Полная версия
Потом погладил Катю по руке, прежде чем она что-то сказала:
— Но я отвлёкся, а тебе наверняка интересно, что было дальше.
— Да уж. Ты ведь выбрался оттуда, ты живой, тёплый, и говоришь со мной. Как тебе это удалось? — она погладила его в ответ по кудрявым волосам. А ведь когда-то Катя хотела так сделать, еще до того, как они познакомились. На самой первой встрече в аудитории, когда их поток впервые собрался на лекцию. Она подумала тогда: «Какой красивый парень! Интересно, какие у него волосы наощупь?»
А потом всё покатилось в тартарары. Но ничего, теперь всё будет правильно. Он уже ей доверяет и готов делиться своими сокровенными тайнами. Кате нужно лишь выслушать его и принять — сущая малость за спасение жизни в безнадежной, безвыходной ситуации.
— Хозяйка Болот не лгала. Впрочем, я опять забегаю вперед…
***
Вадим и впрямь не мог произнести ни слова с того момента, как существо приказало ему молчать. И если в том, что он не может говорить вслух не было ничего удивительного — с разорванным горлом вообще не живут, куда уж там разговаривать. То странное чувство, когда ты не можешь даже думать без дозволения чужой силы, или как минимум облекать свои мысли в слова, оказалось… обескураживающим. Такого Вадим не читал в сказках, и не слышал от родителей и бабушки. Как такое вообще возможно?
Впрочем, до недавнего времени он и ведьму считал невозможной, а она была с ним, и тащила его неизвестно куда. Была с ним… да, иначе и не скажешь. Он чувствовал её присутствие. Он понимал, что перемещается в пространстве, и очень быстро. Ощущал гнилостное зловоние, исходившее, казалось, со всех сторон сразу. Но Вадим ничего не видел и не слышал, как будто стал туманом или болотным газом — и ведьма вместе с ним. Даже дышать — и то не получалось. А в том, что заменяло ему голову, пульсировал лишь один намёк на оформленную мысль:
«Яужемертв, яужемертв, мертв…»
Сущность как будто чувствовала его попытки думать. Или, быть может, просто читала мысли? Она скрипуче захихикала, словно когтями по стеклу провела, и отозвалась:
— Конечно, мертв, мой вкусненький. С такими ранками, как у тебя, слабенькие человечьи тельца просто не живут. Но мы это исправим! Кто сказал, что смерть необратима, тот просто слишком цепляется за кресты да полумесяцы. Не нужно это. И глупые ваши помыслы не нужны. Только мешают правильно подлатать.
Что она имела ввиду, он бы не понял, даже будь он жив и здоров. А в мареве боли, когда он не видел ничего вокруг себя, только слышал голос этой твари — даже попытаться понять не мог. Как и осознать, что вообще происходит. Что она будет делать? Что с ним будет дальше? Поймёт ли он когда-нибудь, где вообще оказался?
Но Вадим лишь слышал хохот, и тот как будто в его же голове, или в том, что от неё осталось. А потом тварь запела. И если раньше голос её звучал, словно набор самых отвратительных звуков, какие только может вспомнить человеческое сознание, то теперь это было… нежное и необычайно мелодичное пение. Будь Вадим верующим, он бы подумал, что это запели ангелы.
Голосом одним тварь плела нежную мелодию, соединяя нежное звучание скрипки и переливы фортепьяно, а потом вплетала в своё песнопение звуки и вовсе невозможные. Звон колокольчика, который отец подарил ему года в четыре. Голос Кати, когда та радовалась чему-то и смеялась — не с ним, но при нём. Мурлыканье старенькой кошки Муси, что грелась на солнышке на подоконнике, и наполняла всю залитую солнечным светом комнату мерным тарахтением. Скрип колёс его первого собственного велосипеда. Даже его рингтон на мобильном — песню, которая так понравилась Вадиму, что он нашёл её и поставил на заставку. Сказочную балладу какого-то англоязычного исполнителя.
И с каждым звуком из прошлого Вадим чувствовал нестерпимую боль, словно кто-то наживую выдирает из него нервы. Сначала в зубах, а потом, постепенно — всё, что в теле вообще когда-либо были. Его даже не резали — его рвали, только не тело, а что-то глубоко внутри, там, где он и не подозревал, что у него вообще есть нечто. Он ведь и впрямь считал себя атеистом… при жизни. Но оказалось, когда из тебя вырывают душу, это вполне можно почувствовать. Бывала ли на этом свете боль сильнее? Он не знал, и теперь, должно быть, и не узнает никогда.
