Вельяминовы. Начало пути. Том второй

— Он у меня в каюте, — буркнул Ворон, чувствуя, как пылают у него щеки.

— Капитан! – раздался из-за стола матросов потрясенный голос Джейсона.

— Тебе, старина, вроде пальцы оторвало, а не глаза повредило. Все давно все поняли, один ты ничего не увидел, — сказал кто-то. Ворон услышал хохот.

— Жаль, — Мэйхью разломал галету, — Эдуардо способный юноша. Передайте ему, чтобы не бросал медицину. То есть ей, — хирург улыбнулся.

— Мерзавцы, — сочно сказал Ворон, отправляясь стоять вахту.

Пришвартовав шлюпку, Ворон подал руку Эстер. Она указала на барк, покачивающийся на волнах.

—Этот корабль мне знаком.

— На нем ты добиралась до Панамы, — кивнул Ворон, — я его держу для случаев, когда надо быстро управиться. Он совсем новый.

—Его построили в Дептфорде в прошлом году, но я его еще не называл. Теперь назову, — он ласково посмотрел на женщину, — «Звезда». Такое будет ему имя.

Эстер взглянула на дом с каменной террасой.

—Здесь совсем никто не живет?

— Нет, — Ворон разгружал шлюпку, — мальчишки в школе, а я круглый год на корабле. Но все, что надо, там найдется.

— Давай, я помогу, — Эстер присвистнула, — кажется, ты решил надолго здесь обосноваться, — Ворон распрямился.

—Я привез сюда коз и свиней, рыбалка здесь хорошая, но за вином каждый раз в Порт-Рояль шлюпку гонять не будешь. За мою голову еще двадцать лет назад назначили награду, — он отобрал у девушки тяжелый ящик, — лучше не рисковать попусту, тем более сейчас.

— Ты о чем? — подозрительно спросила Эстер.

— Подумалось, — Ворон кинул ей связку ключей.

—Хозяйничай. Я закончу и рыбы тебе принесу. Мука в кладовой, воду мы берем из ручья, печь я сложил.

— Ты умеешь? — удивилась девушка.

— Я все умею, — ворчливо ответил Степан.

За ужином он налил себе вина.

—Побудем здесь пару недель, но потом я загляну в Порт-Рояль».

— Зачем? – удивилась Эстер. Ворон помолчал.

—В жизни такого вкусного хлеба не ел.

Девушка погладила его жесткую ладонь.

—Пекла и о тебе думала.

— Правильно, — одобрительно сказал Степан, — я тоже за удилищем не следил, а больше представлял себе, чем ты здесь занимаешься.

— Кухню твою отмывала, — Эстер усмехнулась, — муку просеивала, воду таскала, убиралась.

— Очень хорошо, — он оглядел чистую комнату, — а в Порт-Рояле мне надо набрать команду на барк. Один я не справлюсь, он все же не шлюпка.

— Куда ты собрался идти? – подозрительно спросила девушка.

— Потом скажу, — Ворон потянул ее к себе на колени, — а сейчас я открою бутылку, и заберу тебя в спальню.

— Бутылки не хватит, — Эстер отпила из его бокала.

— Я об этом подумал, — усмехнулся Ворон, — ничего, принесу еще. Дорогой мой Эдуардо, я намерен не выпускать тебя из постели по меньшей мере дня два. Надеюсь, что с голода мы не умрем.

— Не умрем, — уверила его Эстер, — я об этом позабочусь.

—Новолуние, — девушка взглянула на тонкий серпик над черным простором моря. Ворон вытер тарелку куском хлеба.

—Завтра я отправлюсь в Порт-Рояль. Ты не волнуйся, здесь безопасно. Я через пару дней вернусь и снимемся с якоря.

— Куда? – девушка не отрывала взгляда от волн. На столе в грубых подсвечниках горели две свечи.

— В Плимут, а оттуда в Лондон, — ответил Степан.

— Мальчиков навестить? – Эстер заметила, что Ворон немного покраснел.

— И это тоже, — кивнул он, — но нам надо повенчаться.

