Полная версия
— Хватит! Прекрати! Я готов!
— Вот с этого бы сразу и начал, мой хороший, — просипела тварь. Ощущение, что по нему ползут насекомые, тут же пропало. И даже боль куда-то отступила, словно он огородился от нее невидимой стеной.
— Что… что я должен сделать? — спросил Вадим, пока оно еще что-то не придумало. Не продемонстрировало, как будет его есть, например.
Существо вновь расхохоталось, и ему показалось, что вокруг него со звоном разбиваются тысячи и тысячи зеркал.
— Хорошие вопросы задаешь, пра-а-а-а-вильные. Нет, есть я тебя не буду, раз уж ты принял правильное решение. Ты пойдешь со мной, и год проведешь в моих владениях. Я тебя подготовлю и переделаю, кровиночка моя ненаглядная. А потом… когда ты будешь готов — ты заплатишь мне кровью. Старушке надо хорошо питаться, знаешь ли… это будет твоей расплатой за возвращение из-за грани, за ритуал. А ежель будешь хотеть и впредь землишку топтать и за пределы моих болот шастать — сам сможешь звать других и даровать им силу и власть, что я тебе дала. Но это будет потом, мой вкусненький… а пока — МОЛЧАТЬ.
И тьма опустилась на сознание Вадима, а холод и зловонная жижа стали для него всем на этот год.
Глава 2. Тогда. Встреча
Катя брела вперед, маленькими шажочками переставляя ноги. Сейчас её вряд ли узнал бы кто-то из одногруппников. На голове платок, как у бабки из церкви, сама в мешковатой блузке и бежевой юбке до пят, какую еще её бабушка носила. Платок она предпочитала носить почти как капюшон — чтобы лицо было не очень видно. Ходить вот так по улице — одно из немногих удовольствий, что ей остались. А скоро болезнь заберёт и его, ведь так? Но пока можно было хотя бы гулять, Катя брела вперёд и думала о своём.
Её всегда забавляла простота названий в родных местах. По улице Озёрной пойдешь — попадешь к озеру. По центральной — выйдешь в центр деревни. Практически никаких шансов заблудиться. Не то, что в больших городах, вроде Петербурга. Ей нравилось и в центре, но там было не так. Суетно, громко, неспокойно.
Город на Неве как будто и сам был живой, дышал, смеялся, шептал глупым короткоживущим людишкам — попробуй, рискни, сделай что-то выдающееся! Или хотя бы достаточно поганое, чтобы тебя запомнили. Не оставайся серостью! А здесь даже миллениум прошёл так, словно ничего и не изменилось. Подумаешь, две тысячи лет минуло. И еще две тысячи минет, а улица Озёрная всё также будет вести к озеру, и люди всё также будут брести туда, когда захочется покормить уток.
Катя взяла хлеб с собой. Утки не виноваты, что ей недолго осталось. Они вообще ни в чём не виноваты, это всего лишь птицы, и, если бы болели они, без помощи человека не было бы и шанса что-то с этим сделать. Глупые мысли. Катя встряхнула головой и отщипнула кусочек от буханки. Кинула его ближайшему упитанному селезню, птица тут же опустила голову в воду, забирая угощение. Жаль, что друг другу люди помогают только за деньги. Жаль, что у неё этих денег нет.
Она снова кинула утке хлеб, и на этот раз кусочек достался совсем маленькой серенькой уточке, вовсе не такой упитанной, как остальные. Катя утёрла некстати выступившие слёзы тыльной стороной ладони. Вот и она что та уточка. Ездить в Петербург и доказывать врачам, что ей нужно лечение по ОМС, и не в порядке очереди, а быстрее, не было ни сил, ни денег. Только и оставалось, что кормить уток, пока силы есть хотя бы на это, и думать, думать, думать… по крайней мере, от бабушки остались сильные обезболивающие. Значит, какое-то время боли удастся избегать.
Катя снова резко тряхнула головой, пытаясь сосредоточиться хоть на чем-то хорошем, но не получалось. Тогда она принялась рассматривать немногочисленных прохожих, и тех, кто, как и она, пришел в неожиданно тёплый осенний день покормить птиц. Буквально через пару десятков метров от неё на зеленой скамейке сидели две бабушки и о чем-то негромко переговаривались.
