Вельяминовы. Начало пути. Том второй

—Он еще спит, — сказала Вероника, — у нас был тяжелый переезд из Вены. Он вам все расскажет, синьор Маттео. На улице зябко, хотите вина с пряностями? Как маленький Джон? — она слабо улыбнулась.

Глядя на покрытое шрамами, когда-то красивое лицо, Матвей пообещал себе:

—Ничего, ваша светлость герцог Орсини, недолго вам осталось.

На кухне горел очаг.

—Маленький Джон отлично, — Матвей принял бокал. —По математике, синьора Вероника, он изучает вещи, которые выше моего понимания.

—Это он в отца пошел, — женщина сжала унизанными перстнями пальцами платок, — ему через две недели девять лет, синьор Маттео. Я каждый год... — она замолчала, отвернувшись от Матвея.

—Поэтому мы и едем в Абано Терме, — тихо сказал мужчина, — Орсини послал меня все подготовить. Не волнуйтесь, синьора Вероника, все будет в порядке.

— Зачем ты вскочила? – раздался хмурый голос с порога. Джон нежно взял жену под руку.

—Ложись ради Бога, на тебе лица нет. Отдохни хоть немного.

— Завтрак, — запротестовала Вероника.

—Сами справимся, — ответил ей муж, — и чтобы до полудня с кровати не поднималась.

Закрыв дверь, он обернулся к Матвею:

—У нас был тяжелый переезд из Вены и там... — он махнул рукой, — она измучилась, Мэтью, плачет каждую ночь.

Джон поинтересовался:

—Ты не ел, конечно? Пойдем, накормлю тебя, ты ведь первый раз в Венеции?

Матвей кивнул.

—Да.

—Очень вкусно, — Матвей, облизывая пальцы, подбирал с грубой тарелки тушеный лук, — и вино прекрасное.

—Я тебе в Риме покажу одно местечко, — пообещал Джон, — повара оттуда переманивали ко двору его святейшества. Тоже таверна, только при бойне. Вино, — он заказал еще бутылку, — под Вероной делают, местное.

— Я вообще, — Джон расправлялся с соленой треской, — не люблю пышные обеды. Вероника готовит лучше любого знаменитого повара. Или тогда как здесь, — он кивнул на торговцев вокруг, — честно и просто.

Они вышли с рынка, когда мальчишки таскали ведрами воду из канала, смывая в него рыбью чешую.

—Пойдем, — кивнул Джон на мост Риальто, — прогуляемся до кампо Сан-Марко, поговорим.

Миновав площадь, они остановились на набережной. Сзади хлопали крыльями голуби.

—Мой старший сын умер, — Джон смотрел на туманную гладь лагуны, — прошлым месяцем, в Вене. Мы только что оттуда. Надо было, — он помолчал, — все устроить, невестку с внучками отправить в Лондон.

— Мне очень жаль, — Матвей коснулся его плеча.

— Странно, — Джон хмыкнул, — я привык, что людей убивают. Он простудился, неделю поболел, и все. Забываешь, что так может случиться. В Вене он работал долго, почти десять лет, там безопасно.

— Сколько ему было? – Матвей смотрел на прямую спину мужчины.

— Тридцать пять, как Питеру, да хранит Господь души их обоих. Мне шестьдесят два, — мужчина помолчал, — хотя никто из вас в это и не верит. Веронике тридцать девять, и у нас больше не будет детей, — Матвей вдохнул сырой ветер.

—Как здесь красиво. Я и не думал, что может быть так красиво. Не знал. Все будет хорошо, — добавил он, — я обещаю.

Голуби курлыкали. Джон, пошарив в кармане, бросил птицам горсть крошек.

— Вероника сует мне булочку, когда я ухожу, — улыбнулся он, — говорит, что я бегаю целый день и забываю поесть, а потом возвращаюсь домой в полночь и требую горячий обед. Я его получаю, но и от булочек не отказываюсь.

— Понимаешь, — Джон помолчал, — теперь и титул некому передать, а нам его Вильгельм Завоеватель пожаловал.

