Вельяминовы. Начало пути. Том второй

—Смотри, Федосья, — отобрав веник, Волк прижал ее руки к полку, — ты у меня спиной вверх еще належишься. Я тебя как следует попарю, пощады запросишь.

—Не запрошу, — лукаво отозвалась она.

—Горячее печки, — Волк вдыхал ее сладость, — сейчас губы обожгу.

— Боишься, Михайло Данилович? — взглянув в мерцающие зеленые глаза, Волк вспомнил ирбиза, убитого им прошлым годом в горах.

— Не боюсь, — прошептал Волк, целуя ее везде, куда мог дотянуться.

— Погоди, — Федосья потянула его к себе, — я тоже хочу попробовать.

— Еще не напробовалась? – на ее вишневых губах блестели капельки пота. — Никогда не напробуюсь.

Он застонал.

—Да и я тоже.

Ополоснув полок и стены, он постоял на заваленном сугробами дворе в одной рубахе, хотя мороз был крепкий. Взглянув на закат, Волк потянулся.

—Хорошо!

— Гриша! – крикнул он, услышав из-за забора звук топора. —Как хозяйка-то твоя?

— Вроде ничего, с Божьей помощью, — Григорий Никитич улыбнулся. — Боится, что мать ее не поспеет, бураны какую неделю. Страшно, все же дитя первое.

— Ты и рад, небось, — Волк шутливо подтолкнул друга, — первый сибиряк коренной будет!

— Может, то дочка, — озабоченно сказал Гриша, — мне, правда, разницы нет, только б дитя было крепкое, и с Василисой все хорошо было бы.

— Дочка тоже славно, — Волк, зевнув, перекрестив рот, — поедим и спать. Завтра подниматься до рассвета, на Тобол идти, воеводу встречать нового.

— Жили спокойно себе, — нахмурился Григорий, — дак вспомнили о нас. Сие не Ермак Тимофеевич, упокой Господи его душу.

— Атаман такой один был, — серьезно сказал Волк, — куда остальным до него. Все равно, Гриша, — Михайло посмотрел на белоснежную равнину, — Крещение прошло, потом Пост Великий, а там и весна. Почти перезимовали.

В избе пахло так, что Волку захотелось сесть за чисто выскобленный стол и больше никогда оттуда не подниматься. От свежего каравая еще поднимался пар. Михайло потянулся за краюхой.

—Сие оленина, что я днями принес? — Федосья подвинула ему горшок:

—Там надолго хватит, да и рыбы тоже. Сбитень я сварила со зверобоем, а как батюшка до нас доберется, дак с ним поохотитесь.

Волк сумрачно сказал:

—Я, может, еще не по душе придусь.

Легонько стукнув мужа деревянной ложкой по лбу, Федосья велела:

—Молчи. Ты у меня самый лучший, Волк, и другого мне до конца жизни не надобно, — поймав девушку за руку, Волк усадил ее к себе на колени.

—Это мне никого, окромя тебя не надобно. Я так матушке твоей и отписал, ни единой ошибки не сделав, — Федосья подвинула к себе кружку со сбитнем.

—Мед тот, что мы осенью в лесу нашли, помнишь?

Волк отпил.

—Что-то мне кажется, у тебя он вкуснее.

—Дак сравни, — ее губы были совсем рядом. Михайло поцеловал жену.

—Может, завтра с утра уберешься? Мне вставать рано и неизвестно, сколь я на Тоболе проболтаюсь, воеводу ожидаючи.

— Балуешь ты меня, Волк, — она подставила мужу смуглую шею. Волк стал медленно расстегивать сарафан.

— Балую, — Михайло провел губами по ключице, — и буду баловать, сколь я жив.

На ее груди играли отсветы изумрудов, что осенью он принес с Большого Камня. Она распустила темные волосы и пахло от них лесом и солнцем.

—Ох, Федосья, — Волк опустился на колени, — за что мне счастье такое?

Она и не услышала, как муж собрался, только почувствовала прикосновение его губ.

—Все, счастье мое, пошел я.

