Вельяминовы. Начало пути. Том второй

Часть вторая

Тюменский острог, весна 1585

Над заснеженной равниной на востоке едва виднелась слабая полоска восхода. Туру еще покрывал крепкий лед. Сумрачный лес подступал к берегу. Вдалеке одиноко кричала какая-то птица.

— Пусто здесь, — дозорный поежившись, запахнул меховой тулуп.

—Дома, — он кивнул на запад, — все же деревни. У нас под Москвой идешь, и церковка, а за ней другая. На холм взберешься, и видишь, что люди вокруг живут. А здесь что? – он подышал на руки.

—Смотри, — рассудительно ответил здоровый парень, — я сам ярославский. На Волге тоже сначала одна река текла, но потом народ пришел, селиться начал, дома ставить, кузницы. Батюшка мой покойный, — парень перекрестился, — хороший мастер был, и меня научил. Так и здесь станет, дай время.

— Зачем ты на большую дорогу пошел, Григорий Никитич, коли ты мастеровым был? – ехидно спросил первый парень.

— По дурости, — нехотя ответил Григорий.

—Семнадцать лет мне той порой исполнилось, да разума в голове не водилось.

С—ейчас я мужик взрослый, два десятка мне скоро, — он указал на крепостцу, — да вся кузница наша на мне, куда о баловстве-то думать. Жаль, что Ермак Тимофеевич меня с отрядами не отпускает, — он помрачнел.

— А оружие кто выкует, сердито спросил первый юноша, — и подковы?

— Тебе хорошо, — отозвался Григорий, — Волк с дружиной вернется, дак потом ты пойдешь, — он вгляделся в белое пространство вокруг.

—Нет, померещилось.

— Волк молодец. Великий Пост закончится, он и повенчается, — завистливо сказал первый парень.

— Должен был апосля Покрова, дак атаман его на север послал, к остякам тамошним. Ты к Василисе ездишь?

Григорий покраснел.

—Кажную неделю у них бываю, как Волк и наказывал.

— Смотри, — вгляделся первый дозорный, — не привиделось тебе, идет кто-то. Как бы и не Волк.

Григорий перегнулся вниз.

—Эй, просыпайтесь! Пищали к бою приготовьте на всякий случай.

— Нет, — первый парень пересчитал людей, медленно поднимающихся по обрывистому склону Туры, — сие наши. Только, — он нахмурился, — не хватает у них кого-то.

В горнице жарко натопили. Ермак Тимофеевич, зевая, развернул карту.

—До коего места вы дошли-то?

— Сюда, — показал кто—то из отряда, — ино остяки говорят, что далее на север и не живет никто. По Тоболу мы дошли до Иртыша, а оттуда до огромной реки, остяки ее Ас называют. Там и зазимовали, — Ермак погладил бороду.

—Что Обдорский край есть, мы давно знаем. Земли его с Югорией во время оно Новгороду Великому дань платили, а опосля того царям московским. Вот откуда река течет, что Обью именуется. Сие вести хорошие, спасибо вам, а с Волком чего стало? – Ермак помрачнел.

— Как буран начался, дак он вперед пошел дорогу разведать, — ответил один из юношей, — и не вернулся. Мы его пять дней ждали, все вокруг обыскали, однако никого не нашли.

— Замерз, должно, и снегом занесло. Вечная ему память, — разлив водки, Ерман поставил на стол горшок с икрой.

—Отдыхайте тогда. Недели через две Тура вскрываться начнет. Пока дороги не просохнут, далеко никуда не пойдем далеко, только охотиться будем.

Над крепостцей разносился мерный звук била. Григорий догнал Ермака Тимофеевича у самой церквушки.

—Атаман, правда сие об Волке?

— Правда, — Ермак перекрестился на деревянный купол.

—Ты его друг был самолучший, дак поезжай в стойбище,к Василисе. Бедная девка для приданого все сшила, а здесь такое дело.

— Упокой его Господь, — отозвался Григорий, — бесстрашный человек был Михайло Данилович, и погиб с честью.