— Я не знал, — проговорил Матвей.

—Ладно, — отмахнулся Джон, — не в титуле дело. Моя семья служит Англии пятьсот лет и будет служить дальше, с титулом, или без него. Просто это наш сын, Мэтью.

— Ждите нас здесь, — ворчливо отозвался Матвей, — через неделю я со всем управлюсь.

—От Марты письмо доставили, — спохватился Джон, — почитай. Он достал из кармана свернутые листы.

Пробежав глазами ровные строки, тот недоуменно сказал:

—Для мистрис Доусон, о каких-то хозяйственных делах, что здесь особенного?

—Особенного то, что письмо пришло по официальным каналам, через Английский Двор и Посольский Приказ, — отозвался Джон, — а у нас с Мартой другие способы переписки.

Матвей даже испугался.

—Что с ней, с детьми что?

— Не знаю. Пока, — поправил себя Джон, — прочти еще раз, тебе ничего в глаза не бросается?

—Вроде нет, — Матвей потер подбородок и Джон усмехнулся.

—Потому что у тебя английский не родной язык. В Посольском Приказе тоже ничего не заметили, куда им! Это слово, — Джон показал Матвею, — оно здесь нужно, или можно без него обойтись?

— Можно и без него, — непонимающе ответил Матвей.

— Сигнал тревоги, — Джон забрал у него письмо, — что-то случилось. По обычным каналам от нее с весны ничего не слышно. Летом младшего наследника Ивана, как его там...

—Дмитрия, — помог Матвей.

— У меня с вашими именами плохо, — посетовапл Джон, — его с матерью отправили куда-то из Москвы. Видимо, чтобы наследник не путался под ногами у Бориса.

— С ними все в порядке? – почувствовав, как отхлынула кровь от его лица, Матвей пообещал себе зайти в собор к фреске с Марком Евангелистом.

—Иисусе, пусть он не заметит, пусть не заметит.

— Вроде бы да, — зорко взглянув на него, Джон осторожно спросил:

—Мэтью, что с тобой?

— Устал, — объяснил Матвей, — доберусь до Абано Терме и отосплюсь. Что ты хочешь сделать,? Я имею в виду Марту, — —Джон повернулся к нему и Матвей заметил жесткую складку у его губ.

—Я привык, что у людей, работаюших на меня, нет от меня секретов. Иначе может получиться, — Джон поискал слово, — неразбериха. Я не советую тебе, Мэтью, рисковать моим терпением. Рано или поздно, я все равно узнаю, и тогда… — он не закончил.

Матвей внезапно попросил:

—Дай мне крошек.

Птицы нежно закурлыкали на серых булыжниках и он коротко сказал:

—Дмитрий — мой сын.

Открыв резной сундук в детской, Вероника вытащила потрепанного, серого меха медведя.

—Сначала это был соболь, — женщина повертела игрушку, — я носила его на цепочке. Потом они вышли из моды. Когда Джону был годик, я про него вспомнила. Только соболя он боялся, плакал и тогда я сшила медведя. Как он его называл?

—Хороший мишка, — раздался с порога голос мужа.

—Я его укладывал спать, он говорил: «Мишка хороший, папа», и прижимал его к щеке.

Джон осторожно вынул из рук жены медведя с полысевшей головой. Он сказал, глядя в черные, маленькие глазки:

—Скоро твой хозяин приедет.

Вероника, чтобы не плакать, вцепилась зубами в костяшки пальцев. Положив игрушку в колыбель, Джон обнял жену.

—Скоро.

—Не беспокойтесь, синьор Маттео, — хозяин постоялого двора убрал с глаз долой увесистый мешок с золотом.

—К приезду его светлости герцога Орсини все будет готово. Никаких других гостей я не пущу, все вымоем, вычистим, повар у меня отличный... — замявшись, он покраснел.

— Ничего, — мягко сказал Матвей, — его светлость сам не сможет отведать его блюда, но герцог Джованни, и свита с удовольствием это сделают. Вызовите сюда городского врача. Его светлость поручил мне обсудить курс лечения.