— Я не могу венчаться, — тихо сказала Эстер, — ты же знаешь.

— Окрестишься, это быстро, — отмахнулся Ворон.

— Нет, — ответила девушка.

— Что – нет? – непонимающе спросил капитан.

— Не буду я ни креститься, ни венчаться, — Эстер принялась убирать со стола.

— Я не могу жить с тобой, — Степан замялся, — так. Это грех.

— Но ведь живешь, — девушка пожала плечами, — какая разница?

— Разница, — Ворон заставил себя сдержатся, — в том, что я хочу видеть тебя своей женой. Законной женой перед Богом и людьми.

— Людям все равно, поверь мне, — Эстер остановилась на пороге кухни, держа стопку тарелок, — а Богу тем более.

— Ты поедешь со мной в Англию, — отрезал Ворон, — и чтобы я не слышал больше этой чуши.

Она разжала руки. Тарелки со звоном упали на каменный пол. Эстер вскинула голову:

—Я пошла на костер ради своей веры и ради кого-то, даже тебя, Ворон, бросать ее не собираюсь. Представляю, что бы отец мой на такое сказал!

Она собрала черепки. Степан грохнул кулаком по столу.

—Я не буду жить с тобой, как со шлюхой, поняла?

Эстер ядовито сказала:

—Можешь не жить со мной вообще. Спокойной ночи, Ворон.

Он так хлопнул дверью, что та едва не слетела с петель.

Потушив свечу, капитан распахнул ставни в серое пустынное море. Поднявшись с измятой постели, Ворон пробормотал:

—Проклятая упрямица!

Он постучал в дверь соседней спальни. Кровать заскрипела. Едва слышно выругавшись, Ворон постучал сильнее.

—Девчонка, — буркнул он, — только появись на пороге.

Эстер, зевая, открыла дверь. Девушка подняла бровь.

—Вам чем-то помочь, сэр Стивен?».

Ворон отвел глаза.

—Прости. Я был неправ. Можно?

От нее пахло хлебом и сонным теплом. Под рубашкой она вся была будто смуглое золото.

— Я тебя накажу, — пообещал он, подталкивая ее к постели, — заставила меня всю ночь проворочаться, будто мальчишку.

— Капитан строго наказывает? — Эстер подставила ему губы.

—Очень, — отозвался он, — сейчас узнаешь.

Она устроилась у него на груди, легкая, будто птичка.

—А если дети? – вдруг сказал Степан.

—Значит, дети, — Эстер поцеловала его, — потом разберемся, Ворон. Ты мне муж, иного мне не надо.

— Мне тоже никто, кроме тебя, не нужен — погладив ее по спине, он зевнул.

—Я бы отдохнул, дорогая жена. Годы, сама понимаешь.

Девушка усмехнулась:

—Возраст у вас почтенный, капитан. Вам надо себя беречь.

—Сейчас посплю, — Ворон обнял ее, — и поговорим о моем возрасте.

Степан задремал. В неверном свете раннего утра его лицо изменилось, став счастливым, спокойным. Над морем таял осколок новой луны. Нежно взяв руку Степана, Эстер положила ее на живот.

—Ты тоже спи, — шепнула она неслышно.

Эстер потерлась щекой о плечо мужа. Девушка задремала под шуршание набегающих на берег волн.

Пролог

Москва, лето 1584

—Марфа Федоровна, — ключница просунула голову в дверь, — Лизавета Петровна вас зовет. Заминка у нее с бельем какая-то.

Марфа прошла в кладовую. Лиза, в домашнем сарафане, пальцем пересчитывала скатерти, разложенные аккуратными стопками.

— Сколько в стопке каждой? – Марфа потрепала дочь по каштановым волосам.

—Десять, — подняла Лизавета серьезные глаза.

— А стопок сколько? – улыбнулась Марфа.

— Пять, — Лиза хлопнула себя по лбу, — пять десятков. О чем я только думала, матушка!

— Как быстрее на двор убежать? – Марфа обняла дочку. Лиза рассмеялась.