Федосья перекрестила Волка.

—Легкой тебе дороги, любимый.

Когда заскрипела калитка, она быстро поднялась. Девушка облилась ледяной водой в сенях. Днем Федосья хотела порыбачить на Туре и позаниматься с детьми. Вычистив избу, она села за письмо матушке. С новым воеводой шел обоз, что потом отправлялся обратно на Москву.

—Батюшка хорошо, — написала Федосья, — обещался нас с Волком до конца зимы навестить. Он сейчас на востоке кочует. Дорогая матушка, не волнуйся, пожалуйста, здесь безопасно, Кучум на юге обретается, и не сей зимой, дак следующей мы с ним покончим.

Федосья встрепенулась от стука в ставни.

— Что такое? – она высунулась из двери, накинув платок и соболью душегрею.

Григорий Никитич мялся на дворе под легким снежком. Мороз был такой, что дух захватывало.

—Василиса! — сунув ноги в меховые сапожки, Федосья выбежала на улицу.

—Иди к батюшке Никифору, — обернулась она к Григорию, — подыми его, пущай царские врата открывает.

Григорий Никитич только кивнул.

—Еще случится что!

— Ничего не случится, — твердо сказала Федосья, посмотрев в слабо светлеющее небо. Василиса расхаживала по горнице, держась за поясницу, постанывая.

— Ты воды-то согрела? – озабоченно спросила Федосья, скидывая тулупчик.

— Согрела, — девушка тяжело задышала, — я встала-то до рассвета. Григорий Никитич на охоту собрался, накормить его надо было. Потом сходила на реку, шесть ведер принесла, тесто замесила, и вот... — она поморщилась.

—Ты каравай поставь, печка с вечера затоплена.

— Ты, может, сядешь? – Федосья взяла ее за руку. Василиса сильно сжала ее пальцы.

— Так вроде легче, — девушка оперлась на стену, — матушка, верно, не доедет. Пурга вечером была, так и свистел ветер.

— Часто идут-то? — засучив рукава, Федосья потянулась за горшком с тестом.

— Сейчас уже да, — Василиса крошила оттаявшую в избяном тепле рыбу, — давай еще пирогов напечем. Григорий Никитич до них большой охотник.

— Давай-ка мне нож, —велела Федосья, — ты хлебами занимайся, еще схватывать тебя будет, дак порежешься, — ставня стукнула.

Федосья высунулась в окно.

—Ты иди, куда хотел. Все хорошо у нее.

Григорий Никитич робко попросил:

—Пусть на двор-то выглянет.

Василиса, с испачканными тестом руками, как была, с непокрытой головой, выбежала из сеней. Гриша, прижав ее себе, сказал на ухо жене:

—Люблю тебя.

Встав на цыпочки девушка поцеловала его в губы.

— Иди в горницу, — строго велела Федосья с крыльца, — вон мороз какой!

Крепостца просыпалась. Слышались мерные удары била на церковном дворе, скрипели калитки, кто-то взялся за топор. По обледенелому склону Туры заспешили девушки с пустыми ведрами и стопками белья.

— И к заутрене не сходим, — Василиса уложила рубленую рыбу на тесто.

— Ничего, — Федосья подхватила противень с пирогами, — заутреня каждый день, а рожаешь раз в год, коли на то Господня воля. Успеешь еще помолиться, — девушка, ахнув, пощупала сарафан.

—Теперь избу мыть придется. Хорошо, что я воды вдосталь принесла, — Василиса грустно глядела на на растекающуюся по половицам лужу.

— Я помою, — Федосья устроила подругу на лавке, — сиди ради Бога. Ежели воды отошли, дак родишь скоро. Холсты есть у тебя?

— В сундуке, — указала Василиса, — те, что мы опосля Успения ткали, — девушка потянулась за рубашкой.

Починить надо, с вчера лежит.

Подняв Василису с лавки. Федосья расстелила грубый, крапивного полотна холст.