— Конечно, — заторопился хозяин, — вы отобедаете, синьор, или у вас дела в городе?

— Я прогуляюсь, осмотрю округу, — Матвей поднялся, — а потом примусь за трапезу.

На узких булыжных улицах, было тихо, только в церкви Мадонны делла Салюте размеренно бил колокол. Перекрестившись, Матвей взглянул на вершину горы. Городок взбегал туда путаницей охряных стен и черепичных крыш. На соснах щебетали птицы, пахло осенними розами.

—Как здесь тепло, — понял Матвей, — и не поверишь, что в Венеции сыро.

Выслушав его, Джон ядовито сказал:

—Не могу поверить, что имею дело с взрослым человеком. Ты чем думал, Мэтью?

— Сердцем, Джон, — хмуро ответил Вельяминов.

— Ты понимаешь, что ты наделал? – поинтересовался Джон и Матвей торопливо ответил:

—Ничего ведь страшного не случилось.

— Ничего страшного! – передразнил его собеседник.

—Сначала Марта дает жене Федора какие-то снадобья. Да и черт бы с ним, всей Европе понятно, что у Федора детей не будет, и хорошо. Незачем таким плодиться. Но ведь если эта, как ее…

—Ирина, — услужливо подсказал Матвей.

— Да, — нахмурился Джон, — если она хоть слово скажет брату, ты больше никогда не увидишь ни Марту, ни твоих племянников. Это государственная измена, за такое голову отрубают. И только, Мэтью, мы порадовались, что у московского престола есть здоровый наследник, как появляешься ты, и оказывается, что царевич Дмитрий – ублюдок!

—Выбирай выражения, — побледнел Матвей.

—Знаешь, что, — ответил Джон, — не я соблазнил жену царя Ивана, поэтому как хочу, так и называю этого ребенка.

—Я ее не соблазнял, — горько сказал Вельяминов, — она была моей невестой, но царь ее забрал себе. Ты не понимаешь, Джон, я никогда так не любил. Никогда, — Матвей глядел на серую воду лагуны, — а ведь летом мне исполнилось пятьдесят, хотя в это трудно поверить.

— Я бы тебе не дал больше тридцати пяти, — кивнул Джон.

— У нас все такие, — Матвей помолчал, — мой отец только перед самой смертью постарел.

Джон, поежившись, запахнул плащ.

—Решай, Мэтью. Если ты своего сына заберешь, то у вас начнется такая смута, что наша война Алой и Белой Розы покажется детскими играми. У Федора детей не будет, а Борис видит себя на московском троне. Хочешь, чтобы твоя страна по горло в крови тонула, то забирай.

— А если нет? — спросил Матвей.

— Тогда ты никогда не сможешь назвать его сыном, — Джона вздохнул, — но ты знал, на что шел, Мэтью.

— Но если Годунов его убьет? — спросил Матвей. — Что тогда?

— Не убьет, — они шли к тонущим в тумане домам Сан-Поло на той стороне канала.

—Дмитрий им нужен, потому что Федор может в любой момент умереть. И, — Джон вздохнул, — Марта, чем думала, когда во все ввязывалась? Она женщина разумная, у нее есть голова на плечах.

— Кровью думала, — мрачно ответил Матвей, — потому что кроме нас двоих, никого из нашей семьи не осталось.

— Забери ты свою невесту тогда, когда она гостила у Марты, — Джон остановился, — и ничего бы не случилось.

— Тогда моя сестра точно легла бы на плаху, — отозвался Матвей, — ты не знаешь, что такое был царь Иван, а я знаю.

— Я наслышан, — хмыкнул Джон.

—Я постараюсь осторожно разузнать, где сейчас Марта. Жаль, что Питера больше нет, — Джон покачал головой, — твой зять умел развязывать языки. Ему доверяли секреты такие люди, что даже я удивлялся. Не думаю, что с Мартой беда. Мне кажется, она сейчас там, где твой сын.