— Никогда не наступит утро, если мрак в душе, — шелестяще на этот раз пропела тварь. — Но если никакой души нет, то тебе и не нужно утро, милый мой мальчик, — она снова глумливо захихикала.
Вадим же чувствовал себя так, словно его разделили на две части. Сознание было с ним — и куда более ясное, чем раньше. И смех твари перестал казаться ему настолько уж омерзительным, как казалось бесконечное множество мгновений назад. И сам для себя он стал смешным, нелепым даже. Клоун! Зачем тебя понесло в глухомань, неужели нельзя было пойти бухать с друзьями, и остаться целым и невредимым? Ну и что, что хотелось другого, вменяемые люди в состоянии отбросить идиотские хотелки, и поступить адекватно. Так нет же! Захотелось на красоты посмотреть. Посмотрел. И как, легче стало?
Но в то же время что-то ныло, как дырка от вырванного зуба, только в сердце. Как будто чего-то не хватало, и это нечто было настолько важным, что оставляло после себя фантомные боли. Вадим не смог бы сформулировать — что случилось. Его просто стала половина, и он знал, что теперь не сможет даже мечтать о том, чтобы вновь стать цельным. И обе его половины пока чувствовали друг друга и стремились друг к другу, только исправить сотворенное была власть лишь у сущности, что завладела им, но никак не у него самого. А она не собиралась ничего исправлять. Она продолжала начатое.
— Ох, нет, вот это тебе тоже лишнее, хорошенький мой. Будешь слишком много ворчать, кто же за тобой пойдёт? Никто не пойдёт. Но совсем забирать не буду, конечно. Приглушу, — проскрежетала тварь, а потом начала бить по чему-то, как будто бы ладонями. По крайней мере, звук был такой, словно бьет она ладонями, и у этого битья был свой ритм, тоже складывающийся в мелодию. Только эта мелодия была симфонией диссонанса, настолько она противоречила гармонии окружающего мира, что назвать её иначе у Вадима не получалось.
«Так вот зачем ты хорошо учился в школе. Чтобы даже на том свете умничать», — мрачно подумал он сам о себе, и осознал, что теперь он может по крайней мере формулировать мысли, а не цепляться за образы. Хоть что-то. Крохи, но эти крохи постепенно к нему возвращались. Может быть, она и правда вернет ему жизнь? Хоть какую-то? Лучше бы в блоху превратила, если это и правда болотная ведьма, как Вадиму теперь казалось. Или в собаку. Всё лучше жить так, чем не жить вовсе, или жить — но лоскутным одеялом из обрывков самого себя.
Продолжая всё быстрее набивать гулкий ритм, сущность проскрипела, словно несмазанная древесная половица:
— Я никогда не лгу. Будешь жить, будешь, лучше новенького станешь…
А новая мелодия будила в нём совсем иные образы. И на этот раз «приходили» не звуки-ассоциации. Вовсе нет. Теперь Вадим проживал самые отвратительные воспоминания, что были у него в жизни. Даже те, какие, казалось, давно стерлись, не оставив о себе и тени памяти.
Вадиму три годика. Они где-то с мамой. Он хочет есть и домой, но мама говорит, надо стоять и терпеть, или посидеть в коляске и потерпеть, но домой они не пойдут. Странное большое белое здание, тогда ему совсем непонятное, пугает хорошенького пухлощекого мальчугана с длинными, как у девочки, золотистыми кудряшками. Сейчас он знает: это больница, и матери правда нужно было на это обследование. Но трехлетний Вадим не понимает этого, и ему скучно и голодно.
Он вырывает маленькую ручку из маминой руки, и что есть мочи бежит вперед, а мама бросает все свои глупые дела и пытается его догнать. А потом что-то скрипит — визг шин — и мама цепко хватает его за плечи, до боли:
— Скотина малолетняя, ты мать чуть до инфаркта не довел! Тебя едва не сбила машина! Кому я сказала, нельзя домой! — она громко кричит, а потом снимает с себя тоненький поясок пальто, и наотмашь хлещет его, куда придётся.
— Не смей. Никогда. Больше. Убегать! — цедит его любимая мамочка злым и страшным голосом, и делает ему больно. Он плачет навзрыд, чувствуя себя самым несчастным ребёнком на всём белом свете, а мама тянет его за руку обратно домой и требует не реветь, потому что он сам виноват.