Одна — в легком бежевом пальто по фигуре, с укладкой, накрашенная. Что она вообще забыла в их глуши? Возможно, подругу? Или уток? Эдакая пожилая модница, у которой всё хорошо с финансами. Вторая — просто бабушка. В цветном платочке и не особенно красивом тулупе, и в больших круглых очках. Лиц с такого расстояния Катя не видела, но была уверена: бабушка в платочке — из местных, а вот вторая — приезжая. Вряд ли надолго, вряд ли останется здесь.
Даже старики уезжали из их почти вымершей деревни. Только Елизавета Васильевна, бабушка самой Кати, не смогла. Сначала из-за денег — Катя мечтала, что выучится, заработает достаточно, и заберет в город. А потом… потом стало не до мечтаний. Она снова перевела взгляд. Бабушки явно не помогали отвлечься от мрачных мыслей. Перевела — и замерла. Вот этого точно не может быть!
Она протерла глаза, словно спросонья, крепко зажмурилась, и посмотрела влево снова. Но он никуда не делся. Кудрявый, в очках, в стильном тёмно-синем пальто. Может, просто похожий молодой человек? Но что в этой глуши делать молодому парню? Даже те, кто здесь и родился, при первой возможности уезжали… как и она сама, собственно. Но Вадим умер незадолго до того, как она вышла в академ, чтобы заботиться о бабушке!
Помнится, Катя даже вздохнула с облегчением. Сразу вспомнилось, как он проходил мимо с Лариской Тихомировой, и шептал ей на ухо громко, чтобы все слышали:
— Смотри-ка, а Немочь балахон новый купила. Этот на мешок картошки похож. А следующий, интересно, на что — рваньё с помойки?
Тихомирова смеялась, а Катя представляла, как выплеснет ему в лицо горячий чай, или влепит пощечину. Иногда в красках — даже подтеки сладкого чая по холёному лицу и спутавшиеся мокрые волосы. И мат в её адрес, конечно. Но Катя шла мимо. А узнав, что его больше нет — едва не улыбнулась во все лицо. К счастью, быстро себя одернула. И не стала выяснять, как так получилось, что совсем юноша, студент, её однокурсник и головная боль — и погиб. Им не рассказывали, а Катя сочла, что это не её дело.
Может, и сейчас так? Просто пройти мимо — наверняка она обозналась, и нет здесь никакого Вадима. Может, это турист, которому надоели привычные места, и он решил исследовать маленькие деревушки в дальних окрестностях Петербурга? Могло такое быть, разве нет?
Но ноги уже сами несли Катю ближе. В конце концов, терять давно нечего, так почему бы и не пообщаться? Это все равно не может быть Вадим, не подделал же он свидетельство о смерти, чтобы не ходить в универ. Это что-то из разряда абсурдных комедий, в реальности такого не бывает, верно?
Она подошла ближе, но молодой парень в синем пальто только поправил квадратные очки. И правда, зрение у Туманова было так себе, а линзы он ставить боялся — это все знали, хотя он не признал бы никогда вслух. И носил очки. «Не круглые, а то похож на сову-ботаника, а стильные, как у нормального человека». Она помнила, как он это кому-то объяснял по телефону. То ли родственникам, то ли еще кому, просто столкнулась с ним в коридоре. Рядом не было Лариски или других зрителей, так что Вадим ничего не сказал. Только замолчал и проводил странным взглядом — Катя чувствовала его спиной.
Неужели, действительно он? Но как такое возможно? Люди же не воскресают из мертвых? Катя понимала, что, если подойдёт еще ближе — он обратит на неё внимание. Между ними и так оставалось метров двадцать, не больше. Сейчас пройти любое расстояние ей было сложнее, чем до болезни, даже настолько небольшое. И даже её маленькими шажками — это меньше чем полминуты. Но прежде, чем она вновь приблизилась, молодой человек поднял на неё взгляд и сказал:
— Катя? Ты вернулась? Не ожидал, — и знакомый голос не оставил никаких сомнений в том, что это действительно он. Разве что звучал Туманов намного более дружелюбным, чем при жизни. Она поежилась. Может, это был розыгрыш? И он просто не умирал никогда? Но зачем тогда приехал сюда? В голове невольно замелькали разные страшные истории, как болотная нечисть оборачивалась знакомыми людьми и утаскивала наивных прохожих в зыбкую топь. Бабушка в детстве рассказывала.