— Если так, — облегченно сказал Матвей, — то я буду спокоен.

Он съел тарелку осеннего ризотто с белыми грибами и выпил вина.

Поднявшись в чистую комнату с большой кроватью и распятием на беленой стене, Матвей распахнул ставни. Город купался в нежном свете заката. Только недавно Матвей стал спать без снов. Раньше он поднимался в середине ночи, боясь закрыть глаза и увидеть темную крышку гроба. Он помнил треск выдираемых гвоздей, яркий свет и запах моря.

Голос сказал по-немецки с английским акцентом:

—Вы тот самый пассажир? Давайте знакомиться, я капитан Сандерс и довезу вас до Лондона.

— Ах, Петр Михайлович, Петр Михайлович, — Матвей сел в кресло у горящего камина, — крепкий ты был мужик. На одре смертном, задыхаясь, такое придумал, а Марфа на сносях все сделала. Господи, увижу ли я ее теперь?

Вельяминов вспомнил очаг в сторожке, капель с крыши и нежный голос Марьи:

—Я буду ждать тебя, Матюша. Сколько надо, столько и буду.

Над городом нависли грозовые тучи, а на равнине били яркие молнии. Ветер заскрипел створкой, Матвей захлопнул окно.

— Я еще вернусь за ними, — пообещал себе Вельяминов.

Они с Джованни ехали шагом по лесной тропинке.

— Синьор Маттео, — ребенок жмурился от яркого солнца, — а что я буду делать, когда вырасту?

— Гм, — хмыкнул Матвей, — ты будешь герцогом, Джованни, — мальчик озабоченно покрутил поводья.

—Мне бы хотелось заняться чем-то интересным. Математикой или географией. Вы слышали о Ледяном Континенте, синьор Маттео?

— Что-то припоминаю, — ответил тот.

— Учитель рассказывал, что есть континенты, которые пока не открыли, — Джованни помолчал.

—Герцогом быть скучно. Сиди в приемной у его Святейшества и выпрашивай милости. Гораздо лучше, — светло-голубые глаза мальчика блеснули серебром, — делать что-то важное.

—Господи, — понял Матвей, — он одно лицо с Джоном. У того только волосы светлые, а Джованни темноволосый, в мать, но поставь их рядом, и сразу понятно, чей он сын.

—Станешь взрослым, — Матвей потрепал ребенка по мягким локонам, — и решишь, что тебе больше нравится.

— Синьор Маттео, — Джованни хитро взглянул на него, — давайте поедем к замку, — мальчик показал на вершину холма.

—У меня каникулы, учителя не приходят, время есть.

— А что тебе там? Смотри, белка, — улыбнулся Матвей.

— Смешная, — нежно сказал мальчик, — шишку грызет. Я ей орех дам, у меня есть, — спешившись, он протянул ладонь. Зверек, подергав носом, взял орешек.

—Щекотно, — рассмеялся Джованни, вскочив в седло. —Хочется посмотреть сверху на равнину, красиво ведь.

— Поехали, — Матвей взглянул на прямую спину мальчика.

—И как он при его светлости герцоге таким вырос? Котят больных домой тащит, собака ногу сломала — он ее вылечил, щегла ему подарили – выпустил. Сказал, что птица не должна жить в клетке. Стихи пишет, но никому не показывает, стесняется. Хороший парень, — Матвей кивнул.

—Очень красиво, Джованни.

—Синьор Маттео, — сказал его светлость за ужином, отодвинув стакан с водой, — задержитесь, пожалуйста, я хочу с вами поговорить.

—Конечно, — ответил Матвей спокойно, — с удовольствием, ваша светлость.

Когда все ушли, Орсини, тяжело дыша, откинулся на спинку кресла:

—Я хочу вас поблагодарить, синьор Маттео. Все отлично подготовлено. Я чувствую себя в полной безопасности.

— Это моя работа, — отпив вина, Матвей посетовал про себя:

—Все равно французское лучше. Джон меня обещал отпустить в Париж. Ходят разговоры, что мой друг король Генрих недоволен Католической лигой вообще и герцогом Гизом в частности. Надо выяснить, что у них там происходит.

