхитительное — когда ассистентка принесла врачу шприцы, чтобы взять у малышей кровь на анализ, Катя нервно вцепилась ему в предплечье левой руки и спросила, заглядывая в глаза:
— А это им точно не опасно?
И вид у нее в этот момент был такой… умильный. Глаза большие, щечки разрумянились, рот приоткрыла, и нависла над ним. Будь у Кати декольте, открывался бы очень интересный вид, но Катёнок была та еще скромница. И в универ являлась исключительно при параде — в хорошо отглаженном закрытом брючном костюме, под которым даже рубашки не увидеть было: только бесконечные пуговицы на серой ткани.
Как в футляр пряталась. Впрочем, скорее всего и правда пряталась, чтобы шутили меньше. Не помогало: он всё ещё надеялся, что Скворцова переведется куда-нибудь и перестанет мозолить ему глаза, поэтому шуточки придумывал сам и следил за тем, чтобы они распространялись быстро.
А она даже не ревела, зараза эдакая. Огрызалась, шушукалась со своей Коваль, его избегала, но ни одной слезинки так и не пролила. И уж тем более не собиралась никуда переводиться и избавлять его от своих пушистых ресниц и полных губ. Катю хотелось трогать. Даже в ветклинике. Но вместо того, чтобы её успокоить, Вадим сказал:
— Скворцова, убери от меня руки, а? — и теплая маленькая ладошка тут же исчезла, а девчонка отскочила, как ошпаренная. — Ничего с ними не будет, возьмут кровь на анализ, чтобы понять, не болеют ли чем. Тут годная клиника, самые новые анализы есть, вирусню не пропустят. И моя знакомая пристраивать этих заморышей не возьмется, если без них. Понятно?
Катя кивнула, и до самого конца приёма сидела молча. А он думал, что дурак. Потому что Скворцова снова смотрела волком, не улыбалась, и больше не пыталась его потрогать или что-то спросить. Словно вспомнила, кто перед ней. Хотя, почему «словно»? Правда вспомнила, она просто забылась, из-за непривычной обстановки. Нельзя ей давать забываться слишком сильно.
Только когда им вернули котят, посадив тех вместо коробки в пластиковую переноску, Скворцова снова решилась подать голос:
— А пока твоя знакомая не примет, куда ты их? Я бы взяла, но мне некуда…
Вадим расплатился с администратором клиники, отдав почти всю наличку, какая у него была на этот месяц. Отцу расскажет, куда продолбал, тот ржать будет. И не поверит. Надо ему будет мелких сфотографировать, пусть привыкает, что сын иногда делает что-то полезное. Хоть бы и котам.
— Я в курсе, мы ж с этого и начали, — фыркнул он. — Отвезу на квартиру кое-кому. Он против не будет, и я сам пока там поживу. С мелкими вместе, их же кормить надо, это я дурище не доверю. Надеюсь, сейчас ты их от меня защищать не будешь?
— Не буду. Ты не для того такие деньги отдал, чтобы им вредить, — логично заметила. — Не меня же ты тут впечатлять решил, явно правда пожалел их. Буду теперь знать, что ты не совсем… — она запнулась и отвела взгляд, после чего начала нервно накручивать прядь волос на палец. Вадим решил благородно игнорировать оговорку. И не думать о том, что хотел бы на самом деле её впечатлить, только что ему потом с этим делать?
— Езжай в универ. Сорян, на такси у меня уже не осталось, но отсюда автобус идёт. Придумай что-нибудь правдоподобное, почему опоздала. А я завтра приду. Может быть. И… Скворцова? — он очень внимательно посмотрел на нее, и девушка поежилась, даже как будто попыталась укутаться в свой дурацкий пиджак поплотнее.
— Да? — дрожащим голосом уточнила Катя, соблазнительно закусив губу. Вряд ли она понимала, как это для него выглядит. Но ему нравилось.
— Чтоб ни звуком, ни писком не выдала, где была, и что я с тобой был, — жестким тоном закончил он. — Иначе тебе очень не понравится, что будет. И с твоей Коваль тоже. Поняла?
Глаза девчонки подозрительно заблестели, и она часто закивала. Вадим ощутил, как внутри что-то мрачно ворочается, и даже внутренности как будто стянуло в узел. «Совесть – когтистый зверь, скребущий сердце» — некстати вспомнилось из школьных уроков литературы. Но Вадим, конечно, не стал слушать дохлых поэтов, и потребовал:
— Повтори, Скворцова. Что я сказал? — он смотрел девчонке в глаза, и та походила на олененка из старого мультфильма, а не на взрослую девушку, его однокурсницу. Словно он хищник и вот-вот её сожрет. «Зверь» стал настойчивее, у Вадима противно заныли виски, но это он тоже привычно проигнорировал, только добавил:
— Ну? Я не слышу!
— Я не должна выдавать, что была с тобой в ветклинике и мы вместе лечили котят, — повторила она раздраженно, хотя он мог бы поклясться, что она чувствует совсем не раздражение. — Только подумаешь, что ты не совсем мудель, Туманов, как ты опять за своё. Правильно тебя Сонька зовёт пуделем облезлым. Они тоже внешне милые, хозяев любят, но характер паскудный. Только ты не хозяев, а котят. Не скажу я ничего, больно оно мне надо. Мне самой не нравится мысль, что кто-то узнает. Доволен?