Взрослому Вадиму мама рассказывала эту историю. И она чувствовала себя перед ним очень виноватой. Говорила, что у нее чуть не остановилось сердце прямо там, потому что его и правда едва не сбила машина. Но для Вадима трёхлетнего это был страшный день, когда любимая мама превратилась в Страшно Громкое Чудовище. И теперь он не знал, когда чудовище снова станет его мамой, и можно ли сделать так, чтобы оно совсем не приходило.
Вадиму семь. Он только-только начал ходить в школу, и пока не понимает, что это очень надолго. Школа ему нравится, к тому же она совсем рядом с домом, и он может ходить в неё сам, словно совсем взрослый! Конечно, мама обязательно встаёт с ним, одевает его, проверяет, чтобы он хорошо умылся и заставляет надевать колготки. Приносит завтрак, хотя он никогда не хочет есть так рано. Но это всё такая ерунда! Ходит-то он сам! Большой уже.
И возвращается из школы тоже сам, радостный, что они уже начали проходить буквы, и Маргарита Анзаровна его похвалила. Вадим хочет поделиться этим с мамой, ведь это так здорово! Но когда он звонит в домофон, никто не открывает. Он стоит долго, даже успевает замерзнуть, хоть осень и только началась. И когда ему кажется, что дверь никогда не отроется, кто-то выходит. Он видит соседку, про которую мама говорила, что она баба Нюра, и вежливо здоровается, но та просто проходит мимо него, по своим делам.
Вадим забегает в дверь подъезда и мчится на четвертый этаж: лифта нет, и они с мамой привыкли ходить ногами. Он даже и не знал бы, что бывает иначе, только его Вовка на своем лифте покатал, а мамам просил не говорить. Но это было совсем в другой день, а в этот он почти бегом поднимается наверх и звонит в дверь. И хотя от громкого звонка хочется подпрыгнуть в ужасе, никто ему не открывает. Зато за дверью кто-то очень громко кричит.
Он вслушивается, и понимает: а кричат-то мама с папой. Вадим не может разобрать слов, но узнаёт голоса. Как так вышло, что они оба дома? Почему они такие громкие? Он сделал что-то плохое? Мальчик снова звонит в дверь, и, наконец, она открывается, но мама возмущается:
— Где ты шлялся столько времени? — и тычет пальцем в папу. — Весь в тебя, козла трехрогого, — мрачно шипит, а потом снова кричит: — А ну марш в свою комнату! И чтоб нос не высовывал, пока не позову!
Папа на него и вовсе не обращает внимания, и от него очень плохо пахнет. Так противно, когда он проходит мимо, а потом вдруг неожиданно замечает:
— Вааадик! Харррошенький… — папа шатается, и пытается обнять Вадима.
— Очнись, пьянь! Ребёнка задавишь, идиот! — мама отталкивает отца, и толкает сына в сторону комнаты, дальше.
Вадим убегает, даже не успев снять уличную обувь, а мама пихает ему в руки тапочки. И они продолжают кричать. Точнее, мама кричит, а папа просто очень странный. Он слышит их из-за двери — у них всего две комнаты, и его комната «выходит» в родительскую. У них дома мало места, и как бы Вадим ни хотел, ему некуда спрятаться. Он снимает с себя школьную форму, рвёт колготки, ложится на кровать и просто плачет. Почему они такие? Всё же было хорошо! Зачем… так?
Снова всё меняется. Теперь Вадиму одиннадцать. Он уже давно умеет читать, и, хотя его друзья сказали бы, что он херней мается, а то и вовсе засмеяли, читать ему очень нравится. Особенно те книжки, которые ему никто не давал, а он сам их нашел у родителей и просто взял. Родители глупые, они думают, что он маленький, и дают ему какие-то сказки для малышни. А он берет у них приключения! Про пиратов, про Тома Сойера и его такой интересный забор, про драконов и рыцарей, и про мушкетеров, которые несут подвески для королевы. Всё, что под руку попадётся.
А чтобы его не поймали, читает он по ночам. Включает лампу-ночник на самый слабый режим — так родителям не светит под дверь, и они не видят, что он не спит. А потом лежит в кровати с книжкой, иногда до утра, иногда как получится.
Но в эту ночь он успевает только-только увлечься похождениями какой-то Стальной Крысы аж в целом космосе, когда в комнату вбегает очень злой папа. Отец что-то громко кричит, но от страха и неожиданности Вадим не может даже разобрать слов. А потом папа его бьёт, прямо по лицу. И Вадим плачет, громко, как маленький, а тот только больше орёт, и, наконец, просыпается мама.
— Что случилось?! — восклицает она, вбегая в комнату, лохматая и заспанная, в большой зелёной майке на всю маму. Потом смотрит куда-то мимо. Нажимает на кнопку, которая включает свет, а свет не включается.
И пока папа продолжает кричать что-то странное, как будто это Вадим свет выключил, она хватает его за руку и в лицо перекрикивает:
— Напряжение в щитке скакнуло, полудурок! При чем здесь ребёнок вообще?! Иди спи, я починю, идиотина!
И папа почему-то слушается. Но Вадиму больно, и он продолжает плакать. А к нему никто не подходит. Мама думает, наверное, что какой-то «щиток» важнее, и от этого как будто еще больнее. Когда она, наконец, всё-таки приходит, он уже не может плакать, потому что совсем осип. И ему совсем не помогает ни на следующий день, ни на послеследующий, что папа говорит, будто был неправ, и покупает ему конфеты. Конфеты не стоят страха. И одиночество тоже. Даже если подарить целую кондитерскую, все равно будет больно, страшно и очень обидно. За что с ним так, ведь он же не сделал совершенно ничего плохого?
Вадиму четырнадцать. Он уже давно понимает, что отец у него — запойный алкаш. Долгое время может быть нормальным, а потом как учует рюмку — и пока не вылакает всё, до чего дотянется, не протрезвеет. И ладно бы только это, но пьяный он становился совсем непредсказуемым. То обниматься лез, дыша в лицо перегаром, то орал и кидался «воспитывать» ремнем и кулаками за какую-то совершенную ерунду.
Вадим мог бы понять, если бы получил от отца за то, что курит, например. Но за то, что он повесил куртку у себя в комнате? Не сразу помыл тарелку? Да ну его нахер, с его порядком и тарелками, он же не девка какая-то, чтобы посуду мыть.
А самое паршивое, что папаша так-то вполне приличный, если с ним не жить и не знать, что он вытворяет. Зарабатывает хорошо, из малогабаритной двушки съехали всей семьей в четырёхкомнатную в зеленом районе, коллеги его уважают, мамка бросать не собирается, хотя орёт как оглашенная, когда он напьется. Толку орать, он от этого что, протрезвеет что ли? Один раз он даже спросил, но получил по морде и больше рта на эту тему не открывал. Если уж получать по лицу, то хоть за что-то приятное. Например, за сигареты. А вот эту дрянь он в рот не возьмёт. На кой ему надо становиться такой же свиньёй, как папаша?
В этот раз отец ведёт себя совсем странно. Входит к нему в ванную, когда он моется под душем, и стоит пялится, никак не пытаясь побыстрее уйти. И вроде он тоже мужик, да и родной отец, какой-никакой, а Вадиму от этого взгляда липко, и хочется намылиться еще раз. Прикрыться. Он не выдерживает и спрашивает:
— Чего пялишься, пап? У меня вторая голова на жопе выросла что ли, или что?
Папаша ничего не отвечает, только бубнит себе под нос:
— Я немножечко… — и трогает огромной лапищей родного сына за тощую задницу. Вадим визжит, как девчонка, настолько это странно и мерзко. И просто поливает его горячей водой прямо в лицо. Папаша смотрит на него почти осмысленно и бурчит:
— Да чо сразу в морду-то… — и уходит.
Никогда больше они не вспоминают об этом странном эпизоде, и Вадиму кажется, что он и сам о нём когда-то забыл, стёр из памяти. Но магия или что оно там — воскресила, так что теперь ему снова мерзко.
Воспоминания продолжают течь из него, как вода из дуршлага, и они ускоряются. Их становится больше, и они льются, льются, прямо под ритм, который всё убыстряется. А потом он заново видит, как уже после переезда в большую квартиру и рождения мелкого, отец совсем съезжает с катушек и ранит его ножом в ногу. Что-то бормочет про то, что Вадим его заменит, и этого нельзя допустить. Они прячутся с матерью и Илюхой в комнате мелкого и мать звонит санитарам и обещает хорошо заплатить сверху, если они приедут побыстрее и «прокапают этого дебила» без лишних записей в документах.