—Ничего, — сказала старшая девушка, — следующей весной лен посеем, а Волк обещался овец с юга пригнать, с шерстью будем, — подоткнув подол, она терла пол дресвой. Окунув руки в горячую воду, Федосья велела:

—Дай глянуть-то.

— Боюсь, — пожаловалась Василиса, — матушка к Ыленте-Коте ходила, да и ты тоже. Вдруг случится что.

—Ты помолись Богородице, — сердито сказала Федосья, — муж твой батюшку попросил, царские врата раскрыли, я у сундуков все крышки подняла, все хорошо будет.

Опустив красивую, с расплетенными темными косами, голову, Василиса зашептала молитву. Дверь из сеней приоткрылась, впустив порыв пурги.

Аграфена Ивановна всунулась в горницу.

—Может, помочь чем?

Федосья смешливо глянула на девушку.

—Иди, сами справимся, уже скоро.

— Дай Господь, — Аграфена перекрестилась, сверкнув темными глазами. —Зовите, ежели что, я рядом.

— Сейчас родишь, — улыбнулась Федосья. Василиса сползла с лавки, Федосья обернула руки холстом.

—Волосы-то русые, а глаза твои, раскосые, — Василиса застонала: — Парень али девка?

— Родишь, дак узнаешь, — старшая девушка нежно потянула дитя к себе. Выскользнув на свет, мальчик требовательно закричал.

— Парень! – улыбнулась Федосья. Разлепив темные, материнские глаза, младенец звонко заплакал.

—Громкий ты мой, — протянув руки, Василиса устроила дитя у груди.

— Дай в шкуру его заверну, прохладно здесь, — захлопотала Федосья.

— Он сибиряк, — Василиса полюбовалась сыном, — морозов не боится.

Григорий Никитич, волоча нарты с набитой птицей, подошел к воротам крепостцы. На вышке в свете затухающего дня горел костер. Дозорные грелись. Сверху смешливо спросили:

—Когда ведро-то ставишь, Гриша?

— За парня два надо! – возразил кто-то, — Григорий Никитич велел: —Открывайте быстро!

В горнице пахло пирогами. Василиса, хлопотавшая над столом, обернулась на скрип двери. Гриша стоял на пороге, опустив большие, красные от мороза руки.

—Сын, — нежно сказала девушка, вдыхая морозный воздух, что зашел с ним в избу, — сын у нас, Гриша, — ее смуглые щеки зарумянились и Григорий Никитич крепко прижал жену к себе.

Василиса рассмеялась.

—Пойдем, посмотришь на Никиту Григорьевича.

Мальчик спал в колыбели из оленьей шкуры, привешенной к очепу. Гриша, едва дыша, протянул руку. Широко зевнув, мальчик требовательно закричал.

—Ты садись, — сказал Григорий Никитич торопливо, — садись, счастье мое, я тебе его дам.

— Не уронишь? – девушка нахмурила брови, расстегивая рубашку.

— Не уроню, — твердо ответил муж, вынимая мальчика, — никогда не уроню.

Василиса приложила сына к груди. Гриша, устроившись рядом, обнял ее.

—И как мне тебя благодарить-то?

— Как внуков от него дождемся, — Никитка лежал русой головой на ее смуглой, тонкой руке, — дак и поблагодаришь.

— Может, заблудились где? – озабоченно сказал дружинник, вглядываясь в белую хмарь перед ними. —Ветер, пурга который день. А, Волк?

— Да что плутать-то, — Волк придерживал коня, — матка у них есть, по Тоболу на север дорога прямая, а мимо нас они не пройдут.

Михайло приподнялся в стременах, разглядывая лед на реке.

—Поедем навстречу новому воеводе-то.

Обоз растянулся на несколько верст. Подъехав к его голове, дружинники остановились в отдалении.

— Кто сие? – услышали они резкий голос.

— Михайло Волк и дружина из острога Тюменского, — крикнул Волк. Двое на хороших конях подъехали к ним. Высокий, мощный боярин протянул руку.

—Данило Чулков, новый воевода сибирский, с подарками от царя Федора Иоанновича к вам. Сие младший брат мой, Яков.