— Так вот, — продолжил герцог, — местный врач прописал мне ванны. Поздним вечером, когда купальня закроется. Я не хочу обременять слуг, — герцог помолчал, — не согласились бы вы мне помочь, синьор Маттео? Я понимаю, что…

— Что вы, ваша светлость, — с готовностью ответил Матвей, — даже и говорить об этом не стоит. Я сделаю все, что надо.

— Налейте-ка мне вина, — попросил Орсини.

—Ваша светлость, — осторожно сказал Матвей.

—Налейте! – резко велел герцог. Опираясь на палку, он подошел к открытому окну.

—Смотрите, какие тучи, синьор Маттео, — сказал Орсини, — а день был таким ясным. Не иначе, гроза собирается.

Отхлебнув вина, герцог почувствовал острую, режущую боль под бинтами.

—Идите-ка сюда, — Матвей отобрал у него бокал и усадил в кресло.

—К запаху действительно привыкаешь, — Вельяминов стер платком ледяную испарину на лбу герцога.

— Мне недолго жить осталось, — Орсини закрыл глаза, — не спорьте, я это знаю. Чудо, что я протянул почти десять лет, синьор Маттео. В Европе таких операций, как мне, еще никому не делали. Впрочем, разве это жизнь? — закусив губу, он попытался не стонать. Матвей сказал:

—Я позову слугу, ваша светлость, время перевязки.

Отложив книгу, мальчик опустил засов на двери.

—Здесь безопасно, Джованни, — вспомнил он слова синьора Маттео, — но все равно, никому, кроме меня, не открывай.

Джованни опустился на колени перед статуэткой Святой Мадонны. Нельзя было так думать, но мальчику казалось, что она похожа на маму. Он плохо помнил мать. От нее остался только холодный, приятный аромат, нежный голос и красивые глаза цвета жженого сахара.

Еще Джованни помнил странный город, весь на воде. Мама жила там вместе с ним, но мальчик думал, что это была сказка или сон. Когда он спросил батюшку, как звали маму, тот хмуро сказал:

—Вероника. Она умерла.

Джованни опустил голову на сложенные руки.

—Господи, упокой душу моей мамочки Вероники. Пусть ей будет хорошо с тобой и спасибо, что она мне снится, — забравшись в постель, мальчик подложил ладони под щеку.

—Может быть, увижу маму, — улыбнулся он сквозь сон.

—Спасибо, синьор Маттео, — герцог, опираясь на его руку, зашел в теплую воду. Над большим мраморным бассейном поднимался пар. Матвей вытер пот со лба.

—Столкнуть его не удастся, он тяжелый, еще кричать начнет. Хотя вокруг никого, полночь, но лучше не рисковать. С другой стороны, хорошо, что при герцоге нельзя носить оружие. Я все сделаю так, что меня никто не заподозрит.

— Я слышал, что термами пользовались еще римляне, — взяв со скамьи тряпку, Матвей обернул ей руки.

— Да, — донесся до него голос герцога, — я бывал здесь до ранения. Синьор Маттео, принесите мне лохань.

—Конечно, — Матвей подхватил красивую серебряную чашу. — Вы подержите, или мне самому?

— Давайте я, — сказал герцог. Запах стал удушающим.

—Сейчас, — решил Матвей, — только бы не оступиться, камни страшно скользкие.

Неслышно протянув руки, он схватил Орсини за обрюзгшую шею.

— Что, — захрипел герцог. —Что такое!

— Изабелла, — Матвей сжал пальцы, — Вероника, — герцог забился, пытаясь вырваться.

—Марта, — наклонившись над лицом Орсини, Матвей увидел ужас в покрасневших, отекших глазах.

—Я ее брат, — Матвей последний раз сомкнул руки.

—Следов не осталось, — осмотрев шею герцога, он толкнул тело в бассейн. Раздался плеск, а потом все стихло, только бурлила вода.