И про выходцев с того света, которые служат прожившей много веков болотной ведьме, и забирают непослушных детей и нескромных девиц. Но смерть необратима, в этом Катя была уверена. А если какая-то нечисть в самом деле хотела Катину душу, то ей стоило принять облик бабушки, а не противного одногруппника. Вслух, впрочем, Катя тихо ответила:
— Увидеть здесь тебя — более неожиданно, — и закашлялась.
С тех пор, как болезнь обострилась, говорить она могла, но почти всегда начинала кашлять от рези в горле. Как будто постоянная ангина, Катя по первости на неё и грешила. Простыла, мол, с кем не бывает. Горло застудила. Подхватила вирус. Лучше бы оно и правда было так, но чего уж теперь.
— Я могу тебе чем-то помочь? — все тем же дружелюбным тоном спросил Вадим. — Ты выглядишь… — он замялся. — Неважно.
Катя усмехнулась, и вдруг подумала: а разве ей есть, что терять? И ответила так, как хотелось:
— Что, для того, чтобы у тебя проснулась совесть, надо было сдохнуть?
Раньше она никогда бы так не сказала. Бабушка говорила, что скромность — лучшее украшение женщины. Бабушка учила быть вежливой, стараться никому не мешать. Но Катя устала, а Вадим не был тем человеком, которому она хотела бы доставить удовольствие. В конце концов, стоит признаться хотя бы себе — её обрадовало известие, что он погиб.
Катя помнила этот день, и помнила его хорошо. Третьекурсники с «гражданки» должны были идти ко второй паре, так что она хорошо выспалась. К тому же, это был первый день после зимних каникул, и никто не ждал беды. Настроение у всей группы было приподнятое, однокурсники переговаривались, шутили. Кто-то перечитывал конспекты, кто-то грыз прихваченный из дома или купленный по дороге шоколад.
Евгений Иосипович, который вел курс по банкротству физических лиц — традиционно опаздывал. Внештатникам можно было больше, чем «полноценным» преподавателям. Да он технически и не мог быть лектором — кандидатскую так и не написал. Катя сама его спрашивала, почему он не перейдёт в ВУЗ на полную ставку. Ответ получила лаконичный:
«Потому что кушать хочется, Скворцова!»
Всегда, вспоминая пары по банкротству, она вспоминала и этот ответ. И тогда тоже в голове крутилась вся эта ерунда. На однокурсников старалась особо не смотреть, всё ждала, когда войдёт Туманов, и все снова будут пялиться на неё и смеяться. Катя даже голову в плечи втянула, стараясь казаться как можно более незаметной. Это никогда не помогало, но уже давно вошло в привычку. Паршивую привычку, говоря по правде.
Маленькая аудитория, больше похожая на класс в элитной гимназии. Едва помещалось сорок человек, ожидавших теперь преподавателя и опоздавших. Катя злорадно подумала, что тут яблоку негде упасть, придётся Туманову постоять. Но где же он? Обычно ведь не опаздывал, наоборот, приходил одним из первых. Она нервно поглядывала на дверь, ожидая, что вот-вот…
Но вошел препод и вместе с ним Марфа Геннадьевна, их декан — и все разом замолчали. Потому что на строгой пожилой женщине, напоминающей профессора Макгонагал из «Гарри Поттера» лица не было. Сама бледная, вместо строгой высокой прически — кое-как собранный хвост, и под карими глазами всё покраснело. Ни грамма косметики на лице, хотя обычно она тщательно красилась на работу. Они даже не шушукались и не спрашивали, что случилось — просто резко замолчали.
— Здравствуйте. К сожалению, я вынуждена сообщить трагическую новость. Ваш однокурсник Вадим Туманов погиб на зимних каникулах. Подробности мне не сообщали, родители юноши убиты горем, не спрашивайте.
Лариса, до появления декана весело щебетавшая с Ольгой, такой же длинноногой девицей и лучшей подругой, побелела и выбежала за дверь в слезах. Марфа Геннадьевна не стала её останавливать, только проводила сочувственным взглядом, а затем медленно вышла. В этот момент она казалась даже старше своих семидесяти, растеряв былую моложавость. Как будто умер не один из студентов, а её сын или внук. Катя ощутила тогда укол иррационального раздражения. И даже зависти — вряд ли кто-то стал бы так плакать по ней самой. Чем он им всем так нравился? Особой подлостью натуры?