Красивый юноша с короткой, на польский манер бородкой, надменно взглянул на дружинников. Волк поклонился.

—Добро пожаловать на новые земли наши, воевода.

Данило Чулков погрел руки над костром.

—Мы с тобой и людьми, Волк, здесь останемся, крепостцу новую закладывать, Тобольск. Брат мой с обозом к вам в острог отправится. Думаю, до весны мы закончим, и тогда все к вам съездим.

— Провожатых Якову Ивановичу тогда надо, — ответил Волк, — остяки мирные, все под нашей рукой и ясак нам платят. Бояться здесь некого, однако у нас в Сибири зимы суровые. Ежели заплутаешь, дак и замерзнуть можно.

— Дай ему с десяток человек, — велел Данило Иванович, — пищали у них есть. Волки не балуют у вас?

— Да зачем им? – ухмыльнулся Михайло. —В лесах столько зверья, что на всю жизнь хватит, и даже дальше.

— Вот славно, — Чулков начертил саблей линии на снегу, — давай тогда подумаем, Михайло Данилович, где стены у Тобольска лучше ставить.

Подогнав оленей, Тайбохтой полюбовался высоким солнечным небом.

—Хорошо, что я на восток сходил, — хмыкнул вождь, — люди там сказали, что земля и дальше простирается, на восход солнца. С Ланки и мужем ее новым повидаюсь, и туда отправлюсь, — устроившись на боку, он разглядывал заснеженную равнину.

—Мне пятидесяти еще нет. Может и встречу кого-то, что по душе мне придется, да и я ей. Такой как Локка, не найти, но и я тогда моложе был. Двадцать пять мне исполнилось, когда Ланки родилась, — олени бежали резво, Тайбохтой улыбнулся:

—Переходов семь осталось, или десять, если охотиться буду. Поохотиться надо, не с пустыми же руками в гости приезжать, но если буран поднимется, дак я могу и задержаться.

Вокруг играл серебром нетронутый снег, на горизонте чернела полоска леса. Закинув руки за голову, вождь запел, сначала тихо, а потом и громче.

Федосья вынула ребенка из колыбели.

—Чем ты его кормишь, что он здоровяк такой? Чуть больше месяца, как родила, а Никитка у тебя ровно трехмесячный, — Василиса смешливо ответила:

—Дак Григорий Никитич высокий какой, то в него. Молока у меня хоша залейся, спасибо травам твоим. У тебя с Волком дети тоже высокие будут. Он как бы не десяти вершков роста, как Григорий Никитич, а в тебе сколько?

— Чуть поболе семи, — ответила Федосья, — я в батюшку своего пошла, ты его видела. Матушка моя, — девушка улыбнулась, — едва до трех дотягивает, маленькая она, ровно ты.

— Не понесла ты еще? – Василиса гладя сына по голове, что-то воркуя.

— На все воля Божия, — сердито ответила Федосья. Девушка расставляла на столе горшки и туески.

—Как заснет Никитка, дак я тебя сбитень научу варить. Ягоды я тоже принесла, из них тоже питье можно делать.

— Ежели какая женщина неплодная, — задумчиво заметила Василиса, — муж может младшую жену взять. У сродственников наших так случилось. Если ты старшая жена, то ты в чуме хозяйка, даже если у тебя детей нет. Младшая жена рожает, рыбачит, готовит, а ты вышиваешь и с мужем спишь, — младшая девушка рассмеялась.

— Христиане сие не делают, — Федосья приостановилась с ложкой, вспомнив беломраморные покои, где жили они с матушкой, соленый ветер с Золотого Рога, и как наставник играл с ней в шахматы.

—Я заговорю по-турецки, если там окажусь, — смешливо поняла девушка, — да и по-персидски тоже, хоша я его и не доучила. Господи, да об чем я, какой Стамбул! – она ворчливо сказала:

—Никитка у тебя спит давно. Слушай, что я говорю, а то у меня детки еще придут к батюшке заниматься.