—Мы сим летом в подмосковную поедем?

— Нет, наверное, — отозвалась Марфа, — собираться надо. Мы в конце августа отплываем, через два месяца.

Петя, таща на веревке игрушечную тележку, зашел в кладовую. Мальчик требовательно сказал:

—Есть!

— Тяжелый ты какой, — Лиза поцеловала его в пухлую щечку. Посадив ребенка на колени, расстегнув рубашку, Марфа дала ему грудь.

—К осени отлучу, — решила она, — зубов у него много, совсем взрослый.

Покосившись на дочь, убирающую скатерти в сундуки, Марфа быстро посчитала на пальцах.

—К Рождеству я дитя принесу, тяжело будет на сносях кормить.

— Матушка, ты что покраснела? – Лиза повернулась.

— Жарко, распахни-ка ставни, милая, — попросила Марфа. Со двора доносился требовательный голос Прасковьи:

—Ты играй, как положено. Я вижу, куда стрела-то вонзилась. Ты побежала и ее в иное место воткнула!

Ленивый голосок Марьи ответил:

—Вот те крест, Параша, привиделось тебе!

— Закончила ты, Лизонька? – Марфа ласково поцеловала задремавшего мальчика. Длинные ресницы задрожали. Ребенок свернулся в клубочек на руках у матери.

—Отнесешь Петеньку в колыбель, — попросила она Лизу, — а то я расчеты для Феди еще не закончила, а он и придет скоро.

— Конечно, матушка, — Лиза подняла брата, Марфа распахнула перед ней дверь.

— Гонец на дворе, Марфа Федоровна, — позвала ее ключница, — из Смоленска грамотцу привезли. С Кремля от вдовствующей государыни, Марьи Федоровны, тоже прислали….

Подхватив сарафан, наскоро набросив платок на голову, Марфа сбежала во двор.

В горнице она первым делом опустила засов. Женщина распечатала грамотцу. В руку ей упала засушенная ромашка.

—Счастье мое! – прочитала Марфа. В голубом небе стояли легкие облака. С лугов у Москвы—реки пахло свежескошенной травой, дул свежий ветер.

—Счастье мое! Место для крепости мы выбрали. Работа предстоит большая, но, пока не закончим Белый Город, мы к ней не приступим. Когда вернусь, начнем с Федором чертежи стен и башен готовить. Стены я придумал трехъярусные, оных ни в одной крепости еще не делали. Завтра я еду на Москву, думаю, дней через пять доберусь. Я тебя, счастье мое, с Троицы не видел. Когда увижу, и не знаю, сколь буду тобой любоваться. Хотелось бы до конца дней моих. Детей поцелуй, никого не забывай. Тебя я люблю безмерно, потому что не придумали еще меры для сего. Вечно твой, Федор.

—Господи, — вздохнула Марфа, — как же так? Может, сказать все же? Я уеду и дитя принесу, а он даже не узнает?

Со двора донесся счастливый смех девчонок . Прасковья крикнула:

—Лизавета, айда с нами в лапту играть!

— Сие не для девочек, — строго ответила Лиза, — Петенька заснул, не кричите, разбудите его.

— Что это ты вышиваешь? – поинтересовалась Марья. Даже из горниц было слышно, как смутилась Лиза.

—Для рубашки ворот, — ответила она.

— Не иначе, как Феде, — язвительно заметила младшая сестра, — скучная ты, Лизавета, всю жизнь за пяльцами просидишь. Я хочу кораблем управлять.

— Девочки сие не делают, — вздохнула Лиза, — и хватит на дворе болтаться. Свою горницу уберите, разбросали все.

— А я... — встряла Прасковья, — я буду скакать на коне, и на шпагах драться. Матушка умеет и я тако же.

Марфа высунулась из окошка.

—Приберитесь, милые, и заниматься надо. Почитай с ними, Лизавета.

— Хорошо, матушка, — кивнула девочка, устроившаяся на крыльце с вышиванием. Марфа взялась за перо, чтобы закончить расчеты, но положила руку на живот:

—Хоша и нежданный ты, а все одно любимый,— сказала она тихо.