Григорий шел вниз по замерзшей Туре, останавливаясь, чтобы поправить подбитые оленьей шкурой лыжи.

—А ежели откажет она, — испугался парень, — куда мне с Волком равняться? Он и красавец был, и смелый, и язык хорошо у него был подвешен. А я что? — разозлившись, он в сердцах сплюнул в снег.

—Дом у меня крепкий, мастер я каких поискать, чего я ною-то? Василису я более жизни люблю, однако вернись Волк, я бы и слова о сем не сказал. Другу дорогу переходить невместно. Ежели я сейчас промолчу, дак потом корить себя до конца дней буду.

Он нащупал в кармане мешочки с порохом для отца Василисы. Над лесом поднимались дымки. Григорий выбрался на берег.

—С плохими новостями я пришел, Ньохес, — признался Григорий, когда они выпили. Младшие дети спали за оленьим пологом чума, а Василиса с матерью еще не вернулись с рыбалки.

— Что такое? – темные глаза остяка прищурились.

— Волк погиб, — Григорий налил себе еще для храбрости, — в буране пропал, даже тело не нашли.

— Упокой его Господь, — неуверенно проговорил Ньохес. Григорий заметил деревянный крест на его шее. Остяк поймал его взгляд.

—Говорил я Волку покойному, что дочка покрестится и мы за ней. Николаем меня теперь зовут.

— Надо выпить за сие, — решительно сказал Григорий. Парень улыбнулся.

—Хороший у нас батюшка Никифор. Насильно крестить дело последнее.

— Я что хотел сказать, Николай, — вздохнул парень после недолгого молчания, — дом у меня хороший, мастер я на все руки. Я кузнец, дак Ермак Тимофеевич меня с отрядами не посылает.

Остяк испытующе посмотрел на Григория. Тот покраснел.

—С Волком мне не равняться, не красавец я.

Мужчина потрепал юношу по плечу.

—Охотник ты меткий?

— Птицу в полете снимаю, — ответил Григорий.

—Никакой нужды она со мной не узнает. Думал я, что куда мне? Поставь меня рядом с Волком, дак понятно, на кого посмотрят.

— Пей еще, — велел Ньохес, — она вернется и все ей скажи. Пусть решает, но мне ты по душе, Григорий.

Они стояли на берегу реки, всматриваясь в снежную равнину. Выглянуло солнце, девушка отодвинула капюшон парки. Мягкие, цвета сажи волосы рассыпались по плечам. Юноша вдохнул свежий, едва слышный запах.

—Будто в лесу идешь, — понял он.

Василиса все глядела куда-то вдаль. На черных ресницах блеснула слеза, маленькая, будто капель. Девушка перебирала бусины простого ожерелья из высушенных ягод. Между ними на снурке висел крестик.

— Спасибо, Григорий Никитич, что сказали мне. Храни господь душу его, — слеза оторвалась от ресниц, покатилась по гладкой щеке.

— Василиса Николаевна, — отчаянно сказал Гриша, — Василиса Николаевна, я жизнь за вас отдам, коли нужда такая придет. Никогда я вас не обижу, и ежели вы на меня хоть посмотрите, мне ничего и не надо более, — девушка нашла его большую руку.

—Хорошо, — она все смотрела на реку. Григорий почувствовал, как она придвигается к нему.

Он робко обнял Василису за плечи, не смея поверить своему счастью. Девушка мимолетно улыбулась — словно единый луч света сверкнул во мгле северной ночи. Солнце выглянуло из-за туч, лед на Туре заиграл золотом.

—Скоро весна, — нежно сказала Василиса, — скоро тепло.

— Да, — прошептал Григорий, целуя ее тонкие пальцы, — да, милая моя.

Ему снилась Марфа. Ермак видел ее всегда в той избе в Чердыни, где она, сидя на лавке, кормила Федосью. Дитя смотрело на него раскосыми глазами. Атаман еще во сне вздохнул.

—Виноват я. Надо было грамотцу послать Марфе Федоровне, что нет у нее дочки более.