Вечером после трагического известия Катя не выдержала, и купила торт. Шоколадный. Этого человека никогда больше не будет в её жизни! Конечно, она не улыбалась во весь рот, не пела и не танцевала, но хотя бы перед собой стоило признать: она была рада, что Вадима Туманова больше нет. Кроме него никто ей так жизнь не портил, если бы не он — её бы просто не замечали. Но вот прицепился молодой, красивый, еще и на контракте — к бедной бюджетнице из деревни.
Ей-то династию юристов не продолжать, и кроме бабушки — никого, даже поплакаться некому. Подруг заводить времени не было: Катя и училась, и работала по вечерам, и хваталась за любую подработку. На пафосные шмотки и косметику не было лишних денег. Идеальная жертва для богатенького мажора, разве нет? Но если он погиб — её оставят в покое. Так что она купила себе тортик, и ела его одна, пока не объявились соседки. Праздновала.
А теперь этот «погибший» стоял перед нею и улыбался. И ничего его не смущало. Ни то, что он год как должен лежать в могиле. Ни то, что ему попросту нечего делать в родной Катиной деревне. Ведь не настолько всё у нее плохо, чтобы галлюцинации видеть. Да и больно объемная галлюцинация. Даже с запахом: он пах духами с нотками бергамота и чего-то, похожего то ли на корицу, то ли еще на какую-то специю. Катя любила чай с бергамотом и запах ей очень нравился, а вот тот, от кого он исходил…
Вадим меж тем соизволил ответить:
— Слухи о моей смерти сильно преувеличены, — и поднял открытые ладони вверх, как бы «сдаваясь», словно они были давними друзьями или хотя бы хорошими знакомыми.
Катя поморщилась, и хотела было ответить, что он в любом случае может катиться к чертям отсюда, жив он или не очень, но Вадим продолжил:
— На самом деле, я искал тебя, чтобы извиниться. Я виноват перед тобой. Вел себя как последний придурок, портил жизнь… я был не прав, категорически. И хотел бы свою вину искупить.
Катя поморщилась, и, повинуясь внутреннему чутью, просто сняла платок. Пока её сбережений еще хватало, чтобы регулярно ездить в Петербург, и даже жить там по несколько дней, ей провели несколько сеансов химиотерапии. Так что от былой роскоши — длинной каштановой косы до пояса — практически ничего не осталось. Половина волос выпала, что осталось — она сама сбрила, чтобы не висели некрасивыми сосульками. Хорошо хоть бровей пока оставалось достаточно, чтобы их спасало подкрашивание простеньким карандашом.
— Ты мне уже ничем не поможешь, — холодно отозвалась она. — Не знаю, зачем ты имитировал свою смерть, и как тебе это удалось, но я не хочу тебя видеть. Я тебя ненавидела, и радовалась, когда ты сдох, понял?
Она развернулась и побрела обратно домой. Как назло, обезболивающее начало «отпускать» именно в этот момент. Словно по заказу. Но она уже привыкла терпеть, так что зашагала по мостовой настолько быстро, насколько это было возможно. Конечно, молодой здоровый парень без проблем сумел её догнать, и встать на её пути.
— Я не удивлен, — на ходу сказал он. — Я это заслужил. Но я хочу, чтобы ты знала: на самом деле я тобой восхищался, Катя, я…
— Ага, а я — Китайский Император, и мы сейчас в Маньчжурии, — мрачно отбрила она. — Перед Марфой Геннадьевной извиняйся, она искренне плакала, говорят, была на похоронах, — Катя закашлялась. Слишком больно стало в горле. Она давно так много не говорила — не с кем было после смерти бабушки.
Вадим снова преградил ей дорогу и придержал за плечи. Его глаза странно сверкнули, словно на миг стали из карих тёмно-зелёными, как зыбкая болотная топь. И боль отступила, как от обезболивающего. Катя вздрогнула всем телом. Нет, это ей точно снится! В реальной жизни такого не бывает! Ей на миг показалось, что от Вадима даже пахнет не духами, а болотной тиной и гниющей плотью. Как будто кто-то разморозил мясо и забыл о нём на недельку, положив в тепло. Но наваждение быстро исчезло.
— Я не сказал, что не умирал, Катя, — ответил он серьёзно.
Катя вырвалась из его рук и побежала. Сердце колотилось от страха. Бабушка всегда говорила, что от тех, кто вернулся с того света — жди беды. За собой утащат. Только она не верила, смеялась, отмахивалась. И в сказки про болотных ведьм, живущих за счет своих земных слуг, тоже не верила. Но сейчас у нее перед глазами проносились страшные истории, что бабушка рассказывала перед сном, когда она была маленькая, а ноги сами собой несли её домой.
