Вельяминовы. Начало пути. Том первый

Вошел сухощавый, седовласый митрополит Макарий. Святые отцы заторопились к нему под благословение. Зорко оглянув залу, приметив Вельяминова, митрополит поманил его к себе. Поклонившись, Федор поцеловал старческую руку. Макарий пристально взглянул на него:

– Не ты ли иноку Вассиану из Чердынского монастыря отец по плоти? Федор Васильевич, так?

– Так, владыко.

–Спасибо тебе, боярин за сына, угодил, – обнял его митрополит: «Игумен его пишет, что нет во всем Пермском крае монаха, более его заботящегося о просвещении инородцев. Не токмо зырянский, но и остяцкий язык он выучил, ездит к ним в становища, Евангелию учит, школу при монастыре устроил.

Федор помнил Вассиана мальчишкой, когда сына еще звали Василием. Аграфена—покойница не любила первенца, считая себя виноватой в уродстве ребенка. Сам Федор при больном мальчике тоже стыдился своего роста, широких плеч и громкого голоса. Приходя к нему, сын завороженно трогал оружие. Когда отец осторожно посадил его на смирного коня и сделал круг по двору, Вася только восторженно ахнул.

Читать сын научился сам. Федор с Аграфеной с удивлением услышали, как трехлетка по складам разбирает Псалмы. Отец стал заниматься с ним каждый день. Вскоре Вася бегло читал и начал писать. Федор немного обучил его греческому. Когда стало понятно, что сын уйдет в монахи, Василий начал учиться у священников.

Они не виделись восемь лет, с той поры, как Вассиан уехал из Троицкого монастыря на служение иноческое в дальний Пермский край.

– За книги богослужебные тоже спасибо тебе, Федор Васильевич, – донесся до него голос Макария: «Ежели б не ты, дак мы бы раскачивались Бог ведает сколько. Теперь Евангелие да Псалтырь более переписывать не надо».

–Ради святого дела, владыко, я завсегда готов послужить, – отозвался Федор. Боярин решил, что надо съездить в Чердынь к Вассиану и привезти туда сестру его единокровную.

–Долог путь, а надо, – пообещал он себе, усаживаясь в кресло, что стояло особо для царского боярина ближнего: «Федосья порадуется и Марфе полезно другие края повидать».

В опочивальне Воронцовых горела единая свеча. Михайло захлопнул рукописный Псалтырь.

– Как Марья?

Прасковья отложила вышивание.

– Не ест ничего, с лица спала, дак я ее не виню, – она помолчала, – сколько томить можно девку? Говорила я с ней насчет Матвея, что слухи разные про него ходили, хоша он и остепенился в последнее время.

–А она что? – усмехнулся муж: «Небось, брыкалась? Не такой Матвей, мало ли что о ком брешут?»

Прасковья кивнула:

–Поди скажи девке влюбленной, что плохое про нареченного ее, живьем тебя съест. Мне бы тоже до свадьбы про тебя что сказали, дак не послушала бы.

–Про меня и говорить нечего было…, – Михайло потянулся: «Я ж тогда был ровно как Степа сейчас. Только у него лодьи на уме, а у меня кони да доспехи были. Какие девки, я об них и не думал!»

–Однако посватался, – рассмеялась Прасковья.

–Ты на меня очами так глядела, что попробуй не посватайся…, – Михайло притянул к себе жену: «Я подумал, что кони никуда не ускачут, а синеглазую надо к рукам прибрать, вдруг уведет кто».

– Марья знаешь, что сказала, – оживилась разнежившаяся Прасковья: «Батюшка тоже гулял до венчания, а теперь муж верный. Я не стала ей говорить, как на самом деле было».

– Да не надо, – вспомнив что—то, известное только двоим, Михайло тоже улыбнулся: «Муж я верный, дак зачем мне чужие объедки, коли дома у меня стол завсегда накрыт?»

– Михайло, – забеспокоилась Прасковья, – а ежели со Степаном что в Новгороде случится?

Муж присвистнул.

–Мать, нельзя парня осьмнадцати лет возле бабского подола держать. Он выше меня и в плечах шире. Пущай мир посмотрит, себя покажет. Может, невесту себе на севере найдет. Петруша пока при нас, и долго под нашим крылом останется. Опять же… – Михайло покосился на жену.

– Думаешь, получится? – прошептала она.

–Отчего нет? Я хоша на Бога и надеюсь, но и сам кой—чего тоже делаю, так? – он задул свечу.

– Так что, боярин, – скрипуче сказал митрополит Макарий, – признаешь ли ересь свою и хулу на церковь святую?

–Сие вовсе не хула, владыко, а лишь мысли мои. Не сказано в Писании, что человек мыслить не может. Для сего и дал Бог нам разум, чтобы отличались мы от животных…, – Башкин откинул голову.