—Никто не знает, что я здесь был, — Матвей отряхнул руки, — и не узнает, — открыв дверь, он выскользнул в прохладу ночи.

Джованни проснулся от стука. Схватив со стола кинжал, что подарил ему синьор Маттео, не поднимая засова, он спросил:

—Кто там?

— Это я, — услышал мальчик знакомый голос. Синьор Маттео, спокойный, изысканно одетый, стоял на пороге.

—Герцог Орсини скончался, ваша светлость, — сказал мужчина, — мне очень жаль. Одевайтесь, нам надо быстро уехать отсюда.

— Но как же теперь будет, синьор Маттео? – мальчик потянулся за рубашкой.

—Не волнуйся, — Матвей положил руку на плечо ребенка, — все будет хорошо, Джованни.

—Джон, — опустившись в кресло, она сразу встала, — но если он меня не узнает? Если, — Вероника показала на свое лицо, — если испугается?

Джон нежно поцеловал ее пахнущие лавандой пальцы.

Счастье мое, — сказал он, — мать не забывают. Никогда. Вот вспомнит ли маленький Джон меня? – он помрачнел.

Опустившись на ковер, Вероника положила голову ему на колени.

—Вспомнит, милый, — улыбнулась она.

— Я косы распущу? – попросил ее Джон.

— Конечно, — тяжелые волосы упали на спину, он прошептал:

—Господи, как я тебя люблю, Вероника.

Женщина взяла его руку.

—Отдохни, милый. Я здесь, я с тобой.

Устало прижавшись щекой к ее теплым локонам, Джон долго смотрел на алый закат, играющий над собором Святого Марка.

Голуби вились в рассветном небе, распахнувшемся над беломраморной площадью. Черные, изящные гондолы покачивались на расплавленной бирюзе чистой воды. Пахло соленым ветром и еще чем-то — сладким, прохладным.

— Я помню, — сказал мальчик потрясенно, — я все помню, синьор Маттео. Только я думал, что я где-то слышал такую сказку или мне все приснилось. Это ведь не сон? — повернулся он к мужчине.

Тот помолчал.

—Джованни, это не сказка, и не сон. Это Венеция, твой родной город.

— Вот сюда, — сказал Матвей лодочнику. Мальчик ловко выпрыгнул из гондолы:

—Почему я никогда здесь не был? Здесь так красиво, синьор Маттео. Я и не знал, что бывает так красиво.

— Я тоже не знал, — Матвей подтолкнул мальчика к двери.

—Беги. Второй этаж, там открыто.

Джованни вошел в большую, с высокими потолками, комнату. Пахло так, как он помнил, прохладно и сладко, приятно. У него защекотало в носу и почему-то захотелось плакать.

Это была детская, с колыбелью и маленькими сундучками у стен. На полу, застеленном мягким ковром, лежала старая игрушечная тележка. Мальчик покатал ее туда-сюда. Колеса скрипели.

—Был кот, — вспомнил Джованни, — я звал его Гато. Он был серый в полоску. Я его сажал в тележку, а он вырывался, — мальчик наклонился над колыбелью.

—Мишка, — пробормотал он, — мой мишка, вот ты где? Я думал, что я тебя больше не увижу.

Взглянув в хитрые, черные глазки медведя, Джованни прижал его к щеке.

—Медведь приходит к мальчику Джону и говорит ему:

—Спокойной ночи, Джон! Спи крепко!

Зевнув, мальчик попросил:

—Мишку мне!

Мужская рука осторожно положила медведя на подушку. Мальчик, засыпая, уплывая вдаль, улыбнулся.

Далеко за крышами блестела утренняя вода лагуны. Джованни все прижимал к себе медведя.

— Я здесь жил, — тихо сказал он, — я помню, что я здесь жил, только давно.

— Да, сыночек, — услышал мальчик нежный голос с порога. Обернувшись, не видя ничего, кроме карих, с золотистыми огоньками глаз, Джованни бросился к ней.