Только пройдя Озёрную улицу до конца, она поняла, что Вадим её больше не преследует. Нет никого за спиной, он не стал дальше навязываться. Она остановилась, тяжело дыша. Бред какой-то. Никаких ведьм не существует, и никто не возвращается с того света. Ей это просто привиделось, вот и всё. Или этот паршивец шутки ради имитировал свою смерть, а теперь приехал, чтобы её напугать.
С другой стороны, на кой оно ему надо? Катя оглянулась, и поняла, что так и выронила платок рядом с ним. Значит, точно Вадим ей не показался. Впрочем, таких платков у запасливой Елизаветы Васильевны было очень много, а ей самой они уже не понадобятся. И даже если бы она была жива, и эти тряпочки были бы ей позарез нужны, для Кати баба Лиза ничего бы не пожалела.
Где она, та баба Лиза… хорошо ли ей там, где она сейчас? Катя смахнула некстати выступившие слёзы и тихо добрела до аккуратного двухэтажного домика, огороженного белым деревянным забором. В прошлом году красили, только зачем? И яблони в саду плодоносили, как бабушка и хотела. Сгниют яблоки, некому их собирать. Сил нет, да и желания тоже. Можно было бы соседей позвать, но по осени тех соседей оставалось…
Летом здесь еще жили. Приезжали в деревню как на дачу, в отпуск. Грелись на солнышке, ели свежие фрукты. Мальчишки купались в озере и пытались то рыбачить, то ловить руками уток, что у них, конечно, не получалось. А как сентябрь наступал — безлюдела деревня. Оставались одни старики, решившие здесь доживать свой век. Вот и Катя осталась, с бабушкой.
Справила её похороны, потратив её же сбережения, аккуратно откладываемые как раз на это. Катя отворила калитку, и села на лакированную лавочку рядом с домом, которую им пару лет назад сколотил дядя Коля. Вспоминалось, как она говорила бабушке таким же вечером, только летним:
— Да ладно тебе, ты у меня сто лет проживешь, правнуков еще нянчить будешь! Хватит откладывать похоронные, живи лучше сейчас, ешь повкуснее, отдыхай больше. Дался тебе этот сад и эти похоронные… деньги живым нужны, а не мертвым.
Они пили вместе чай на кухне. Баба Лиза разлила по второй кружке из пузатого золотого самовара, оставшегося ей еще от её собственной ба, поправила очки на носу слегка дрожащими руками. Потом улыбнулась, как умеют только бабушки — вроде и снисходительно, но не обидно, а с высоты прожитых лет и бесконечно иного, чем у самой Кати, опыта:
— Ты права, Катёнок. Деньги нужны живым. Например, моей внучке, которая, я знаю, будет горевать о моём уходе, что бы я ей не сказала об этом сама. Похороны нынче дороги, а государству ты меня не доверишь, хоть живую, хоть мертвую.
— Я не хочу, чтобы ты осталась на участке на муниципальном кладбище, где никого из тех, кого ты любила, нет, — проворчала Катя мрачно. — Конечно, не доверю. Но до этого еще далеко, ба!..
— Далеко али близко — ни ты, ни я знать не можем. А денег у тебя таких нет, тебе самой вставать на ноги нужно. Еще чего не хватало, чтоб ты в кредиты лезла или дом продавала, чтобы мой труп лежал в месте покрасивше. Пусть будут деньги, потратить всегда успеем, — твердо сказала бабушка, и положила Кате на тарелку румяный ажурный блинчик, как бы давая понять, что разговор на эту тему окончен.
Два года всего прошло с этого разговора. И кто бы знал, насколько бабушка права была! Если бы не те, отложенные ею деньги, Катя бы не доехала до Петербурга ни разу, и скорее всего сейчас уже была бы лежачей. Да и похоронить бабушку и в самом деле не смогла бы, и пришлось бы обращаться за помощью к государству. А что до продажи дома… она ведь пыталась обратиться в риэлтерские агентства, чтобы его продать, и поехать лечиться.