Он полежал, закинув руки за голову, ощущая тепло избы.

—А с кем посылать? Никто за Большой Камень и не ходил с тех пор из наших. Сначала ждал я, что объявится, а теперь второй год идет. Сгинула девка, молодая, красивая, и дитя в могилу унесла.

Атаман глотнул воды. Хороша она была, из Туры взятая – чистая, сладкая. Ермак отпил еще.

—Летом, — приговорил он, ставя оловянную кружку на стол, — летом и спосылаю грамотцу Марфе.

В дверь заколотили. В щели промеж ставен зачал подниматься тусклый рассвет.

— Что еще? – Ермак впустил в избу Григория.

— Рать по Туре вверх идет, — сказал юноша замерзшими губами, — кажись, остяки восстали.

Ермак хмыкнул, проверяя ручницу.

—Ежели правда сие, дак не повенчаешься ты сегодня, Григорий Никитич. Василиса в крепостце?

— Вчера на закате приехали всей семьей, — ответил парень. —У меня в избе живут.

— Посмотрим, что там за рать, — накинув тулуп, Ермак пошел к дозорной вышке. Черные точки усеивали лед.

—Сотни три, не меньше, — присвистнул Ермак. Атман велел:

—Пищали к бою! И будите всех, быстро!

Дозорные спускались с вышки, проваливаясь в рыхлый, волглый снег. Ермак покрутил головой.

— Пасху справили, и не ранняя она была, а все равно снег не тает. Но весной пахнет.

Он велел оставшимся дружинникам:

—Без команды никому не стрелять. Может, и миром разойдемся.

— Миром, — недоверчиво пробурчал кто-то, но спорить с Ермаком не решился. От остяцкой рати отделилась маленькая фигурка. Воин быстро пошел к воротам крепости.

— Сейчас как лук вытащит, — сочно выругался один из дружинников.

— Тихо! – одернул его атаман. Человек в малице, остановившись под обрывом, замахав над головой руками, что-то закричал. Ермак прислушался:

—Что за... — он чуть было не выругался. —Ворота откройте!

— Атаман! – попытались его остановить.

— Откройте, я сказал! – скользя по крутому берегу Туры, Ермак сбежал на лед.

Зеленые глаза играли светом восходящего солнца, смуглые щеки раскраснелись. Атаман даже опешил. Федосья бросилась к нему на шею.

—Ермак Тимофеевич! Мы с миром пришли, с миром!.

—Ты жива, значит, — атаман помрачнел. —Иван Иванович преставился, Федосеюшка. Ты уж прости меня, что невеселую весть принес тебе.

Высокие скулы застыли. Федосья, не глядя на атамана, проговорила:

—Видела я все, Ермак Тимофеевич. Они мне руки связали и на глазах моих все делали. Я перед ними на коленях стояла и молила – убейте его, а они только смеялись, — девушка перекрестилась.

—Вечная ему память.

— А с дитем твоим что? – осторожно спросил Ермак.

— Не жил мой Ванечка, — губы Федосьи дернулись. Атаман обнял девушку.

—Не плачь, родная, на все воля Божия.

— Спасибо, Ермак Тимофеевич, — Федосья встряхнула темными, убранными под капюшон парки, косами.

—Отец мой здесь. Он под руку царскую отдает тех остяков, что к северу и востоку живут. Он сам тако же в верности хочет поклясться.

— Атаман, — раздался сзади низкий красивый голос.

—Сразу видно, что Федосья дочка ему, — Ермак разглядывал Тайбохтоя, — силен он хоша как и у меня седина в голове. Наверное, на пятый десяток пошел, — поклонившись вождю, атаман радушно сказал:

—Ежели так, князь, то милости прошу нашего хлеба-соли отведать. Гостями нашими будете.

Крепость преобразилась. На узких улочках под стенами горели костры, на льду реки остяки разбили временный лагерь. Кто-то из дружинников, стоя на вышке, с сожалением сказал:

—Эх, чтобы им с семьями приехать, с дочками! Так бы все и переженились.