— Вполне. И не подлизывайся, милый я ей еще, — он против воли почти широко улыбнулся, но девчонка этого уже не увидела. Едва услышав его «вполне», она развернулась и гордо пошагала куда-то. Вадим предполагал, что в сторону остановки. И очень надеялся, что она не заблудится. Надо же. Скворцова считает его симпатичным, даже «милым». Сказать кому — не поверят. Он и сам не верил.
Но даже пока он устраивал котят, договаривался с бывшей, что пока поживёт у неё, объяснял отцу, куда он делся сам, и куда делись его деньги на карман, слушал возмущение матери… он всё равно улыбался. Скворцова назвала его милым! Пусть и пуделем. А потом всё пошло наперекосяк.
Глава 6. Сейчас. Перерождение. Часть 2
Он вынырнул из воспоминания, ведомый голосом болотного монстра, который схватил его и «преображал»:
— Вот это мы оставляем, это нам нужно. Но не только это, а, миленький? Ты ведь виноват перед ней, правда? Ты очень плохой мальчик, и твоя девочка не просто так тебя ненавидит, правда? Заслужил каждую кроху её злости, каждую злую слезинку на пухленькой щечке, не так ли?
Что-то тварь с ним всё-таки уже сделала, потому что Вадим больше не ощущал себя бесплотным ничем, глиной, которую формуют руки мастера. Он чувствовал боль, особенно там, где должно быть сердце, чувствовал необъяснимую тоску по чему-то навсегда утраченному. И самое главное, хотя он всё еще ничего не видел, он уже мог спросить:
— Разве она плакала из-за меня? — и собственный голос показался ему чужим и каким-то… жалким. Он сам сейчас пищал тихо и хрипло, что тот котёнок. Только явно не был настолько милым и вряд ли вызвал бы особое сочувствие, увидь его сейчас кто-то из старых знакомых.
— А то как же! Устроил девочке ад на земле, портил жизнь, пытался выжить с учёбы, а потом удивляется, что она плакала, — довольно проскрежетала невидимая им сущность. — Не при тебе ж ей плакать, ты ей враг был, а не друг и не возлюбленный, — она хихикнула. — Ах, молодость, молодость! Одного такого молодчика, вроде тебя, я в жертву принесла старым богам. Живой был до самого конца обряда, орал хорошо, громко. Я и воспоминания его забрала. Тоже уверен был, что я ему нужна, но семья не допустит, «вырвать из сердца» пытался. Времена идут, а ничего не меняется. Мужчинки как думали, что ради своих страстишек могут творить, что вздумается, так и творят. И по-прежнему называют это любовью, — теперь Вадим не сомневался, что это и правда ведьма, и когда-то она была человеком. А она мстительно добавила: — А меж тем жертвы такой любви больше всего мечтают кровь им пустить и глаза выколоть заживо!
— Катя не такая! Она не тёмная тварь, или что ты вообще такое, она человек! Нормальные люди ничего такого другим не хотят! — Вадиму казалось, что он восклицает, кричит от всей души, но на самом деле он лишь что-то недовольно пищал, уже даже не как котёнок, а как какая-то глупая мышь. Где-то на задворках сознания мелькнула дурацкая мысль: «Словно понизили в звании».
— Ой ли? — подозрительно ласково спросил голос «твари». — Даже наказывать тебя пока не буду, миленький, хотя свою Хозяйку Болот уважать надо. Просто покажу. Сам посмотришь, сам в её шкуре побываешь, себя со стороны увидишь, и не только себя. Тебе понравится, обещаю! — существо даже почти не скрежетало, а фраза звучала настолько радостно, что Вадим понял: на самом деле ему очень, очень, очень не понравится. — Смотри, мой сладенький. Смотри, чувствуй, понимай. Твоя перековка не закончена. Ты еще не можешь многого. Но сможешь. Когда пройдешь всё, что надо — сможешь, — последняя фраза прозвучала очень тихо, вопреки обыкновению существа.
И Вадим действительно провалился в воспоминание. Своё и не своё одновременно. Он как будто видел всё одновременно и как помнил сам, и чужими глазами. И откуда ведьма, или что она там такое, откуда это сказочное чудовище вообще могло всё это знать — он не понимал. И очень хотел бы верить, что ему просто врут. Но как в это верить, когда ты сам переживаешь всё то, что уготовил другой?
Катя вернулась в универ после ветклиники, как он и сказал, к третьей паре. И в тот день всё прошло спокойно. Она сказала деканше, что плохо себя чувствовала утром, кажется, чем-то отравилась. Но как только ей стало лучше, сразу поехала на пары. И поскольку она никогда не пропускала без уважительной причины, ей выговорили только за то, что она вообще пришла, раз так. Лежала бы в комнате и отдыхала, пока соседки все на парах, зачем себя мучить. Но Катя только неловко улыбнулась, и уверила, что сейчас всё правда уже хорошо.
Вадим раньше понятия не имел, как именно она оправдывалась за отсутствие. А теперь не только знал, но и чувствовал её стыд и неловкость. Скворцова очень не любила врать, это он знал. И эта, вполне мирная картинка правда была… он верил, что так всё и было. Но чем более правдоподобным было видение, тем хуже становилось Вадиму.