—Федосью я прошлым годом началила, а сама? Девке шестнадцать лет было. Ей голову и терять, а не мне с пятком детей по лавкам, но все одно потеряла.

Пасха была ранней, в оврагах лежали сугробы. Он приехал на Воздвиженку к вечеру. Призрачное московское небо расписало зеленоватой голубизной. Звонили колокола, от реки тянуло весенней сыростью.

— Давно вас не было, Федор Савельевич, — Марфа протянула ему тетрадь с расчетами, — что Федя принес прошлой неделей, я все сделала.

Зодчий улыбнулся. Из нелюдимого лицо его стало почти счастливым.

—Я на Пахру ездил, в каменоломни Камкинские, оттуда для Москвы белый камень везут. Помогал им новые штольни заложить. Держите, — он протянул Марфе охапку пролески, — в лесу первоцветов сейчас хоть косой коси.

Женщина опустила лицо в лазоревые цветы.

—Федор Савельевич, красивая Москва со стены вашей? Высокая она?

— Почти десять саженей, — ответил зодчий, — очень красивая, Марфа Федоровна. Посмотреть хотите?

— Можно? – удивилась она.

— Отчего нельзя, — серые глаза Федора Коня заблестели, — я Белый Город строю. Кому хочу, тому его и показываю. Приходите после вечерни. У нас в сие время шабаш, работу заканчиваем, тихо будет.

Велев Феде присмотреть за младшими, Марта надела невидный сарафан. Покрыв голову простым платком, она выскользнула из дома, когда колокола монастыря затихали. В избах вздували огонь, на Красной площади торговцы складывали товар. Пройдя мимо Троицкой церкви, женщина спустилась к наплавному деревянному мосту. Несколько дней назад Федя принес ей рисунок.

— Понте-Веккьо? – Марфа вспомнила флорентийский мост.

—Где была та лавка, — хмыкнула она, — кажется в середине по правой руке, если идти от Палаццо Веккьо. Я там эссенцию жасмина покупала.

— Нет, — Федя покраснел, — сие я придумал, как первый каменный мост на Москве-реке возвести.

Марфа закинула голову. Стена возвышалась перед ней, огромная будто горы. В начале устроили ворота, выходящие на реку.

Федор Савельевич ждал ее у крутой лестницы на леса.

— Высоты не боитесь? – спросил он. Подняв глаза, Марфа тихо ответила:

—Нет.

Ветер здесь оказался резким, бьющим в лицо. Над лугами в долине Сетуни закатывалось солнце. Освободившаяся ото льда река играла расплавленным золотом. Перед ней раскинулся уходящий вдаль куполами церквей и деревянными крышами город. Над Кремлем метались стаи птиц. Марфа указала на крутой склон реки.

—Я родилась в нашей старой подмосковной. В ночь, когда матушка меня рожала, случилась большая гроза с молниями. Одна ударила прямо в мыльню, где матушка была. Я на свет утром появилась. Батюшка меня взял на руки и показал мне город родной, мою Москву. Теперь вы, Федор Савельевич, сие сделали. Спасибо вам.

— Молния, — он вдохнул ветер, — Марфа Федоровна, я все думал, откуда вы такая? Вас небесным огнем пометило с рождения.

Женщина взглянула в его сумеречные глаза.

—Давно вы сие думали?

— С той поры, как вас в первый раз увидел, — просто ответил зодчий.

Порыв вихря сбросил с ее головы платок. Темная ткань упала на плечи, бронзовые косы забились на ветру. Она приподнялась на цыпочках.

—Знаете, Федор Савельевич, как сие, когда огонь внутри, но нельзя выпустить его? Дотла сгореть можно.

— Я уже сколько сгораю, Марфа, — его губы оказались рядом, Марфа рассмеялась: —Надежные леса у вас, Федор Савельевич?

— Сии леса я строил и сын твой. Мы все надежно делаем, — он поцеловал Марфу, оторвав от грубых деревянных досок, держа на весу. Женщина выдохнула:

—Так бы и не уходила отсюда.

— Иди ко мне, — Федор притянул ее ближе: —Холодно ночью, а костер здесь не развести.

Между поцелуями Марфа замерла.

—Ты у церкви Всех Святых на Кулишках живешь? Федя мне говорил.

— Я и не бываю там, счастье мое, — зодчий поцеловал ее тонкие пальцы, — я здесь ночую, с рабочими, — Марфа потерлась щекой о его плечо.

—Может, зайдешь домой завтра апосля обедни? Ненадолго, — она вскинула бронзовую бровь.

— Я хочу надолго, — Федор обнял ее, — пожалуйста, Марфа.

— Завтра, — прошептала женщина.

Спустившись, завязав платок, Марфа помахала оставшемуся на лесах Федору. Зодчий взглянул вслед ее стройной спине.

—Я, Марфа, навсегда хочу. Вот какое дело, счастье мое.

—Как сборы ваши, Марья Федоровна? – в опочивальне вдовствующей государыни громоздились сундуки.

— Потихоньку, — бледное лицо под черным платом зарумянилось, — благодарение Господу, что дали нам спокойно уложиться. Она, — Марья Федоровна понизила голос, — кричала:

—Чтобы духу ее в Кремле не было! Прошли времена, что она царствовала, теперь я царица! Деток нет у них. Она, может, посему и злобствует.

— С Божьей помощью, может и появятся, — Марфа улыбнулась.

Из соседней опочивальни донесся детский смех. Митька высунул голову в дверь. Глядя на женщин ореховыми глазами мальчик зачастил:

—Петя кошу нашел!

— Двух ему нет, — ахнула Марфа, — а говорит—то как хорошо, Марья Федоровна, — царица кивнула:

—Под Рождество стал болтать, дак и не остановить его. Иди сюда, сыночек, и Петеньку позови.

— Петя, — крикнул Митька, — мама иди!

Петенька появился на пороге, держа белого котенка, страдальчески свесившего голову.

— Коша, — восторженно сказал ребенок, — кошу хочу!

Марфа вздохнула.

—Поиграй здесь, милый. У нас на Воздвиженке котят достанет.

Забравшись на колени к матери, Митенька приник головой к ее опашеню.

—Как Иван Васильевич преставился, — Марья Федоровна перекрестилась, — отлучила я его, — она погладила сына по темным волосам, — молоко пропало у меня тогда.

— Папа на небе, — зевнул Митька, — у ангелов, — Марья Федоровна покачивала сына.

—Господи, как оно будет в Угличе сем? Митеньке его в удел дают, палаты нам строят, а страшно мне, Марфа Федоровна. Случись что, я как его защищу? Сирота сыночек мой, — она крепче прижала к себе ребенка.

Марфа внимательно посмотрела в сине-серые, ровно грозовая туча, глаза женщины.

—Дак и мои, Марья Федоровна, — ответила Марфа, — тоже сироты все. Федосья замужем, а остальные на мне.

— Пишет она из Сибири-то? – спросила Марья Федоровна.

— Последнюю грамотцу осенью доставили, когда Большой Камень они перешли, а с тех пор не писала, — вздохнула Марфа, — жаль мне уезжать, не знаю я, что с дочкой, однако же надо.

Петенька прикорнул на ковре рядом со спящим котенком. Вдовствующая государыня предложила:

—Марфа Федоровна, оставайтесь на трапезу. Стол у меня вдовий, простой, не обессудьте.

— Спасибо вам, государыня, — поклонилась Марфа, — и не тревожьтесь, — она кивнула на Митьку, — дак крестник мой наследник престола царей московских, чего бояться-то?

— Сего и боюсь, — Марья Федоровна глядела на мирно дремлющего сына. Едва они устроились за столом, как низкая дверь отворилась. В палаты вошла царица Ирина Федоровна. Обе женщины, поднявшись, поясно поклонились государыне.

—Что-то вы не бойко сбираетесь, Марья Федоровна, — Ирина поиграла перстнями на длинных пальцах, — до Углича дорога хоша и недолгая, но коли дожди зачнут, дак в грязи застрянете. Уехали бы пока сухо, до Яблочного Спаса.

— Уедем, государыня, — спокойно сказала Марья Федоровна, — однако царевич мал пока. Углич не Москва, лекарей в тех краях хороших нет, заболеет еще наследник престола-то, — Ирина побарабанила по скатерти.

—Коли что с царевичем, храни его Господь, приключится, ты в сем виновата будешь, Марья. Иночество на следующий же день взденешь, Благодари еще, что сейчас тебя не постригли. Опекуны его тако же ответят.

— Опекуны? – тихо спросила Марья Федоровна.

— Государем Иваном Васильевичем, да призрит Господь его душу, — Ирина перекрестилась, — назначенные и Регентским советом утвержденные, — красивые губы сжались в тонкую черту. Взглянув на склоненную голову Марфы, царица спросила:

—Вы тоже до Яблочного Спаса уезжаете, боярыня? С детками вашими?

— Да, государыня, — кивнула Марфа, — младший мой, Петенька, вырос. Можно его без опаски морем везти.

— А, — безразлично ответила Ирина Федоровна. Царица, не попрощавшись, вышла. Марфа проводила глазами прямую спину в опашене золотоканой парчи.

—Давайте ближних боярынь позовем, дабы со стола убрали, — предложила она, — я про травы расскажу, а вы записывайте.

— Спасибо, — Марья Федоровна погладила мягкую руку Марфы.

На кремлевском крыльце она вдохнула жаркий летний воздух.

—Остановишь у церкви Всех Святых в Кулишках, я помолиться хочу. Потом в монастырь наш поезжай, — велела Марфа вознице.

—Щербатый к обедне придет, зашифрованные донесения у меня с собой. Передам и домой поеду, — Марфа откинулась на бархатную спинку, — как это Джон написал в последний раз:

—Я не имею права просить тебя остаться на Москве, но постарайся перед отъездом узнать как можно больше о планах шурина царя Федора, Бориса. Ясно, что он, а не Федор, будет управлять государством.

В церкви было темно, пахло ладаном. С амвона доносился размеренный голос священника. Марфа вспомнила невидный деревянный домик по соседству.

—Ты в этом сарафане, как девчонка, — Федор опустился на колени перед лавкой: —Господи, неужели ты и вправду здесь?

Марфа обвела глазами заброшенную избу. Рисунки и чертежи кипами лежали на столе, придавленные камнями. Женщина отозвалась:

—Да, милый.

— Скажи еще, — попросил Федор, — пожалуйста, Марфа.

— Милый мой, — Марфа отчаянно обняла его, будто и вправду была девчонкой. Федор нежно расплел ее косы. Поток бронзовых волос хлынул вниз.

—От тебя солнцем пахнет, — шепнул он, легко вскинув ее на руки.

—Куда? — Марфа нежилась под его поцелуями.

— Я там давно не был, — Федор распахнул дверь, — но, кажется, лавка там шире будет, чем здесь.

Ставни были заколочены снаружи. В темноте ее глаза блестели, как у кошки. Устроив ее на лавке, Федор окунул лицо в распущенные волосы.

—Я слишком давно сего хочу, Марфа, и терпеть более не в силах.

— Не надо терпеть, Федя, — вспомнив Чердынь, она подтянула к себе сброшенный плат.

—Нет, — Федор накрыл ее руку своей,— нет, Марфа.

— Я не смогу, — она застонала, схватившись за его пальцы, — не смогу. Услышат!

— Ничего, — Федор не отрывался от ее губ, — я тебя буду целовать. Ты делай, все что хочешь, счастье мое. Я здесь для того, чтобы любить тебя.

Лежа у него на плече, Марфа подняла голову.

—А что ты хочешь, Федор Савельевич?

— Чтобы ты была рядом, — просто ответил он, — но пока ты отдыхай, счастье мое.

— Такой отдых, — томно сказала Марфа, почувствовав его прикосновение, — такой отдых, Федя, что боюсь, на Воздвиженку я отсюда не дойду, ноги не донесут.

Марфа рассматривала его рисунки.

—Сие ерунда, — вздохнул Федор, — я думаю и рисую. Ничего построить не удастся, — он помолчал.

— Почему? – серьезно спросила Марфа.

— Казне крепости нужны, а церкви храмы. У бояр денег на сие не достанет, да и покажи такое, — Федор кивнул на рисунок изящного дворца, — боярину, дак он крестным знамением себя осенит и побежит куда подальше. Заказчик, Марфа, дурак большей частью, а без заказчика строителям жить не на что.

— Езжай в Европу, — предложила Марфа, — в Англии или в Италии куда как больше строят, — Федор помолчал:

—Предлагали мне в Польшу перебежать, однако что за человек я буду, коли страну родную брошу? Итальянцы Кремль возвели, а рядом Троицкая церковь стоит красоты такой, что редко оную в мире встретишь, и не итальянской она работы, а нашей. Можем, значит.

— Можем, Федор Савельевич, — серьезно сказала Марфа, — и строить, и еще многое можем, — Федор рассмеялся:

—Давай, покажу тебе, что я могу, коли ты с прошлого раза забыла, хоша он и недавно случился.

Поклонившись на паперти, Марфа раздала милостыню. В возке женщина, твердо пообещала себе:

—Скажу. Нельзя иначе, сие дитя его. Вместе решим, что делать.

Взглянув напоследок на Китайгородскую стену, она велела ехать к монастырю Воздвижения Креста Господня.

Белая кошка легко вспрыгнула на колени мужчины. Подперев голову рукой, он рассматривал шахматную доску.

Борис Федорович Годунов, шурин государя Федора Иоанновича, глава Регентского совета при царе, погладив ухоженную бороду, в три хода поставил царю шах. Федор Иоаннович, лаская кошку, вздохнул:

—Батюшка покойный, да хранит Господь его душу, хорошо играл. Я Боренька, не разумею, как что двигать.

Голубые, словно наполненные слезами глаза государя взглянули на Бориса Федоровича. Тот сжал пальцы, скрытые длинными рукавами богатого кафтана.

Пасха была ранней. Царь, отстояв все богослужения, заболел. У него распухло колено, он горел в лихорадке, и впал в беспамятство. Отведя Бориса в закуток за печью, Богдан Яковлевич Бельский прошептал:

—Вот бы сейчас.

Борис покачал головой. Прозрачные глаза боярыни Воронцовой-Вельяминовой следили за палатами. Она не поднималась от ложа государя, иногда кивая Марье Федоровне. Государыня меняла холодную тряпку на лбу царя или приносила снадобье.

Они были словно два ангела, одна повыше, другая пониже. Марфа покрывала волосы вдовьим черным платом. Царица носила опашень цвета голубиного крыла. Наклонившись к царскому ложу, Годунов мягко сказал:

—Поезжайте домой, боярыня, у вас детки. Марья Федоровна за государем присмотрит, тако же и мы с Богданом Яковлевичем.

Зеленые глаза зорко обшарили его лицо. Палаты жарко натопили, но по спине Бориса пробежал неприятный холодок.

— Государю помогут горячие ванны, — Марфа поднялась, — распорядитесь, Борис Федорович. Вы, государыня, продолжайте снадобье давать. Его много, на день хватит.

Проводив взглядом ее стройную фигуру, Годунов еле заметно кивнул Бельскому. Тот опустил ресницы.

—Может быть, Боренька, — осторожно сказал Федор Иоаннович, — пущай Марья Федоровна и Митенька в Кремле останутся? Нехорошо выходит, словно я брата единокровного ссылаю от Москвы подальше, — царь улыбнулся слабыми, влажными губами.

— Говорили уж о сем, государь, — Годунов убрал шахматы, — сие желание батюшки вашего покойного, дабы царевич Димитрий и мать его в Углич уехали, в удел его. Там не в пример лучше ребенку расти, нежели чем в Москве.