—Ты воеводу нового видела? – Василиса размешивала мед.

—Он в избе у Ермака Тимофеевича поселился. Говорят, что перестраивать ее зачнут, мало места ему. Острог возводят, Григорий Никитич цепи кует. Стрельцов сколько приехало, на улице из-за них не пройти.

—Сие не воевода, а брат его всего лишь, — кисло ответила Федосья, — а воевода сейчас с Волком новую крепостцу ставит, Тобольск будет называться. Великим Постом обещались здесь быть, а может, и позже.

— Скучаешь? – Василиса положила руку на тонкие пальцы подруги.

— Скучаю, — Федосья тряхнула укрытой платком головой, — ничего, батюшка скоро приедет, порыбачим, на оленях поездим. Ты, небось, забыла, как нартами править? — она подтолкнула Василису.

— Ничего я не забыла, — девушка покачала колыбель, — но женских нарт нет, а твой отец на свои нарты не пустит.

— У тебя и кровей еще нет, — заметила Федосья.

— У тебя же есть, — взглянула на нее младшая девушка. Федосья ничего не ответила.

В маленькой горнице жарко натопили. Федосья рассказывала детям сказку по-русски, объясняя на остяцком языке незнакомые слова.

—Пришел Ермак на земли сибирские, — таинственно сказала она, — и стал здесь жить, с полгода, год, а может быть и два. Узнал Ермак, что есть где-то в лесах остяцкий князь с большой силой. Мало-помалу Ермак нашел вотчину остяцкого князя, Тайбохтой его звали. Подружился Ермак с князем. Стали они жить и есть вместе. И ночи и дня не проведут друг без друга. Однажды за трапезой, за дружеской беседой Ермак Тимофеевич и сказал:

— Есть у меня один разговор, Тайбохтой — не знаю, понравится тебе или нет. Ежели понравится – дак рассудим, не придется тебе по душе – дак отклоним.

— Я все думаю: сидим мы в темных лесах, ничего не знаем, а ведь есть царь — хозяин земли русской. Нет должно на Руси быть людям, живущим помимо воли царя. Вот тебе, князь, мой совет: надо остякам, кто хочет, принять веру русскую.

— И приняли? – спросил кто-то из детей.

— Кто хотел, дак принял, — улыбнулась Федосья, — вы крещеные, и родители ваши тако же. Однако ж князь Тайбохтой не захотел, и другие тоже. Ермак его и не неволил. Заключили они договор на веки вечные, что остяки будут под рукой царской, воевать за царя будут, ясак приносить, а с верой дело каждого человека, пусть сам решает.

— Правда, что Ермак погибнув, птицей обернулся и парит сейчас над землей? – мальчик сощурил темные глаза. —Мне отец говорил, что следит атаман с небес, и ежели кого обижают, дак он спускается и обидчика наказывает»

— Да, — крикнул кто-то из детей, — а ты меня в снег толкнул на дворе. Атаман Ермак прилетит, и плохо тебе будет.

— Обижать никого не след, — отозвалась Федосья, — Иисус нам заповедовал любить друг друга. Ермак Тимофеевич, — она перекрестилась, — в обители небесной пребывает с праведниками, и нам надо за душу его молиться.

Яков Чулков, прислонившись к двери большой горницы, усмехнулся.

—Забавные сказочки сия инородка рассказывает.

— Сие не инородка, — обернулся Григорий Никитич, ладящий для батюшки скамью, — а Федосья Петровна Волк, жена Михайло Даниловича, на Тоболе тебя встречавшего.

— Жена, — протянул Чулков, — здесь таких жен полная крепостца. Сегодня одна, завтра другая.

Распрямившись во весь рост, Гриша презрительно оглядев юношу.

—Сие жены венчанные, православные христианки, — холодно сказал он, — руки свои к ним не тяни.

— Ты мне не тыкай, холоп, — Чулков покраснел, — я воевода сибирский!