— Не боись, — крикнули снизу, — они теперь ясак привозить будут, дак и познакомимся.

—Ты, Федосья, — Ермак поставил на стол заедки, — за толмача будешь. Батюшка твой по-русски говорит немного, однако же еще не поймем чего. Дело великое делаем, в подданные царя их принимаем.

Вглядевшись в карту, расстеленную перед ним Ермаком, Тайбохтой медленно, но правильно сказал:

—Карта хорошая у тебя, атаман, но здесь, — он показал на север, — еще земля есть, где люди живут с оленями. И здесь, — палец прочертил линию на северо-восток, — горы есть, озеро большое. Дальше, — Тайбохтой показал, — там царство льдов, где дух смерти обитает.

— Был ты там? – Ермак налил вождю водки. Тот отодвинул стакан.

—Пусть русские пьют, нам нельзя, остяки не привыкли. Я, атаман, — Тайбохтой улыбнулся, — много где был. Жизнь долгая, земля большая, олени резвые, чего и не поездить. Смотри, — он угольком набросал на деревянном столе грубую карту.

— Понял, — Ермак вгляделся в рисунок. —Хорошо ты сие делаешь, князь.

— Мать ее научила, — Тайбохтой кивнул на Федосью, — Локкой я ее звал, лисой по-нашему. Русская была, из-за Камня Большого.

— Знаю я ее, — Ермак почувствовал, что краснеет.

— Вот оно как, — Тайбохтой отрезал себе большой кусок мороженой рыбы.

Договор, написанный Ермаком и Тайбохтоем, читали на берегу Туры, в открытых воротах крепости. Батюшка Никифор вынес на стол икону Спаса Нерукотворного. Атаман поцеловал образ.

— В сем даю нерушимое слово атамана дружины сибирской, — громко сказал Ермак, — что вы насельники земли нашей, под защитой царей московских. Никто не смеет вас принудить, али обидеть. Ежели нападет кто на вас, дак мы вас защитим, коли же войной царь пойдет, дак вы в войско его встанете. Кто хочет веру православную принять, дак приходите, двери наши для вас всегда открыты. Кто при своих богах родовых хочет остаться, то дело его, неволить не будем.

Федосья сказала то же самое на остяцком языке. Воины Тайбохтоя закричали что-то одобрительное. Кивнув дочери, вождь заговорил.

— В сем нерушимое мое слово, — волнуясь начала Федосья, — что мы по доброй воле и с открытым сердцем вступаем под руку русского царя, даем ему шерть, тако же присягу в нашей преданности и обещаемся платить ясак два раза в год. Коли царь воевать пойдет, дак обязуемся воинов дать хороших, сколь есть силы у нас.

Достав из-за плеча лук, Тайбохтой сбил птицу, парившую над крепостью. Ножом взрезав ее грудь, он достал сердце.

—И в сем клянемся этой жертвой.

Дружинники Ермака дали залп из пищалей. Остяцкие воины осыпали снег на склонах Туры стрелами.

Ермак хлопнул Тайбохтоя по плечу.

—Теперь и погулять можно!

Григорий смущенно зашептал что-то на ухо атаману.

— Сам и пригласи его, — удивился Ермак, — что стесняешься. Сие нашей страны люди, такие, как мы. На одной земле живем, одними семьями, — парень повертел шапку.

—Ваша милость, вы гость наш и человек знатный, дак, может, на венчании моем побудете? — вождь кивнул.

—Слышали мы на Тоболе, с оленями вести быстро бегут. Тебя как зовут-то?

— Григорий, — юноша зарделся.

— Иди сюда, Ньохес, — Тайбохтой поманил остяка, — хорошего зятя выбрал, молодец. Дочь у тебя славная, — вождь потянул из кармана кучку аметистов, — пусть носит.

—Вас как величают? – спросила Васхэ на остяцком.

—Ланки, — Федосья украсила распущенные волосы девушки венком из кедровых ветвей. —Белка, то есть, а по-русски Федосья Петровна.

