Вельяминовы. Начало пути. Том второй

— А сие на что? – запальчиво спросила девушка, вытащив из-за пояса кривой нож в кожаном чехле с рукояткой рыбьего зуба.

—Ты не думай, атаман, я свою честь защитить смогу.

— Сие спрячь, — велел Ермак, — и не показывай более. И не спорь со мной, Федосья. Коли нет у тебя мужа венчанного, дак тебе при матери надо быть, а не здесь болтаться, хоша с остяками ты у меня первая помощница, — он закричал:

—Все ли ладно?

— Да все хорошо, — ответили с вышки: —Волк вернулся, атаман.

— Господи! – Ермак перекрестился. —Тихо там у них было?

—Вроде миром разошлись, — дозорный перегнулся вниз, — однако не здороваются теперь, — атаман усмехнулся:

—Василиса, что с Гришкой нашим повенчалась, невеста Волка была. Отряд его пришел Великим Постом, дак парни его сказали, что Михайло в буране замерз. Получилась, — он почесал в седоватой бороде, — каша. Ничего, мужики взрослые, разберутся.

Девушки чистили рыбу на дворе.

— Ланки, нун кунтэ менлен? – спросила Василиса.

— После Успения уезжаю, — Федосья выпотрошила большого муксуна. — Юколу сделаем, сейчас жарко, хорошо просушится. Зимой поедите.

Она разрезала тушку на два пласта.

—Что ты расстраиваешься? После Покрова много свадеб будет, одна не останешься.

Василиса, покраснев, зашептала что-то Федосье в ухо.

— Погоди, — та потянулась за еще одной рыбиной, — ты третий месяц замужем, и хочешь, чтобы сразу все случилось. Оно Василиса, как Господь решит, так и будет, — та улыбнулась.

—Скорей бы!

Федосья подтолкнула ее.

—Погуляй пока. Тебе только семнадцатый год идет, успеешь с чадами насидеться.

Василиса засыпала уложенную в берестяной туесок рыбу солью.

—Хоша бы Волк с отрядом ушел, а то стыдно ему в глаза смотреть.

— Чего это тебе стыдно? – Федосья развешивала рыбу на деревянном шесте с плашками.

—Ты по любви венчалась, а что Волк злится, дак то дело его, не твое.

— По любви, — девушка смутилась, — Гриша у меня добрый, хорошо с ним.

— Да видно, — ласково сказала Федосья, — ты сияешь вся, как на него смотришь. Пошли, — она подняла испачканные чешуей руки, — помоемся, да сети починим.

Высунувшись в окошко, Ермак поглядел на играющий над Турой закат.

— Все равно, — он пробормотал, — ночи зябкие, от реки ветерком тянет. Наливай, Михайло, — Волк разлил водку.

—Нет моих сил, Ермак Тимофеевич, здесь быть. Отправьте меня куда хоша одного. Я каждый день их вижу, дак бы голову ему и снес, однако сие дело греховное.

— Один ты никуда не пойдешь, на то и дружина, чтобы вместе воевать, — коротко ответил атаман.

—На сей раз свезло тебе, Михайло, свечку в церкви поставь. Как вернусь я с Вагая, на Москву отправлюсь, тогда собирай отряд, иди, куда хочется тебе, а пока будь под рукой. Мало ли что, — Ермак помрачнел.

— Давай, — он порезал кинжалом вяленую оленину, — рассказывай, что ты видел на юге. И вот, — принес из поставца лист бумаги, — бери уголь, рисуй. Я Федосье Петровне отдам, она перебелит.

— Умеет она? – заинтересованно спросил Волк, набрасывая контуры рек.

— Она и читать умеет, и писать. Не то, что ты, — хмуро ответил атаман, следя за длинными пальцами мужчины.

— Завтра к батюшке пойду, — Волк покраснел, — я еще тем годом думал научиться, дак вот вышло...

— Сиди, занимайся, если ты здесь пока, — кисло заметил атаман. —Взрослый мужик, а имя свое подписать не можешь.