— Нельзя моему Димочке с диагнозом, понимаете? У меня двое детей, их поднимать надо, кормить, учить и лечить… Пять штук баксов на бригаду дам, только сделайте или дайте тех, кто может…
Вадим знает, что ему на новый плеер с диском, а не кассетой, у неё якобы «денег нет», и бесится, что ради папаши они как-то сразу нашлись, хотя отцу лечиться надо, давно и плотно. А еще ему больно. И, если совсем себе не врать — паршиво, потому что матери он не нужен, папенька его — псих, а мелкий еще мелкий, и по сути своей обуза. Как бы ему хотелось, чтобы их не стало, а бабки и мелкий — остались. Он бы его сам как-нибудь вырастил, без этих. Но он всего лишь ребёнок с точки зрения закона, так что прав у него никаких нет.
Как там говорил отец, пока крыша совсем не уехала? «Твоё — только говно в унитазе, а всё остальное в этом доме купил я! И покупал даже тогда, когда твоим быдлоклассникам жрать нечего было! За это ты мне ноги целовать должен, а не вые…». А теперь этого козла мамка готова выгораживать как угодно и за любые деньги. А ведь он и её башкой об косяк прикладывал! А она потом врала, что сама упала, дура.
Вадим с наслаждением представлял, как сам воткнет в этого психованного нож раз эдак двадцать. В жирное брюхо, в шею, на которую тот напялил толстую золотую цепь, и потом просто куда попадёт. Удар за ударом, и злобное бухое тело просто сдохнет и оставит их с братом в покое…
А пока он пытался успокоиться кровавыми картинками в голове, мамаша продолжала вещать в трубку. И кажись договорилась, тупорылая… Как его это бесило! Хоть он и не понял половины того, о чем именно она договаривалась. Почти месяц они потом папашу не видели. Но вернулся — вменяемый. И бухать завязал, хоть и не сказал, почему и что ему там вообще говорили и делали.
Вадиму семнадцать. Родаки и мелкий изображают нормальную семью, отец снимает толстенную цепь и решает носить костюмы. В коричневом брючном костюме он похож на огромного человекообразного жука, а когда надевает пальто — кажется, что вот-вот раскроются крылья и на свою работу он полетит, а не пойдёт. Вадим ждёт, пока он уберется, и спрашивает мать:
— Мам, ты что, так ему всё и спустишь? Да, он теперь вменяемый, но это же не навсегда…
— Вадик, миленький. Ему помогли. Хватит об этом. Я тоже много чего наворотила, пока папа не в себе был. Раньше надо было с этим что-то делать, а я боялась. Он не виноват в том, что творил, он был не в себе. Мы же семья, мы должны уметь прощать друг друга, — мама больше не похожа на дерганную озлобленную бабищу. Наоборот, она стала какой-то совсем другой. Ласковой, заботливой.
И даже внешне всё поменялось. Раньше она всегда была в джинсах и длинной футболке, волосы были собраны в куцый хвостик, она не красилась. Хотя деньги были. А теперь стала носить дома платья, перестала орать по поводу и без, часами торчала у зеркала. Ему надо было за нее радоваться, а он злился. Как вообще забыть всё то дерьмище, что творил этот псих, от которого она его родила?! Но мама изменилась, и Вадим не хотел, чтобы всё вернулось.
Она же такая и была, пока у отца крыша не улетела, но иногда её крыло тоже. Но ей потом было хреново. Она извинялась. А этот…
— Я не буду это с тобой обсуждать, — так он теперь говорил. И уходил в другую комнату, если сын пытался настаивать.
Мать говорила не так. У матери он был теперь «Вадик», она кудахтала над ним, как курица-наседка, да и над братом тоже. Но тому хоть было всего пять, над ним можно. А над Вадимом зачем? Он спрашивал у матери:
— Чтобы кого-то простить, он хоть извиниться должен. Хотя бы попробовать! А он даже не рассказывает, что там было такое. Пусть он уйдёт, а, мам? Бесит пи… сильно бесит, прости, — последнюю фразу он добавляет, когда на едва не вырвавшееся матерное слово мама смотрит на него тем самым устало-несчастным взглядом из прошлого. Ведь когда она не орала, ему часто хотелось просто уложить её спать. А вот отец выбешивал и всё.
— Ему тяжело об этом говорить, Вадик. Он лежал в психиатрической клинике, его лечили и объяснили, что будет, если он продолжит… ну… — она нервно поправила прическу, которая и так была в полном порядке.
— Бухать как сволочь? — криво усмехнулся Вадим.
— Употреблять алкогольные напитки, — поправила мать. — Но, наверное, твое определение точнее. Не трогай его с этим. Ему стыдно за то, что было, он больше так не хочет.
Это воспоминание почему-то было самым болезненным. И даже сейчас Вадим не мог себе точно ответить, почему, только вместе с ним странная тварь как будто еще раз вынула его душу, вновь возвращая разум в настоящее. А потом проскрежетала:
— Какой ты вкусссный… Сколько потаённого, сколько всего, о чем ты не хочешь помнить и не хочешь знать, — он услышал хлюпающий звук, словно существо шумно облизнулось. — А ведь твои демоны никуда не ушли, они прямо под кожей жалкой душонки… я знаю, что ты для меня сделаешь, я всссссё знаю.
Она перестала ритмично бить по чему-то ладонями, или что там ей их заменяло. И вдруг кругом воцарилась полная тишина, а потом новая мелодия вонзилась в самоё сердце, выкачивая из него кровь, слёзы и нечто, чему он не знал названия. Тварь радостно захлопала в ладоши, судя по звукам:
— О, я нашла! Нашла! Это мы оставим. Это будет с тобой, оставит тебе самое главное… она будет, будет, будет!
И вновь воцарилось всеобъемлющее ничто.
Глава 4. Тогда. Как мне искупить свою вину?
Утро Кати было таким же, как и весь последний месяц. Она проснулась от вновь усилившейся боли в горле и собственного кашля. Бабушкины часы, висящие на стене напротив кровати среди странных картин откуда-то из её прошлого и икон, показывали без двадцати шесть утра. Катя глухо застонала.
Спать — нет никакого смысла, кашель будет постоянно возвращаться. Вставать — тоже в общем-то никакого смысла. Хотя дома уже было холодно и стоило бы затопить печку. Тем, кто жил в городах, очень везло. У них было отопление, пока они за него платили. Здесь же… либо ты богат и поставил котёл своего собственного отопления, либо быт ничем не будет отличаться от того, какой был у самой бабушки в молодости. Хорошо хоть электричество было, всё-таки, под культурной столицей жили, а не абы где.
Вместо того, чтобы принять хоть какое-то решение, Катя лежала в постели, периодически кашляла, и рассматривала и так давно знакомую обстановку в доме. Вот хоть те самые часы взять. Деревянные, с золотистым циферблатом, по которому были выведены жирные 12 цифр, а под циферблатом — затейливый рисунок в виде солнца с изогнутыми в разные стороны лучами.
Кажется, бабушка говорила, что дед их откуда-то привёз. Но Катя к стыду своему не могла вспомнить, откуда. А недалеко от часов стоял огромный деревянный буфет. Кажется, уже считавшийся антикварным? Знай Катя, куда и как, она попробовала бы его продать. Хотя вряд ли он такой ценный, чтобы за ним ехать аж в их глушь, но… а вдруг всё-таки нашелся бы такой дурачок, охотник за какими-нибудь коллекционными предметами?
Буфет был высоким, доставал до потолка. Верхняя часть делилась на четыре сегмента, на каждом из которых было искусно вырезано по двум завитушкам. Верхняя напоминала Кате то ли свечу, то ли вазу, а нижняя — шляпку гриба изнутри. Складывалась полукругом, а замыкающие части завитушки были похожи на отраженные друг от друга запятые. Еще вверху было что-то вроде балкончика. По бокам были тоненькие столбики, которые как бы держали ту часть, что упиралась в потолок, и они спускались вниз на часть с верхними ящиками, напоминая колонные, перетекающие в резные перила.
На каждом из верхних ящиков был нарисован какой-то барельеф. По бокам — нечто, напоминающее геральдического льва, а в центре что-то вроде религиозного сюжета. Кате казалось, что это «Тайная вечеря», но правда ли так — она не знала. Эти ящики держали столбики, напоминавшие индусов, держащих их руками. А внизу были самые обычные выдвижные ящички с резными металлическими ручками. И еще ниже — снова резные двери, уже нижних шкафов. По бокам были вырезаны странные звери, похожие на крыс с длинными, завернутыми в спираль хвостами. А по центру — длинношеий зверёк, напоминающий оленя, и нюхающий растение.