— Аметисты мужу отдашь. Он мастеровой, пусть ожерелье тебе сделает, — одернув подол сшитого из тонкой оленьей кожи, украшенного бисером сарафана, девушка кивнула матери Васхэ.

—Пора под венец вашу дочку вести.

Взяв нежную руку Василисы, слушая голос батюшки Никифора, Григорий закрыл глаза:

—Господи, за что счастье мне такое? На земле своей в жены любимую брать, чтобы дети наши здесь росли, чтобы шли дальше вперед нас, чтобы жили все в мире и спокойствии, — девушка ласково погладила его ладонь.

— Возвеличися, жених, якоже Авраам, и благословися, якоже Исаак, и умножися, якоже Иаков, ходи в мире и делай в правде заповеди Божия, — произнес батюшка.

— И ты, невесто, возвеличися, якоже Сарра, и возвеселися, якоже Ревекка, и умножися, якоже Рахиль, веселящися о своем муже, хранящи пределы закона, занe тако благоволи Бог.

Василиса приложилась к скромному образу Богородицы. Священник улыбнулся.

—Вы есть муж и жена венчанные перед Богом и людьми, дак можете поцеловать друг друга.

Вдохнув свежий запах хвои, Григорий коснулся ее губ, прохладных, как весенний ветер.

Лошадь, таща соху, медленно брела по вскопанному полю.

— Хорошо, что мы семена привезли, — сказал дружинник, что, сидя в воротах крепости, приводил в порядок оружие.

—Рожь должна взойти. Прошлым годом лето было жаркое. Хоша хлеба поедим, а то соскучился уже.

— Григорий Никитич, — кивнул второй парень, — мельницу ветряную ладит. Как закончит он, дак надо по Туре подняться, камни для жерновов поискать.

—Я повенчаюсь опосля Покрова, Груню свою научу тесто творить, — парень потянулся, — глаза закрываю и вижу, что каравай на столе стоит.

— Атаман вернется и новые стены зачнем ладить, — озабоченно сказал первый, — строиться все стали, тесно уже.

— С Волка избой что делать? — угрюмо спросил его приятель. —На бревна ее, может, раскатать? Она место занимает, и хорошее. Он одним из первых дом себе срубил.

— Челн на Туре! – раздался крик с вышки.

— Ясак, что ли, привезли? – хмыкнул кто-то из парней.

—Рано вроде, по осени только должны, а сейчас Юрьев день еще не пришел. Овец бы с юга пригнать, все скотина. Бабы прясть бы смогли, а то пока мы лен еще посеем.

Высокий парень, вытащив челн на каменистый берег, поднялся по обрыву.

— Господи Иисусе Христе, — проговорил непослушными губами дружинник. —Неужто он?

— Ты ж в буране замерз, — второй дружинник поднялся.

Голубые глаза усмехнулись. Огладив белокурую бороду, парень присвистнул.

—Чтобы Михайло Волк преставился, поболе бурана надо.

На плече его висела невиданная, серая с темными пятнами шкура. Волк спросил:

—Василиса моя как? Небось, все глаза выплакала, голубка? В стойбище она, с отцом?

— Ты это, — замялся один из дружинников, — к Григорию сходи. К Григорию Никитичу то есть. Он знает.

— Занемогла, что ли, — мужчина перекрестился, — Господи спаси и помилуй.

Он быстрым шагом пошел в крепостцу, юноши переглянулись.

—Атамана, как на грех, нет, и батюшка уехал к остякам, — вздохнул дружинник.

—Не дай Господь, еще кровь прольется, Волк мужик хоша и спокойный, но бьет без промаха.

— Тако же и Григорий Никитич, — отозвался его приятель.

—Смотри, — Григорий чертил угольком на столе, — сие получится мельница, счастье мое.

Василиса, с дымящимся горшком, взглянула через его плечо.

—От ветра будет крутиться? — восхищенно спросила девушка.

— От него — Гриша отложил уголек, — а сие утки, что с утра я принес? – смешливо спросил он. —Теперь каждый день на рассвете стану подниматься, коли так вкусно.

— На рассвете не надо, — девушка улыбнулась. Григорий бросил на нее один взгляд.

—Иди сюда, счастье.

Василиса устроилась у него на коленях и Григорий поцеловал ее смуглую, теплую щеку.

—Сама гнала меня сегодня, проснулась ни свет ни заря. Отец, мол, ждет, охотиться уговорились. Думаешь, я бы оттуда встал? – он кивнул на широкую лавку.

— Никогда в жизни, милая. Рот открывай, — он зачерпнул ложкой из горшка. Василиса смутилась.

—Да я бы потом, опосля тебя.

— Еще чего, — он и сам попробовал. Утки, тушеные в печи с диким луком и черемшой, были хороши. Григорий посетовал:

—Сейчас бы водки стаканчик, а потом ставни закрыть, Василису на лавку отнести, и пусть все хоть огнем гори. Нет, — мужчина вздохнул, — надо на кузницу, а потом бревна для мельницы тесать. Ничего, вечером.

— Я приберусь и пойду рыбачить, — шепнула жена. —Соль есть, к вечеру рыба хорошая будет.

— Вернусь, — отозвался Григорий, — и на Туре в месте тихом искупаемся. Потом рыбы твоей отведаю и еще кое-чего, — он ласково погладил жену пониже спины.

— Баню бы срубить, — девушка смела со стола кости от уток.

— И срублю, — пообещал муж, — работы дня на два, не более. На той неделе и срублю. Я как строился, особливо для нее место приготовил, — Гриша прижался щекой к ее темным, покрытым алым платочком, волосам.

—Господи, — тихо сказал он, — так бы и не отпускал тебя вовек, — Василиса, потянувшись, поцеловала его. Григорий с сожалением сказал:

—Пошел я, и так в кузнице заждались, — на пороге раздался шорох. Темные глаза Василисы расширились в страхе.

— Вот оно, значит, как, — Волк оглядел маленькую чистую горницу. Лавку прикрыли меховым одеялом, перед иконами в красном углу горела лампадка, от печи пахло сытостью и теплом.

— Михайло, — Григорий положил большую руку на плечи жены. Девушка боязливо приникла к нему.

—Ее пугать не надо, — спокойно подумал парень, — ежели что, дак выйдем за ограду, и там будь что будет.

Василиса молчала, оглядывая, стоящих друг против друга парней. Девушка прошептала:

—Сказали, что бураном тебя замело.

— Да нет, Василиса, — ехидно сказал Волк, — как видишь, жив я и здоров. Ты, я смотрю, тако же. Давно повенчались?

— Опосля Пасхи, — угрюмо ответил Григорий.

— Желаю счастья, — Волк бросил под ноги девушке богатую шкуру. Запустив руку в карман, он высыпал на выскобленные половицы горсть золотых самородков.

—Подарок, — сказал он коротко. Волк так хлопнул дверью, что Григорию показалось, будто с избы слетела крыша.

Дома было грязно и запущено. Сходив в амбары, Михайло выставил ведро водки у костра на берегу Туры.

— Атаман-то где? – он наполнил кружки.

—Поехал с вождем остяцким Тайбохтоем и дочкой его вниз по Тоболу, с тамошними насельниками знакомиться. Батюшка Никифор с ними тоже отправился, ино есть люди, что окреститься хотят. Мы, Волк, в дружбе теперь с остяками, клятву верности они дали, — сказал один из дружинников.

— Слушай, — другой парень выпил, — а что за шкура у тебя была? Здесь таких зверей и не видывал никто.

— Сие, — лениво ответил Волк, — ирбиз, как его местные называют, он в горах живет. Я его самолично убил. Добрался я до того места, где река Ас начинается, из двух рек, кои сливаются. Жил я на озерах чистоты такой, что дно видно, всходил на горы, что снегом круглый год покрыты.

— Все потому, — он усмехнулся, — что в ту ночь, как буран выл, пазори на небе играли. Я ученый, я знаю, коли пазори ходят, то на матку не гляди, все одно врет. Здесь небо-то тучами затянуло. Я пошел вместо полночи на полдень, отряд миновал, не заметя... — залпом выпив, Волк зачерпнул ладонью икры из миски.

— Что за дочка у вождя остяцкого? – смешливо спросил Михайло, — красивая? С венцами брачными у меня не сладилось, но равно надо руку женскую. В избе неуютно, не то, что у Гришки, — Волк хотел выругаться, но сдержалcя.

— Да знаешь ты ее, — рассмеялись дружинники, — то Федосья Петровна, вдова атамана Кольцо.

— Жива она, значит, — Волк налил себе еще, — не чаял я.

— Тебе к ней и пристроиться бы, — посоветовал кто-то, — баба она горячая, ладная, а вдова человек мирской. Ты, Волк, времени не теряй, — мужчина тяжело молчал, глядя на костер.

— К тому же, — добавил другой парень, — она под кем только не полежала, и под Кучумом, говорят, и с остяками более года болталась. Там дорожка протоптанная, взламывать двери не надо.

Раздался хохот и парень взвыл от боли. Волк поморщился, подув на разбитые костяшки кулака. Он наклонился к дружиннику, что выплевывал на берег кровь.

—Ежели ты хоша что дурное еще про Федосью Петровну скажешь, я тебе язык рукой своей вырву и съесть заставлю, понял? — парень испуганно кивнул.

— Вот и славно, — Волк поднялся, — тако же и со всеми остальными будет, — он молча пошел в крепостцу.

Челн медленно плыл вверх по течению Туры. Ермак Тимофеевич и батюшка Никифор сидели на веслах, Федосья ловко рулила. Низкие берега покрывала зеленеющая трава.

— Коров бы сюда привести, — заметила девушка, — или хоша коз, Ермак Тимофеевич. После Покрова сколько дружинников венчается, а у них детки народятся вскорости, — атаман покрутил головой.

—То ж, Федосья, надо чрез Большой Камень стадо гнать, дело долгое.

—И погнали бы, — сердито сказала девушка, — а то как мы здесь жить собираемся? Хорошо, семена еще привезли. Овец надо тако же.

—Григорий Никитич обещал ткацкий стан сладить. Пока из крапивы ткать можно, коли льна не посадили, — батюшка Никифор ласково посмотрел на Федосью.

—Вы бы, Федосья Петровна, окромя стана ткацкого мне с детками помогли бы. Вы и читать, и писать умеете, и на остяцком языке говорите. Я бы взрослых учил, а вы ребятишек.

— И помогу, — девушка поправила тонкой оленьей кожи платочек.

—Лето жаркое выдалось, — довольно добавила она, — сейчас дождей бы парочку, и рожь хорошо взойдет. Озимых здесь не посадишь, холодно, а яровые прижились. К осени с хлебом будем.

— Хорошо ты правишь, — улыбнулся Ермак, — батюшка научил?

— Мы по реке Ас спускались, там течение быстрее, да и глубже она, — девушка вздохнула.

—Жаль, что батюшка на Тоболе не остался, на восход пошел, однако он на одном месте долго сидеть не может.

Поднимаясь к воротам крепостцы, Ермак хмуро сказал Федосье:

—Я десятков пять дружинников возьму и по Иртышу вниз сплаваю, к устью Вагая. Отец твой сказал, что там Кучума видели. Вернусь, и опосля Успения на Москву двинемся.

— Ермак Тимофеевич! – возмущенно отозвалась девушка, — говорили об сем уже и знаете вы, что не поеду я. Нравится мне здесь.

Полюбовавшись широкой, зеленоватой Турой, Федосья твердо добавила:

—Нравится.

— Послушай, — мягко сказал Ермак, — я уйду сейчас, да и зимой меня здесь не будет. Зимой самая война у нас. Ты при батюшке Никифоре живешь, однако парни вокруг все молодые, горячие. Ты вдовеешь, а тебе только восемнадцать сравнялось. Так и батюшка твой велел, говорили мы с ним.