— Не ты, а брат твой старший, — поправил его Гриша, — а я отродясь холопом не был. Я человек свободный, исконный насельник сибирский, Григорий сын Никитин, по прозванию Меншик. Как хочу, дак и разговариваю с тобой.

— Не зарывался бы ты, кузнец, — угрожающе сказал Чулков.

Завернув инструмент в оленью шкуру, взяв у печки кочергу, Гриша завязал ее узлом.

— Сие я сам решу, Яков Иванович, что мне делать, а что нет, — бросив кочергу под ноги Чулкову, Григорий Никитич хлопнул дверью горницы.

Волк полюбовался своей работой. Банька вышла на славу, почти как та, что ставил он для себя. Проведя ладонью по свежим, остро пахнущим деревом стенам, Михайло услышал голос Данилы Чулкова.

— Веников нет, Михайло Данилович, а что за баня без веника? – воевода повел носом.

— Помыться надо. Чистый Понедельник скоро, как грязным в Пост Великий быть?

— Можно в Тюмень гонца отправить, Данило Иванович, — хмыкнул Волк, — здесь дня четыре, али пять пути, не боле. Наших ребят пошлю, они дорогу хорошо знают, не потеряются. У хозяйки моей с лета тех веников уйма заготовлена, в сенях лежат.

— За одним-то веником человека не след гонять, — неуверенно сказал Чулков, — мороз какой стоит. Вчера ночью круги коло месяца играли. Похолодает еще. Хотя куда, казалось бы?

— Есть куда, — уверил его Волк,— однако ж окромя веников, нам много чего надо еще. Я записал, — он потянул из кармана полушубка лист бумаги, — Чулков опешил.

—Ты грамотный, что ли? – удивленно спросил воевода.

—Не сильно, — Волк покраснел, — однако читать и писать умею. Я с батюшкой нашим занимался, и хозяйка моя подмогла.

— Где ты грамотную женку себе нашел? – улыбнулся Чулков, когда они стояли у большой, свежесрубленной воеводской избы.

— Московская, как и я, — коротко ответил Михайло, — вот еще что, Данило Иванович. Плотник я неплохой, вы сами видели, печь могу сложить, а по кузнечному делу я не мастак. В Тюмени Григорий Никитич, сосед мой, и друг лучший, того сюда звать надо, чтобы помог нам.

— С гонцом и позовем, — приговорил Данило Иванович, — пойдем, Михайло Данилович, за трапезу. Мы оба вдовцы соломенные, вместе веселее.

— Когда хозяйка ваша приезжает? – Михайло устроился за большим, пахнущим смолой столом, — Чулков разлил водку.

—На сносях была, как мы отправлялись. Не стал я ее зимой сам-четверт через Большой Камень тащить. Летом следующим приедет, тогда и на дитя новое посмотрю, а то не знаю, сын народился, али дочка. Трое сыновей есть, теперь можно и девку. Здесь женихов много ходит, — воевода разгрыз крепкими зубами оленью кость.

—У тебя-то дети есть?

— Да я опосля Троицы повенчался только, — расхохотался Волк, — куда там!

— Все равно, — серьезно заметил Чулков, облизывая пальцы, — воинов много понадобится, бабам без передыху рожать придется.

—Сначала баб привезите, — Михайло потянулся за куском свежевыпеченного хлеба, — муку захватили, а о женах не подумали.

— Как говорили с боярами на Москве, — добавил Чулков, — дак кто-то и молвил:

—Из Разбойного приказа мужиков забрали, а баб надо по срамным домам искать. Славные пары получатся.

— Что было, Данило Иванович, то прошло, — угрюмо сказал Волк, — мы теперь люди честные, и не вернется сие более.

— Я приказал в Тюмени и в Тобольске, — Чулков обвел рукой стол, — остроги возводить. Пригодятся, Михайло, поверь слову моему. Не было еще такого татя, чтобы ремесло свое бросил.

— Ермак Тимофеевич судил нас по тем делам, что мы здесь делали, — помолчал Волк, — а не по тому, чем мы на Москве занимались.