— Мне сказали, что ты умерла, — вдохнув запах, мальчик вспомнил, что это лаванда. Он прижимался лицом к ладоням матери.

—Батюшка сказал. Мамочка, где ты была? – мальчик приказал себе не плакать, но ничего получалось. Он уткнулся в подол маминого платья.

—Я немножко, так никто не увидит.

Вероника не могла выпустить его из объятий.

—Искала тебя, счастье мое, сыночек мой. Искала и нашла. Иди сюда, — она опустилась с ним на ковер детской, — мы теперь всегда будем вместе, мой дорогой.

— Почему батюшка сказал мне, что тебя больше нет? – мальчик поднял заплаканное лицо:

—Какая ты красивая, мамочка! Ты мне снилась. Ты приехала, потому, что батюшка умер? Вы с ним раньше поссорились?

Вероника устроила сына у себя на коленях.

—Сейчас придет твой отец. Настоящий отец, Джованни.

—Как там? – Джон кивнул наверх.

Прислонившись к стене дома, Матвей разглядывая палаццо напротив.

— Иди, — отозвался Вельяминов, — там все хорошо.

— Мэтью, — Джон положил руку на его плечо, — я не знаю, как…

—Не надо, — отмахнулся Матвей, — я отсюда в Париж, как ты и просил. Выпью вина за ваше здоровье и все остальное тоже сделаю.

— Если ты когда-нибудь решишь с Москвой... — Джон все мялся на пороге.

— Когда решу, я тебе скажу, — усмехнулся Матвей, — иди, там твой сын.

Джон хотел что-то сказать, но закрыл за собой тяжелую дверь. Матвей сполз вниз, закрыв лицо руками.

—Митька, — пробормотал он, — Господи, Митька. Что мне делать, Господи?

Он стоял на пороге, смотря на жену и сына. Мальчик, прижавшись губами к уху Вероники, что-то ей рассказывал. Та рассмеялась.

—Только это был не наш котик, он заходил в гости. Он у соседей жил.

— Джон, — тихо сказал мужчина, — здравствуй, сыночек.

Мальчик оторвался от матери. Джон увидел перед собой себя, девятилетнего.

—Только волосы темные, — понял он. —Господи, как мне благодарить Мэтью, как благодарить?.

— Папа? – светло-голубые глаза ребенка блеснули искрами. Шепнув что-то матери, мальчик подошел к мужчине.

—Ты мой отец? – спросил Джон.

—Пойдем, — Джон взял его за руку.

В глубине обрамленного в резное дерево зеркала отразились мальчик и мужчина – похожие друг на друга, как две капли воды.

—Я не знал, что так бывает, — маленький Джон держал ладонь отца. —Ты тоже меня искал, папа?

— Да, — Джон обнял ребенка, — но тебя искало много людей, сыночек. Смелых и честных людей, как синьор Маттео. Теперь все закончилось, ты с нами, и так будет всегда.

— Как тебя зовут? – ребенок вглядывался в отсвечивающие сталью глаза отца.

— Джон Холланд, граф Хантингтон, герцог Экзетер, — ответил Джон.

Прижав к себе сына, он помолчал, слушая стук их сердец.

Часть четвертая

Тюменский острог, зима 1586

Протянув смуглую, в капельках пота руку, Федосья отодвинула сторонку в потолке черной бани. Волк усмехнулся.

—Как по мне, так я жара добавлю. Мороз какой на дворе.

Девушка томно прикрыла глаза, обмахивая себя березовым веником. Над каменкой, сложенной из речных валунов, клубился густой пар. Подняв голову. Федосья строго спросила:

—Ты что делаешь, а?

—Здесь у тебя листок, — озабоченно сказал Волк, — дай сниму.

— Рукой можно, — усмехнулась Федосья.

— А я хочу так, — девушка почувствовала щекочущее прикосновение. —Быстро бы и снял.

— А я хочу медленно, — Михайло приподнял голову, — я только начал, Федосья Петровна. Ты думаешь, зачем я полок такой широкий срубил?

—Да знаю, — девушка хлестнула его веником.