Только никому не было нужно жильё в такой глуши. Если только совсем за копейки — хорошо, если хватит на комнату в коммуналке. И тогда лечиться ей бы один хрен было бы не на что. Да и время… они годами могут покупателя искать. А нет у Кати этих лет. Замкнутый круг. Без нормального лечения нет времени, чтобы хоть как-то продать дом. Без денег от продажи дома нет возможности нормально вылечиться. И денег взять ей было просто неоткуда…
Наконец, Кате откровенно надоело жалеть себя. Она встала со скамейки, мрачно пнула её, что есть силы, ругнулась от боли, и шаркая ногами побрела в дом. Стоило хоть бульону попить, на одном кормлении уток далеко не уедешь. Сколько бы ей ни осталось, а хоронить себя раньше времени она не будет.
Если бы Катя посмотрела в сторону калитки, она увидела бы, что всё это время в её сторону, не мигая и не двигаясь смотрел бывший одногруппник. Но она не обернулась.
Глава 3. Сейчас. «Вкуссссненький»
Катя внимательно слушала, и с каждым словом, что Вадим произносил, всё больше бледнела. Разве же это нелепо? Это очень жуткая смерть, страшная, мучительная. Она никогда ему такого не желала. Не желала же, правда? Не могла?
В глубине сердца Катя как будто слышала совсем другой голос:
«Ты ненавидела его, и не сказать, чтобы незаслуженно. И тебе-настоящей не было бы его так сильно жаль… проснись, Катя! Проснись…»
Но ей не хотелось его слушать, этот голос. Голос боли, голос слёз и страданий, голос кладбищ и одиночества. Сейчас было так легко! Единственный, кому хотелось дарить теплоту и участие — её любимый. Мало ли, кем он был в прошлом, он изменился. Он вернулся к ней и за ней, чтобы искупить свою вину и остаться рядом. Никто больше не пришёл ей на помощь, только Вадим…
— Знаешь, ты неправ, — сказала она вслух тихо. Её странной внутренней борьбы Вадим, казалось, и не заметил, увлеченный своим рассказом.
— В чем же? — он свернул с дороги в болотистую местность, но как ни странно, машина не только не застряла: она как будто бы даже стала ехать быстрее.
— В том, что это нелепо, — с готовностью отозвалась Катя, даже подскочив слегка на месте. — Ты… ты попал в аварию совсем один, в какой-то глуши, уязвимый и всеми покинутый. Это не смешно, это страшно. И неправильно. Такое не должно происходить с хорошими людьми, — часть неё противилась тому, чтобы называть Вадима хорошим человеком. Но если подумать, у этой части не было особых поводов? Лариса сама виновата. Не будь она такой стервой, он выбрал бы кого-то другого. В мире много плохих людей, и нужны хорошие и сильные, чтобы их наказывать. Справедливости нет, её нужно творить самим!
Вадим усмехнулся, поправляя запотевшие очки:
— То-то и оно. Это же надо быть настолько неудачником, чтобы в такой глуши умудриться напороться на ненормального, гоняющего по лесам на сверхскоростях. Или, наоборот, везунчиком? — он вдруг рассмеялся, и Катя встревоженно посмотрела на него.
— Я сказала что-то смешное? — она даже привстала на месте, несмотря на защелкнутый ремень безопасности.
— Нет, дело не в тебе. Ты всегда в тему, и если говоришь что-то смешное — то это приглашение посмеяться с тобой, а не над тобой. Не вспоминай, каким я был. Тупым закомплексованным мудаком, скажем прямо, — он вновь повернул в еще более болотистую местность, но, на удивление, за исключением хлюпающей под колесами грязи, Кате здесь нравилось.
Катя была почти уверена, что на этом болоте растёт морошка, и если она очень постарается, то сможет её найти. Да и зелени кругом было очень много, а дышалось легко. Разве что комары пищали где-то вдалеке, но туда ведь можно и не ходить? Она вновь перевела взгляд на Вадима, потому что он продолжил:
— Просто если подумать, мне именно что повезло. Кем я был? Одним из сотен тысяч глупых самодовольных мальчишек, не способных отличить важное от увядших листьев. Наверное, если бы мне тогда кто-то постучал по голове, то услышал бы звон, — он фыркнул. — И тебе я не смог бы ничем помочь, разве что лечение оплатить. Но это мучительно и помогает оно через раз. А еще рак коварен и часто возвращается, всё более и более жестокий. Теперь же… я могу не бояться тебя потерять. Стоила ли та, прежняя жизнь такого могущества? — он мечтательно улыбнулся, глядя вдаль.