— Золота в горах много, — Волк рвал крепкими зубами мясо, — я мелочь принес, там его лопатой грести можно.

— Однако же, — атаман взглянул на карту, — чтобы туда добраться, надо чрез Кучума пройти. Он в тех степях отирается, мерзавец. Говорю же, Волк, свезло тебе.

— Кончать с Кучумом надо, — вздохнул Михайло.

— Покончим к Успению, с Божьей помощью, — Ермак, зевнув, перекрестил рот.

—Давай спать, а то я сегодня до рассвета встал и греб супротив течения сколько.

Волк поднялся.

—К Федосье Петровне схожу.

— Не надо, Михайло, — предостерегающе проговорил атаман. —Зачем? Умер Иван Иванович и умер. Зачем ей раны бередить, зачем знать сие?.

— Затем, что иначе я в глаза ей смотреть не смогу, — парень закрыл за собой дверь.

Привалившись к бревенчатой стене боковуши, Федосья писала при неверном огоньке свечи.

— Заяц, — покусав перо, она нарисовала животное.

—Эх, сюда бы Федю, — вздохнула девушка, — он быстро бы все обделал, и красиво, не то что я. Чевэр, — написала Федосья с правой стороны тетради и продолжила, — Волк...

— Я здесь, — раздался смешливый голос с порога.

— Михайло Данилович! – ахнула девушка, завязывая платок. —Заходите, милости прошу. Может, поесть чего хотите?

— Я с атаманом трапезничал, благодарствую, Федосья Петровна, — Волк протянул ей бумагу, — я карту нарисовал тех мест, где бродил, но как она кривая, дак Ермак Тимофеевич просил ее перебелить.

— Хорошо, — она поднялась, — садитесь, Михайло Данилович, — указала Федосья на лавку, — я облачение для батюшки Никифора чиню, сдвиньте его.

Волк сел, бросив на стол большие руки.

—Федосья Петровна, я мужа вашего убил.

Глядя в ее зеленые, мерцающие глаза, Михайло решил что не стоит говорить, каким они с Ермаком нашли атамана, но Федосья прервала его:

—Я знаю все, Михайло Данилович, я просила их, плакала... — девушка помолчала, — сие вы Ивану Ивановичу милость сделали, спасибо вам. Хоша недолго он мучился.

— Все равно, — жестко сказал Волк, — я кровь безоружного человека пролил. Сие грех, Федосья Петровна.

— Я видела, как глаза ему выкалывали, как пальцы отрубали, — девушка отвернулась, — как увозили меня, я слышала, что он смерти просил. Я вам, Михайло Данилович, желаю, чтобы, коли нужда придет, дак с вами рядом такой человек, как вы, оказался.

— Страшные вещи вы говорите, Федосья Петровна, — он заметил, как застыли ее смуглые скулы.

Девушка тихо ответила:

—Потому, что я, Михайло Данилович, теперь знаю, что люди делать могут.

— То не люди были, — Волк склонил голову. —Почивайте спокойно, Федосья Петровна.

Она взяла тетрадь, но отложила, прислушиваясь к звуку его шагов во дворе. На реке плеснула рыбина, лениво перекликались дозорные. На темной воде Туры сверкала лунная дорожка. Девушка набросила на плечи оленью шкуру.

—А далее что? Матушка, в Лондоне, доберусь я туда. Замуж выйду, наверное. Не хочу я уезжать. Здесь земли много, просторно, батюшка рядом. Хоша и далеко он сейчас, но обещал навестить меня, — на косогоре зазвенел девичий смех.

— Эй, полуночники, спать идите, — крикнули с вышки.

— Вода такая теплая, — томно сказала Василиса, — как молоко оленье на морозе, да, Гриша? — Григорий Никитич сказал что-то неразборчиво, и жена расхохоталась.

—Они счастливые, — Федосья вытянулась на лавке, положив голову на руку, — вот бы и мне так хоша когда-нибудь.

—Смотрите, — Григорий Никитич отступил на шаг, — вот мялица для крапивы, трепало, щипцы и гребень, как и просили. Прялку и стан ткацкий налажу, как высушится она.

Стены амбара увесили собранными стеблями.

— То не конец, — кисло сказала Федосья Василисе, — потом еще раз вымачивать надо, опять высушивать и треста получится. Из нее прясть и будем. Сейчас пошли, травы тебе покажу, коими недуги лечат.

— Федосья, — спросила девушка, когда они углубились в лес, — а чего ты замуж не вышла, как с батюшкой своим кочевала? Под ним воинов сильных много, охотников хороших. Тяжело же одной тебе.

— Не сильно тяжело, Василисушка, — Федосья сорвала цветок, — и замуж выходить по любви надо, сама знаешь. Бывает так, — девушка покраснела, — что и потом любовь приходит, но лучше я одна буду, чем так венчаться, — она махнула рукой.

— Тихо, — Василиса прислушалась, — едет кто-то. Давай спрячемся.

—Кто здесь может ехать, окромя наших? – подняла бровь Федосья, но все же положила ладонь на рукоять ножа.

Всадник с привешенной к седлу связкой уток улыбнулся.

—Гуляете, Федосья Петровна?

— Травы целебные сбираем, Михайло Данилович, — сухо сказала Феодосия, — что вы с Василисой Николаевной не здороваетесь, а она рядом со мной стоит?

Волк смерил Василису взглядом, от маленьких, обутых в сапожки оленьей кожи ног до алого платочка на голове. Парень молча проехал мимо.

— Говорила я тебе, — прошептала Василиса, — и Грише говорила, давай к батюшке уйдем в стойбище, Волк все равно нам жить не даст, изведет. Но Гриша мастер, разве атаман его отпустит?

— Ерунду порешь, — сочно сказала старшая девушка, — никто никуда не уйдет, а Волк ваш дурак. Моя матушка одиннадцать лет думала, что отчима моего в живых нет, двоих детей родила, а как встретились они, дак вместе зажили, как положено. Они с отчимом моим повенчаны были, не то, что вы с Волком. Слезы утри и слушай меня, когда уеду я, у тебя все травы будут на случай чего.

— С Волком, — загадочно улыбнулась Федосья, когда они выкапывали корни, — сие дело поправимое.

—Йем улем! – хором сказали остяцкие дети, выбегая из маленькой горницы батюшки Никифора, где занималась с ними Федосья.

—До свидания! – улыбнулась она. Закрыв тетрадь, девушка прислушалась. Из-за стены доносился мужской голос, по складам читавший начало Евангелия от Матфея. Выйдя на крыльцо, она прислонилась к столбику.

— Федосья Петровна! – сказал Волк. Девушка посмотрела в его веселые, голубые глаза.

—Какая погода на дворе хорошая, так бы и на конях прокатиться. Помните, как мы с вами в степи скакали?

— Хотите? – он подался вперед, — я тогда вас за воротами подожду. Кобылку вам смирную брать, как в тот раз?

Федосья вспомнила яркий сноп осенних листьев, что Волк привез ей тогда.

— Вы же знаете, Михайло Данилович, что можно и резвую лошадь, — девушка добавила: —Я со всяким конем справлюсь.

Они медленно ехали по высокому берегу Туры.

—Никогда в жизни, Федосья Петровна, я таких гор не видел, — сказал Волк, — представляете, — он показал рукой, — словно в сказке, и вправду до небес они поднимаются. Снег на вершинах круглый год лежит.

Вспомнив Монблан, который мать показывала ей, когда они жили в Женеве, Федосья улыбнулась.

— Не верите? – обиженно спросил Волк. — Тако же и парни говорили. Мол, ври да не завирайся, не бывает таких гор, а я сими глазами на них смотрел.

— Отчего же, Михайло Данилович, верю, — мягко сказала девушка, — а что за люди там живут?

— Хорошие люди, — отозвался Волк, — на здешних немного похожи. Там тепло, леса только на склонах гор растут. У них не чумы, а юрты, как у татар. Лошади у них невысокие, но резвые и выносливые. Добрые люди, меня приютили, хоша я с ними и на пальцах говорил.

— Вы, я слышала, с батюшкой Никифором занимаетесь? – спросила девушка.

Нежно покраснев, Волк пробурчал в бороду:

—Все равно атаман меня пока никуда не отпускает.

— Хотите, я вам помогу? – Федосья искоса взглянула на него. — Мне сие нетрудно, Михайло Данилович.

— Ежели вам времени не жалко, — неуверенно сказал мужчина.

—Я опосля Успения на Москву поеду с атаманом, так что не жалко, — вздохнула Федосья.

—Вот как, — коротко сказал Волк и остановил лошадь.

Внизу текла Тура, на горизонте вилась серебристая лента Тобола. Федосья вдохнуда свежий ветер:

—Хорошо!

Бескрайние леса на другом берегу реки зазеленели. Девушка сорвала цветы.

—Завтра детки придут, поставлю в горницу на стол, красиво же.

Волк глядел на горизонт.

—Помните, как я вам свою одежду давал? Вам сие, — он кивнул на штаны Федосьи, сшитые из оленьей кожи, — тако же хорошо.

— Сие я сама сделала, как с батюшкой жила, — девушка вскочила в седло. —Давайте трогаться, поздно уже.

— Поздно, — пробормотал Волк, следуя за ней. Стройные плечи покачивались в такт шагам лошади. Она усмешливо сказала:

—Я спою, Михайло Данилович.

Волк знал только несколько слов на остяцком и слушал, даже не пытаясь понять. У нее был нежный, высокий голос.

— О чем вы пели, Федосья Петровна? – спросил Михайло, подъезжая к воротам крепостцы.

— Сие, Михайло Данилович, дело мое, — капризно выпятив губу, девушка повела лошадей на конюшню.

— Все равно выведаю, — глядя ей вслед, пообещал Волк.

Усевшись напротив Волка, Федосья показала ему перо.

—Так держите, Михаил Данилович, сие удобнее.

— Как по мне, так саблей удобнее, — парень сдул со лба прядку белокурых, играющих золотом в майском солнце волос.

—Жарко-то как, — сказала Федосья. — Троица той неделей, а такое тепло. Надо перед праздником в лес пойти, веток березовых наломать, церковь украсить.

Оторвавшись от бумаги, Волк гордо сказал:

—Посмотрите, Федосья Петровна.

Она наклонилась и Михайло почувствовал запах цветов. Он украдкой вдохнул еще раз. Ее волосы пахли чем-то кружащим голову, легким. Девушка улыбнулась.

—Гораздо лучше, Михайло Данилович. Видите, вы научились свое имя подписывать. Теперь я слова говорить буду, а вы пишите. Короткие слова, — добавила Федосья, заметив панику в его глазах, — у вас получится.

— С ошибками получится, — угрюмо проговорил Волк, берясь за перо.

— Тоже ничего страшного, — отозвалась Федосья.

— У меня именины скоро, — закончив, Волк посыпал бумагу речным песком, — на мученика Михаила Савваита, накануне Троицы сим годом.

— Девятнадцать лет вам, да? – спросила девушка.

— Помните, Федосья Петровна, — мужчина покраснел.

— Помню, Михаил Данилович, — она вздохнула, — потом Ермак Тимофеевич на Иртыш отправляется, после праздника.

— Там пост Петровский начнется, — обернулся Волк на пороге.

— Да, — недоуменно подтвердила Федосья, — а что вам пост, Михаил Данилович, он же каждый год.

— Да так, — Волк, поклонившись, вышел.

Он сидел у окошка, чиня в белесом свете летнего вечера кафтан. Отложив иглу, Волк вслушался. Высокий, красивый голос пел что-то на остяцком языке.

—Смотри-ка, такая же песня, — решительно поднявшись, он вышел.

Григорий Никитич жил в соседней избе. Волк долго мялся на дворе, прежде чем постучать в ставню.

— Чего тебе? – угрюмо сказал парень, открывая дверь. — Ежели что до меня надо, дак пойдем за ворота, а хозяйку мою пугать не смей.

Михайло, покраснев, попросил:

—В горницу-то дай зайти.

— Ужинаем мы, — Гриша загораживал дверь, — здесь говори. Ты ее до слез довел, боится она.

— Незачем меня бояться, — ответил Волк, — что было, то прошло, Григорий Никитич. Я обиды на тебя али Василису Николаевну более не держу. Дело у меня есть, помощь нужна.

Василиса встала из-за стола, перебирая аметистовое ожерелье:

—Может, трапезу с нами разделите, Михаил Данилович? — она взглянула на мужа и Григорий кивнул.

— Вкусно готовите, Василиса Николаевна, — Волк облизал пальцы.

— Сие Гриша, — она смутилась, — то есть Григорий Никитич, с утра на охоту ходил. Я уток в печи томлю, они мягкие получаются.

— Я глину нашел на Туре, повыше нас по течению, — Григорий Никитич разлил водку, — хорошая глина, с песком для горшков сгодится. Поговорю с атаманом, чтобы печь на берегу устроить.

— Гончарный круг же надо, — нахмурился Волк.

— Сие ерунда, — Григорий выпил, — его я быстро налажу. Остякам горшки тоже занадобятся.

— Я про остяков, — неуверенно начал Михайло, — вы песню слышали? Федосья Петровна ее пела.

Красивые губы Василисы улыбнулись.

—Хорошо она поет, Михайло Данилович, да?

— Хорошо, — хмуро сказал мужчина, — а про что песня сия, Василиса Николаевна?

За лесами опускалось темно-золотое солнце. Василиса посмотрела на темнеющее небо.

— Это песня птицы. Ее девушки поют, когда о любимом думают. Сколько я буду петь и мечтать о нем? Утром восходит заря, я спешу собирать ягоды. В полдень я возвращаюсь домой, разве я могу своего любимого оставить? Вечером, когда погаснет заря, я расскажу сказки и каждая будет о моем любимом.

— Спасибо, Василиса Николаевна, — после долгого молчания Волк поднялся, — и за трапезу спасибо. Ты, Гриша, как зачнешь печь делать, то зови. Я пока здесь и помогу тебе.

Мужчины пожали друг другу руки. Григорий, посмотрев ему вслед, хмыкнул:

—Что это Волк, вроде и на себя не похож?

Василиса обняла его.

—Томится, видно же.

— Пойдем, — Григорий решительно подхватил девушку на руки, — я тоже томиться начал, на тебя глядя. Пост скоро, счастье мое, а я загодя наесться хочу.

Ловко бросив аркан на верхушку молодой березы, Волк пригнул ее к земле.

—Спасибо, Михаил Данилович, — Федосья срезала покрытые клейкими листочками ветви.

— Красиво будет, батюшка порадуется, — сказала девушка, — остяки, кто крестился, на праздник приезжают с семьями. Нам с Василисой Николаевной цельный день готовить придется, атаман столы ставит для дружины и для гостей.

Волк, неожиданно запинаясь, отозвался:

—Федосья Петровна, а почему вы на Москву уезжаете? Остались бы. Или плохо вам здесь?

— Мне здесь хорошо, Михаил Данилович, — девушка глядела в синее небо с белыми, ровно пух облаками.

—Очень хорошо. Однако я вдовею и невместно мне одной среди мужчин жить. Надо под материнское крыло вернуться.

— А если б повенчались, остались бы? – Волк покраснел.

—Осталась бы, — усмехнулась Федосья, — куда бы я от мужа поехала? Дак не зовет никто, Михаил Данилович.

Она потянула из кармана кожаные, искусно вышитые ножны для кинжала.

— Держите, Михаил Данилович, с днем ангела вас!

Коснувшись ее руки, Волк смутился

— Спасибо, Федосья Петровна, — сказал он еле слышно, — а вот, — он закашлялся, — ежели бы, скажем я вас венчаться позвал, вы бы, наверное, отказали, да? Я ведь не нравлюсь вам.

Она долго молчала.

—Вы, Михаил Данилович, не знаете многого, что было со мной. Я вам расскажу, а вы решайте, по сердцу вам сие, или нет.

Волк сидел рядом, покусывая травинку. Она часто дышала, Ее золотой крестик, крохотный, будто детский, поблескивал на солнце.

—Хватит, — обозлился он, — что же я, не мужик? Сижу и слушаю, как моя любимая опять мучается. Оно ж и говорить о сем боль неизбывная.

—Федосья Петровна, — прервал ее Волк, — сие мне совершенно неважно, и не надо упоминать это более. Оно прошло, и не вернется. Вы мне только ответьте, люб я вам, али нет?

Взяв травинку, что он покусывал, лукаво улыбнувшись, девушка обвила ее вокруг пальца.

Волк взял ее ладонь в свои большие руки.

—Можно?

Федосья кивнула. Он поцеловал ее пальцы, прижался губами к запястью.

—Господи, да бывает ли счастье такое?

— От тебя гарью пахнет, — Федосья зарылась лицом в его белокурые, мягкие волосы. —Вы там жгли что-то на реке?

— Печь для глины пробовали, — Волк взял ее лицо в ладони. — Какая ты у меня красивая, Федосья! Сейчас начну тебя целовать и остановиться не смогу до самого венчания, и после него.

— Как Покров пройдет, повенчаемся? – спросила она, обнимая его.

— Еще чего, — Волк устроил ее у себя на плече. —Опосля Троицы неделя есть, Федосья ты моя Петровна.

— Потом же пост, — озабоченно сказала девушка.

— Потом еще один, — сварливо сказал Михайло, целуя ее. — Я так долго ждать не намерен, любовь моя. Я хочу, чтобы все было сейчас и сразу, понятно?

— Понятно, — сняв платок, она распустила темные косы.

В пятницу на Троицкой седмице они повенчались.

Эпилог

Устье реки Вагай, 6 августа 1585

—Клятый Кучум, — Ермак отхлебнул водки из фляги, — я чую, что он рядом отирается, и татары тако же говорят.

— Смотрите-ка, Ермак Тимофеевич, — сказал кто-то из дружинников с той стороны костра, — татары все больше под нашу руку приходят. Видно, не нравится им хан.

— Перезимуем, — атаман отхлебнул еще, — с Москвы народ потянется. Вторую крепостцу надо ставить на Тоболе, где он в Иртыш впадает, в сем месте, что выбрали мы. А оттуда, парни, дорога на восход лежит, по ней и пойдем. Земли в Сибири много, людей хватит.

— Так, атаман, — раздался звонкий, юный голос, — затем и венчаемся, чтобы у нас еще дети народились!

Дружинники начали укладываться. Ермак обошел костры, посмотрев, все ли в порядке. Атаман присел на песчаном берегу быстрого Вагая. Иртыш отсюда казался огромным. На его середине покачивались струги.

— Все ли ладно? – закричал Ермак. С палубы помахали фонарем с горящей свечой. Атаман зачерпнул речной воды.

—Все равно у нас на Туре слаще, — усмехнулся он, — дома и вода вкуснее. У Волка теперь в избе пылинки нет, все чисто. Как ни зайдешь, дак из печи непременно вкусным тянет. Федосья не присядет, все его обихаживает. Он молодец, крыльцо поправил, полы перестелил, баню срубил, зимой хорошо попариться будет. Должно быть, следующим годом и дитя у них народится.

Устроившись на берегу, покрытом мягкой травой, атаман закинул руки за голову.

—К вечеру холодает, Успение скоро, а за ним осень. Надо, как вернусь, Федосье сказать, чтобы матери отписала. Все ж зять у Марфы теперь новый, — погладив бороду, он задумался.

—Говорила она вроде, что отцу своему весть с остяками послала. Как приедет Тайбохтой с Волком знакомиться, надо с ним посидеть, поговорить. Я тоже человек, тоже тепла хочется. Девка молодая не пойдет за меня, мне шестой десяток уже, а вдова с детками отчего бы и нет? Мне все равно, мои, не мои, какая разница? Может, Тайбохтой знает кого, посоветует.

Он улыбнулся, возвращаясь к дружине.

—Так и сделаю.

Маленький конный отряд подъехал к Вагаю на излете ночи, когда бледная луна почти спряталась за облаками. Копыта коней обмотали тряпками. Предводитель остановил всадников в распадке между холмами.

—Костры видите?

— Спят все, — тихо ответил кто-то из татар, — однако на реке струги у них, хан.

— Далеко, — Кучум всмотрелся, — даже если он на стругах воинов оставил, пока они челны спустят, пока доплывут, мы всех перережем и уйдем. Иртыш холодный, течение сильное, без лодок они в воду не полезут. Все, к бою, — он махнул рукой.

Ермак проснулся от свиста.

—Откуда птица? Здесь ни одного дерева нет.

Услышав чей—то хрип, он потянулся за пищалью.

Несколько дружинников бежали в степь, к коням. Ермак выстрелил в темноту, на крики татар:

—Всем к реке! Плывите к стругам, туда стрелы не долетят!

Почувствовав холод воды, он схватился за шею. Стрела вонзилась в незащищенное доспехами место. Выдернув наконечник, Ермак почувствовал пальцах горячую, быструю кровь. Татары стреляли по головам плывущих людей. Атаман нашел в себе силы приказать:

—Ныряйте!

Он ушел под воду Иртыша.

—Рассвет начинается. Какая прозрачная волна, будто глаза Марфы.

Ермак попытался стянуть тяжелые, подаренные царем доспехи, но кровь из раны лилась все сильнее, толчками.

—Не доплыву, — понял он, — слишком я стар. Пусть дальше идут, Волк, Гриша, другие. Главное, чтобы миром, чтобы вместе жили.

Толща реки, пронизанная лучами восходящего солнца, заиграла зеленью. Ермак вспомнил, как смотрела на него Марфа ранним утром в Чердыни. Устав бороться, атаман вдохнул ледяную, стылую воду.

—Видишь, как получилось, Марфа. Прощай.

Струги качнуло легким ветерком, тучи развеялись. Оторвавшись от холма, в светлеющее небо взмыл мощный красивый беркут.

Часть третья

Южная Атлантика, сентябрь 1585

Дитя, как всегда, проснулось первым, вдохнув знакомые запахи молока. Вытащив из пеленок пухлые ручки, повертев ими у себя перед носом, ребенок сказал:

—У!

Дитя подождало, однако они не подходили.

—У! – громче позвал младенец.

Он лежал в привешенной к потолку каюты колыбели из старого паруса. Корабль раскачивался. Дитя пока не знало ничего, кроме постоянного движения, то бурного, то, как сейчас, спокойного. Засунув палец в рот, ребенок пожевал. Там недавно появилось что-то твердое.

Лучше всего для жевания подходили жесткие пальцы большого взрослого. У маленького зато была вкусная еда. Ребенок подумал, что надо бы ее попросить, но, завороженный игрой солнечных зайчиков на потолке, забыл об этом, опять сказав «У!», теперь совсем громко. Ему хотелось, чтобы кто-то из взрослых это увидел.

Осторожно поцеловав спящую у него на плече жену, Степан поднялся. Перевернувшись на бок, Эстер уткнула коротко стриженую кудрявую голову в сгиб смуглой руки. Он не выдержал и еще раз поцеловал пахнущую апельсином шею. Увидев взрослого, заулыбавшись, дитя протянуло к нему ручки. Он был очень большой, теплый, и пахло от него свежим и щекочущим нос.

Оглянувшись на спящую жену, Ворон шепнул:

—Кто моя девочка? Кто моя красавица? Иди сюда!

Аккуратно взяв Мирьям из колыбели, он посмотрел в хитрые карие глаза. Дочка была вся толстенькая, беленькая, пахнущая молоком. Уцепившись ручками за его бороду, девочка сильно дернула волосы.

—Не шали, — Степан поднес ее к открытым ставням, — видишь, весна, море тихое. Красиво, да?