— Ермак Тимофеевич, — Чулков перекрестился, — упокой Господи душу его, людям доверял сверх меры. Я судить по-другому буду, — воевода сцепил пальцы, — однако и вы такие нужны. Не сыновей же хороших семей боярских под сабли да стрелы татарские отправлять! Пусть лучше холопская кровь льется.

— Да, — угрюмо сказал Волк, — ваша правда, Данило Иванович, — налив себе в оловянную кружку водки, Михайло выпил единым залпом.

Над Турой стояло высокое морозное солнце. Прорубь, где брали воду для крепостцы, казалась черным зеркалом. Расстелив на льду холсты, Федосья колотила их вальком. Аграфена Ивановна, стиравшая рядом с ней, прошептала что-то девушке на ухо.

— Ты не балуй, — строго сказала Федосья, — муж твой в отъезде, дак нечего по улицам бегать. Вместо того, чтобы хозяйством заниматься, стоите цельными днями супротив избы воеводской и языками молотите. Мороз какой на улице, а вам все нипочем. Думаете, у москвичей там медом намазано?

Выронив валек, девушка ахнула.

— Не намазано, поверь мне, — ядовито добавила Федосья Петровна, — и ведь не девки какие, чтобы ветер в голове был, жены венчанные. Стыд берет.

— Яков Иванович красивый, — мечтательно проговорила Аграфена.

— У тебя свой мужик есть, на него и смотри, — сухо заметила Федосья, собирая белье.

Большую горницу воеводской избы жарко натопили. Дружинники расставляли крепкие лавки.

—Сюда шкуры кладите, — распорядился Яков Чулков, — и побольше, холодно у вас, — юноша поежился.

— Сие разве холод, — рассмеялся кто-то из парней, — сие, ваша милость, пощипывает чуток. Ночью настоящий мороз ударит.

— Ночью тепло, — ответили ему, — ночью жена под боком, — парни расхохотались.

— С водкой теплее, — Чулков открыл флягу, — садитесь, выпьем по чарочке.

— Я смотрю, — заметил юноша, разливая водку, — у вас и девок нет. Как живете-то? Скучно ведь.

— Дак сие сейчас, — оживился дружинник напротив, — а по весне, опосля Пасхи, как ясак начнут привозить, весело станет. Остяки семьями приезжают, мы костры жжем, из луков стреляем. В сие время и знакомятся, а после Покрова и свадьбы играют.

— Федосья Петровна тоже кровей остяцких? – спросил Чулков.

— Да, — подали голос сзади, — батюшка ее князь ихний, Тайбохтой прозывается.

—Вот про кого она сказочку рассказывала, — улыбнулся Чулков, — отсюда она, с Туры, али с Тобола?

— С Москвы она, — объяснили ему, — муж ее покойный атаманом у Ермака был. Потом его убили, а Федосью Петровну в плен увели, в Кучума лагерь.

— Вот как? — Яков поднял бровь и налил парням еще. —Что ж она там делала?

— Известное дело что, — сочно ответили ему, — и под ханом полежала,и под визирем его Карачей, и под кем еще не валялась. Говорят, и дитя нагуляла, да померло оно.

— Точно, — кто-то расхохотался, — сладкая жизнь там у нее была, знай ноги раздвигай. Потом она с остяками болталась, дак и там времени не теряла.

— Опосля сего она и замуж вышла, не побрезговали ей? – поинтересовался Чулков.

— Я бы побрезговал, я истоптанные дороги не люблю, — ответил парень напротив, — а Волку все равно. Он на Москве к девкам срамным привык, дак и здесь оную нашел!

Яков Иванович только тонко улыбнулся.

Вытерев пот со лба, Федосья не заметила, как скрипнула дверь. Подоткнув подол выше, девушка вылила на доски горшок дымящейся воды. Опустившись на колени, она стала скрести половицы своим ножом.

— Хозяйничаешь? — раздался ленивый голос с порога. Оправив сарафан, девушка быстро обмотала косы платком.

— Чисто у тебя, — Яков Иванович оценивающе посмотрел на нее. Парень хмыкнул: