Вельяминовы. Начало пути. Том второй

—Баба не молода, однако ноги хороши. Да и лицом пригожа, сгодится.

— Ты, говорят, вдовеешь, Федосья Петровна? — он прошагал грязными сапогами по влажному полу. Опустившись на лавку, Чулков недовольно добавил:

—Подтирай, что встала.

— Сами наследили, сами и подотрете, — Федосья бросила ему тряпку, — и я не вдовею, у меня муж есть.

— Это пока еще, — заметил Яков, — ибо все в руке Божьей, как Писание нас учит. Будь ты грамотна, дак почитала бы.

— Да уж читала, — Федосья убрала в сундук высохшие на морозе, аккуратно сложенные холсты.

— Ишь какая, — протянул Яков, — чего ж ты гостя не привечаешь? Не по-людски сие, Федосья Петровна, не по-христиански.

— Невместно мне, коль мужа в крепостце нет, — пожала плечами девушка, — вернется Михайло Данилович и милости просим за наш стол. Ранее никак. Не обессудьте, Яков Иванович, иначе языками болтать зачнут.

—Федосья Петровна, — отмахнулся Чулков, — про твою жизнь сладкую в Кучумовой юрте вся Сибирь знает. Пущай болтают, тебе не впервой, — Яков протянул ей простенькое колечко.

— Подарение тебе, — юноша выпятил губу, — я, как и муж твой, срамных девок люблю, мы с ним задружимся.

Изба огласилась хлестким звуком пощечины. Чулков схватился за покрасневшую щеку. Федосья бросила на пол кольцо.

—Покажу вам кое-что.

Тяжелая крышка деревянного ларя приподнялась. Федосья окунула руки в блистающую гору драгоценных камней и золотых слитков.

—Сие муж мой с Большого Камня, да с южных гор принес. Убирайтесь из моей избы подобру-поздорову, Яков Иванович, — парень схватил ее за руку и Федосья побледнела.

— Я наместник воеводы сибирского в Тюмени, поняла? – свистящим шепотом сказал Чулков.

—Сама знаешь, что Кучум жив еще. Я скажу, что он тебя сюда послал, дабы ты ворота крепостцы его отрядам открыла. Кому мой брат поверит — мне или тебе, что в наложницах у хана отиралась? Данило Иванович и тебе голову отрубит, и мужу твоему. Не ломайся! — Чулков вывернул ей руку.

— Пусти, — Федосья медленно расстегнула сарафан.

— Так бы сразу, — довольно сказал Чулков, подталкивая ее к лавке. Яков Иванович, замерев, посмотрел вниз.

— Руки убери, — спокойно сказала Федосья, надавив ножом посильнее, — у меня полы чистые. Ты мне и так наследил, неохота кровь твою с них смывать.

Юноша отступил, еще чувствуя смертельный холод клинка внизу живота. Федосья, принюхавшись, рассмеялась:

—Ты штаны промочил, смельчак. Иди отсюда, а то другое с тобой приключится, дак не отстираешь их потом.

Взглянул в ее морской зелени, раскосые глаза, выматерившись, Яков хлопнул дверью. Федосья

только сейчас ощутила боль в пальцах, крепко сжимавших рукоятку ножа. Руки еще дрожали.

—Пошел он к черту, — Федосья принялась вытирать грязные следы от сапог.

—Поднимай, — крикнул сверху Волк. Бревно, поддерживаемое веревками, поплыло вверх.

— Давай, Василий, — кивнул Михайло напарнику, — мы с вышкой возимся с той недели, надо пищали ставить, — он посмотрел вокруг.

—Красиво здесь, — признал Волк, — почти как у нас в Тюмени, — Василий обтесывал бревно.

— Все равно, — вздохнул юноша, — домой хочется. Ты на Троицу повенчался, а я после Покрова. Три месяца с Аграфеной всего и прожил, и теперь до весны ее не увижу, — Волк взялся за топор.

— Такая в Сибири, судьба у нас, Василий. Сию крепостцу возведем, потом далее на восток отправимся, а хозяйки ждать будут. Может случиться, что и не вернется кто. К сему тоже надо готовым быть, — напарник только с тоской посмотрел в сторону Тюмени.

В трапезной вкусно пахло щами.

— Квашеной капусты с полсотни бочек привезли, — Данило Иванович взялся за ложку, — до весны хватит, а там свои огороды заведем. Земля хорошая здесь?

— Рожь сам-шест взошла, — Волк хлебал из общего горшка, — однако то лето жаркое было, и дожди как по заказу лили, не много и не мало. Посмотрим, что с погодой случится. Остяки говорят, что здесь и опосля Троицы заморозки бывают.

— У тюменских, что здесь остались, получается, двое женатых всего? Ты Михайло, да ты Василий, остальные холостыми гуляют? — усмехнулся воевода.

— Сейчас остяков пойди найди, — присвистнул Василий, — Груни моей семья откочевала на север. Мы по весне встречаемся, да по осени, когда они ясак привозят, а кто возле крепостцы живет, дак у тех дети малые, невест долго ждать придется.

— Вот оно как, — задумчиво сказал воевода, принимая ломоть хлеба с пареной рыбой.

—А что, — вдруг спросил Данила Иванович, — здесь рек много, плавать все умеют в дружине?

— Учил я их, — кисло сказал Волк, — летом тем. Не даются. Василий ярославский. Казалось бы, Волга под боком, а воды все равно боится.

— Зато Михайло Данилович у нас плавает так, что любому завидно, и ныряет на две сажени, — подтолкнул его младший парень.

— Откуда ты научился-то, Волк? – поинтересовался воевода.

—Слушайте, — Волк откусил белыми зубами большой ломоть хлеба.

—Батюшке моему голову отрубили, как мне семь лет было, а матушка померла, когда мне двенадцать исполнилось. Матушка моя, Авдотья Михайловна, знатная воровка была, тако же и меня с малолетства на рынки брала. Как батюшку казнили, она честной вдовицей осталась, никого до себя не допустила. Окромя краж она по кабакам с торговцами знакомилась. Матушка красивая была, — Волк нежно улыбнулся, — высокая, статная, косы белокурые в руку толщиной, до пояса. Спознается с кем-то, у кого киса тугая, и зовет к себе на чарочку, а там дорога известная. Обухом по голове и в реку.

— Что ж, — воевода закашлялся, — это она их обухом по голове, али кто?

— Я, — спокойно ответил Волк, подняв голубые глаза. Откинув со лба кудри, он вздохнул.

—Пила матушка, врать не буду. Пьяной в сугробе замерзла. Остался я один, взрослый парень уже был. Дружок мой пришел, Сенька Косой, ему потом в драке на Яузе голову проломили. Косой со стругов купеческих воровал по ночам. Подплывет, взберется на палубу и давай все подчистую выносить. Вася говорит, что я хорошо плаваю, дак вы Сеньки не видели. Он под водой столько мог продержаться, что и мне такое не под силу. Стал я с ним в доле работать, а зимой кошельки резал. Потом разбоем я занялся, батюшкиной дорогой пошел, упокой Господи его душу, — Волк перекрестился.

—Вот и поели, молитву читают.

— Да, — только и сказал Чулков, внимательно глядя на Волка, — тебе, Михайло Данилович, пальца в рот не клади.

—Я коренной вор московский, Данило Иванович, — легко улыбнулся парень, — батюшка говорил, что со времен государя Ивана Калиты семья наша сим промыслом славна. Нет, не клади, — наклонив голову, Волк зашептал молитву.

На потолке воеводской избы еще висели капли смолы. Данило Иванович вытянулся на лавке, закинув руки за голову.

—Пока здесь чисто, — он оглядел горницу, — но все равно, без бабы долго не проживешь. С девкой заводиться не хочется, да еще дождись сих остяков. Господь один знает, где их носит. До Пасхи все грязью зарастет. Борис Федорович Годунов, отправляя нас, строго наказывал, дабы мы никого не насильничали, мирно жили.

—Вот и будем мирно, — он усмехнулся, — а Марья моя, как приедет, ежели скажет что, дак плети отведает. Впрочем, она молчать будет, привычная, — воевода недовольно поворочался под богатым меховым одеялом.

—Нет, надо подхозяйку завести, — решил он, — Волка трогать не буду, ему человека убить, что сбитня выпить. Василий самое то. Он хвалился, что жена у него семнадцати лет, и красивая. До отъезда гонца все обделаю, как надо — помолившись своему святому заступнику, пророку Даниилу, воевода спокойно заснул.

—И ты прямо нож достала? – узкие глаза Василисы, казалось, распахнулись во все лицо.

— Ты только не говори никому, — Федосья поджала губы, покачивая колыбель Никитки, — высыпаетесь-то вы с ним? — Василиса перегрызла крепкими зубами нитку.

—Григорий Никитич так спит, что из пищали пали над ухом, не поднимется, а я днем ложусь. Никитка сонный такой, завалимся с ним на лавку, только к ужину и встаем.

— Правильно, — Федосья зевнула, — я что-то тоже без Волка сплю плохо, скорей бы вернулся.

— Ты ему скажешь про брата воеводы? — Василиса испытующе посмотрела на подругу.

— Да зачем? – Федосья пожала плечами.

—Волк хоша на вид и спокойный, а человека ему убить легче легкого. Сие наместник, не хочу я, чтобы муж мой на плаху ложился. Яков теперь меня за версту обходит, испугался, видно, — девушка усмехнулась.

— Федосья, — после долгого молчания начала Василиса, — а правду говорят про тебя и Кучума, что мол... – она, смешавшись, не закончила.

— Правду, — спокойно ответила Федосья, — и про визиря Карачу тако же. Еще один человек был в степях, но с ним все по-другому случилось, — вспомнив Кутугая, она почувствовала щемящую боль в сердце.

— И Волк знает? – ахнула Василиса.

— Конечно, — Федосья поцеловала подругу в щеку, — я б с ним не повенчалась, сего не рассказав.

— Смелая ты, — вздохнула Василиса, — я б не смогла так, умерла бы от стыда.

— От сего из баб не помирал никто еще, — ответила Федосья, — встанешь и дальше идешь. Сие бабе не позор, коли ее силой берут, али вынуждают. Позор с мужиком не по любви ложиться, а ради золота, али почестей.

— Бывают разве бабы такие? — удивилась Василиса.

— Разные люди на свете есть, — кисло ответила Федосья, — сходи к избе воеводской, посмотри, как там некоторые задом перед москвичами крутят, дак и поймешь, — Никитка заплакал, жадно открывая рот.

— Сейчас матушка грудь даст, — Федосья нежно вынула крестника из колыбели, — ты у нас большой парень, тебе молока много надо, — Василиса прижалась щекой к руке подруги.

—Хорошо, что мы с тобой спознались,ты мне как сестра теперь.

— Да и ты мне, — Федосья шепнула Василисе: — И счастливая же ты, подруженька.

—Дак ты тоже, — удивленно сказала девушка.

—Буду еще более, — загадочно ответила Федосья.

Выйдя из ворот Тобольского острога, Данило Иванович поежился. Свистела пурга, над заснеженным холмом простиралось мрачное небо.

—Как погода поменялась-то, — хмыкнул воевода, — за две сажени не видно ничего. Однако гонец из местных будет, дорогу знает, не собьется.

Возводимые из толстых бревен стены крепостцы пустовали, дружина вечеряла. Воевода взглянул на скованный льдом Тобол.

— Туда он пошел, — вспомнил Чулков, — утром он говорил, что под холмом мы рыбу всю распугали, надо дальше прорубь делать, — воевода спустился, скользя, по склону. Его богатая шуба скрылась в злом вихре снега.

Рядом с Василием валялась гора заледеневшей рыбы. Парень вздохнул:

— Будь со мной Груня, она бы все уложила на нарты, и оглянуться бы не успели. Я еще Бог знает, сколь провожусь, а потом в крепостцу их тащить. Посижу еще немножко, клюет хорошо, — он обернулся к заброшенному удилищу.

Парня кто-то сильно толкнул в спину. Нелепо взмахнув руками, Василий полетел в ледяную воду. Дыхание сразу перехватило. Замолотив ногами, парень попытался добраться до края проруби.

—Ухвачусь, вылезу, и добегу до ворот, — задыхался он, — там печка, водкой разотрут, все хорошо будет.

Толстый стеганый армяк, пропитавшись водой, тянул его в черную пропасть. Уцепившись онемевшими пальцами за край проруби, Вася охнул. На его руку опустился сафьяновый сапог на меху. Лицо воеводы тонуло в пурге. Чулков оттолкнул юношу на середину воды.

—Пущай кричит. Ветер так завывает, что ничего не слышно.

Он подождал, пока посиневшие губы не прекратят хватать воздух. Тело закачалось на воде, Чулков пошел прочь. Его следы заметал снег. Труп медленно вертелся под ветром. Широко открытые, мертвые глаза подернулись коркой льда.

—Не спасти его никак было? – Чулков озабоченно посмотрел на застывшее тело утопленника, лежавшее на половицах пустого амбара.

—Вечная память рабу божьему Василию, — он перекрестился.

— Да как спасти, — ответил кто-то из дружинников, — когда спохватились, что он не вернулся, почти полночь была, — воевода распорядился:

—Отныне никто один на охоту, али рыбалку не ходит, а только с товарищем, чтобы такого не случилось более.

— Батюшку, наверное, привезти надо, — спросили у Чулкова, — из Тюмени.

— У батюшки дел много, сами похороним, — отозвался воевода, — однако вдову его привезите, пусть мужа в последний путь проводит. И того кузнеца, как его…

— Григория Никитича, — спокойно сказал Волк, рассматривая руки умершего.

— Да, именно. Его тоже, кузницу надо ставить. За работу, — подогнал Данило Иванович дружину, — вдова приедет, дак похоронами и займемся.

— Выбраться он хотел, вона следы на пальцах, — указал Волк, — умел бы плавать, не потонул бы.

— Да, — ответил Данило Иванович. Взглянув в голубые, внимательные глаза Михайлы, воевода вышел из амбара.

—Даже и блинов не сделаешь, — Федосья вытащила из печи противень с пирогами, — эти еще кое-как удаются, а для блинов масло нужно. Где ж его без коров взять? А что за Масленица без блинов?

— Икры зато вдосталь, — Аграфена потянулась ложкой к горшку.

— Икры здесь, хоша всю крепостцу засыпь, — Федосья оделила подружек пирогами с рыбой, — но надо, чтобы коровок нам пригнали, а то, — девушка кивнула на Никитку, — вырастет он и даже молочка не похлебает.

— Оленьего молока можно, — Василиса попробовала пирог, — а что ты туда кладешь, они у тебя вкусные такие? — удивилась девушка.

— Летом я медвежий лук собрала, — объяснила Федосья, — и заквасила его. В амбаре цельный бочонок стоит. Если с обозом еще семян привезли, по весне можно огороды закладывать.

— Что сие — огород? — спросила Аграфена.

— В нем капусту сажают, лук, чеснок — Федосья загибала пальцы, — огурцы тако же. Огурцы солить можно, капусту квасить. Без огорода в Пост Великий опять на одном хлебе сидеть будем.

— У нас кроме ягод и лука медвежьего и не растет ничего, — грустно сказала Аграфена, — я хлеб только здесь попробовала.

— Завтра в церковь пойду, — заметила Василиса, — может, и батюшка с матушкой приедут. Как они после родов Никитку видели, дак с тех пор и не навещали нас, кочуют.

— Хоша бы Вася скорее вернулся, — вздохнула Аграфена, — без него скучно, готовить не хочется, не для кого. Сидишь в чистой избе, и думаешь, как он там? Кто ему обедать подаст, кто одежу починит?

— Василисе хорошо, — усмехнулась Федосья, — рядом муж и сын, есть чем заняться. Ты, Груня, ежели хочешь, ко мне ходи. У батюшки не всегда время есть, а я тебя и читать, и писать обучу.

— Что травник твой? — Василиса дала дитяти грудь.

— Пишу, — отозвалась Федосья, — работы много. Травы здесь не те, что на Москве. Мне рассказали кое-что, когда я с батюшкой кочевала, но надо все попробовать, настои сварить, сие дело небыстрое.

— Как покормишь его, — кивнула Аграфена на ребенка, — пойдем на реку, посмотрим, ино чучело сегодня делать зачали заради Масленицы.

— Только приберем все сначала, — строго сказала Федосья, — а то тесто творили и все горшки выпачкали.

Яков Чулков внимательно посмотрел на Григория Никитича.

— В Тобольской крепостце тебя ждут, кузнец. Им все поставить надо, людей обучить. Здесь есть, кому заменить тебя?

—Есть, — неохотно ответил Гриша, смотря мимо наместника в красный угол, где горела лампадка перед иконами, — не мастера еще, но на недолгое время сгодятся.

— Ты в Тобольске до Пасхи пробудешь, — зевнул Яков Иванович, — когда брат мой сюда поедет ясак принимать, дак и ты с ним вернешься.

— Не хотелось бы от семьи надолго уезжать, — вздохнул Гриша, — сыну моему и трех месяцев не исполнилось. Он опосля Крещения народился.

— Не одного же ты его оставляешь, — поднял бровь юноша, — с ним и с женой твоей ничего не случится, а весной вы увидитесь. Скажи спасибо, что ты в крепостце сидишь, с отрядами не ходишь.

Григорий Никитич было хотел ответить, но промолчал.

—Возок готов, — наместник поиграл перстнем на холеном пальце, — что брат мой приказал им привезти, погружено. Давай, собирайся, на закате поедете.

— Аграфене-то Ивановне мне сказать, — осторожно спросил Гриша, — али вы сами?

— Да я и не знал сего Василия, — отмахнулся Чулков, — а ты с ним дружил вроде. Ты и сходи к вдове-то.

— Вечером отправимся, — Гриша, поклонившись, вышел.

—Господи, — он пробирался меж высоких, в рост человеческий, сугробов к дому, — Аграфене-то Ивановне на Рождество только семнадцать было. Такая она молодая, и несчастье какое. Может, хоша она родит, дак память о Василии останется. И как сказать-то? Пущай Федосья Петровна к ней сходит, она женщина взрослая, разумная, найдет слова нужные.

— А Василисе моей как говорить, что теперь до Пасхи не увидимся? — Гриша остановился.

—Девочка моя, еще заплачет. Не дай Господь, расстроится, с молоком что случится, — он перекрестился, — Никитка улыбаться начал, смешной такой. Как я вернусь, дак он забудет меня, маленький же.

Прошептав: «Помоги Господи», Гриша постучал в ставню на дворе Федосьи Петровны.

— Григорий Никитич, — та выглянуля из сеней, — заходи, ты к пирогам. Любимые твои, с рыбой. Мы с хозяйкой твоей и Аграфеной Ивановной напекли, — он было попытался что-то сказать, но только закашлялся.

— Волк? – Федосья схватилась за дверной косяк. — Ты говори, не молчи, Гриша. Что с ним?

— С Волком все хорошо, — Гриша опустил голову. — Ты, Федосья Петровна, меня послушай.

Над Турой играл огненный закат. Обняв жену, Гриша прикоснулся губами к теплой щеке спящего сына.

— Не ехал бы ты, — Василиса тоскливо опустила голову, — как мы без тебя будем, Гриша? — она вскинула темные глаза и Григорий Никитич шепнул:

— Идите сюда.

Он распахнул полушубок и жена нырнула ему в руки. Она была такая маленькая, что Гриша легко накрыл ее и Никитку полами. Взяв его жесткую ладонь, Василиса потерлась об нее носом.

—Уточка моя, — нежно сказал ей муж, — себя береги и Никитку тако же, — девушка кивнула, не в силах оторваться от его надежной руки.

— Григорий Никитич, — озабоченно сказала Федосья, — я Груне настоя дала, как отревелась она. Сейчас она спать будет, а потом ты не бросай ее, поговори с ней. Я знаю, каково вдовой остаться, — она помолчала:

—В крепостце нечего ей болтаться, пусть похоронит Василия и назад. Мы присмотрим за ней. С Богом, — перекрестив возок, Федосья прижала к себе Василису.

—Носом не хлюпай. Мы теперь вдовы соломенные. Мужиков ждать будем, так весна и придет.

— Смотри-ка, — Василиса прищурилась вслед удаляющемуся возку, — на нартах кто-то сюда едет. Мужские вроде. Олени холеные, видно, что любит он их.

Вглядевшись в снежную равнину, ахнув: «Батюшка!», Федосья бросилась по сугробам навстречу отцу.

—Маловато сего до весны будет, — Тайбохтой недовольно оглядел лабаз. Стены увешали битой, мороженой птицей, посредине алела разрубленная туша оленя. Федосья возразила:

—Батюшка, сейчас Пост Великий пойдет, мяса нельзя, а рыбачить можно, проживем.