– Мыслить, – протянул митрополит. Подойдя к Башкину, Макарий обошел его кругом.

На зимней охоте Федор видел волков, загнавших оленя Оскалив клыки, вскочив зверю на хребет, вожак в мгновение перервал ему горло.

–Смелый ты, боярин, – Макарий, не глядя, щелкнул пальцами. В его руке оказалась грамотца. Митрополит прищурился: «Еще сей Башкин святую и соборную апостольскую церковь отриче и глаголе, яко верных собор сие есть токмо церковь, сия же зданная ничтоже есть». Говаривал ли сие? Или лжет отец Симеон, у коего ты исповедовался?»

– Ежели и говорил, что с того? – Башкин пожал плечами: «В церкви немало служителей недостойных. Сие все ведают, и ты, владыко, тоже!»

Макарий с размаха хлестнул его по лицу.

–Молчи, пес! Язык тебе за такие словеса вырвать мало! Церковь святая есть опора престола! Кто колеблет ее, на власть царскую руку поднимает!

Башкин взглянул на Вельяминова.

Третий день Федор сидел на суде и было ему мучительно стыдно, На его глазах насмехались над тем, во что он сам верил всей душой.

–Не вздумай! – увещевал он себя под брань митрополита: «Если б ты один был, дак встал бы рядом с Матвеем Семеновичем. Пущай пытают и казнят, хоша умер бы, дак с честью. Но тебе жить надо, не заради себя, а заради Федосьи и Марфы. Нельзя семью сиротить».

– Еще говорил ты, – гневно продолжил Макарий, – будто Господь Бог и Спаситель наш Иисус Христос неравен Его Отцу. Тако же проповедовал еретик колдун Феодосий Косой, что сбежал из тюрьмы в Андрониковом монастыре. Думаю я, боярин, не твоих ли рук дело, побег сей?

–Не знаю никакого Феодосия. Что я говорил, только мое учение сие…, – хмуро отозвался Башкин.

–Сие вовсе не учение, а прелесть диавола, соблазнившего тебя и ввергшего в пучину ереси, – Макарий немного смягчился: «Покайся, Матвей, отрекись от своих слов, вернись в объятия Господа нашего Иисуса Христа и прощен будешь».

–Не в чем мне каяться, и отрекаться не от чего…, – отрезал Башкин.

Макарий метнул быстрый взгляд на Федора. Боярин заставил себя кивнуть.

–Был я с тобой ласков, Матвей, дак минуло время сие, – угрожающе тихо сказал митрополит: «Есть суд церковный, а есть слуги царские. Они с тобой потолкуют наедине, а я послушаю, что ты решил. Так и приговорим».

В Кремле служили сороковины по новопреставленному младенцу Димитрию. После заупокойной службы в государевых палатах собрались на трапезу ближние бояре.

Матвей Вельяминов сидел на скамейке у царевых ног.

– Матюша, ты почто власы остриг? – улыбнулся Иван Васильевич

– Венчание на носу, государь, – развел руками Матвей: «Взъелась на меня родня. Говорят, что не на парня я похож, а на девку. Велели перстни снять и каблуков не носить. Старики они, что с них взять».

– Жаль, – Иван взъерошил волосы юноши: «Красивые кудри у тебя были, как у Авессалома царевича, восставшего против отца своего Давида. Помнишь от Писания—то?»

–Как не помнить, – кивнул юноша:

–Авессалом же бе седяй на мске своем, и вбежа меск в чащу дуба великаго, и обвишася власы главы его на дубе, и повисе между небом и землею, меск же под ним пройде, – нараспев проговорил Матвей: «Может, оно и к лучшему, государь, что власы у меня теперь короткие».

Иван рассмеялся.

–Батюшка твой, Матюша, не царь Давид, идти тебе против него зачем? Наследство тебе достанется, невесту ты берешь с приданым богатым, едина дочь она у Воронцовых?

– Двое братьев у нее, а дочь единственная.

Налив себе вина, Иван откинулся на спинку кресла. Вокруг шумели захмелевшие бояре.

– Скажи, Матвей, крепко ли любишь ты меня?

– Как тебя не любить, государь—батюшка? – юноша приник губами к царской руке: «Слуга я твой верный до скончания дней моих»

–Верный, говоришь? – Иван помолчал:

–Сие хорошо, Матюша, коли так. Трудно найти человека, чтобы за тебя на все готов был. Приходи опосля вечерни в мои палаты, дело у меня до тебя есть. Посмотрим на верность твою…, – царь не убрал руки с головы Матвея до окончания пира.

Башкина в закрытом возке привезли в Разбойный приказ. В подвалах у ведавшего сыском окольничего Басманова собрали знатнейших на Москве мастеров пыточных дел.

Федор не мог перемолвиться с арестантом ни единым словом.

– Только бы он выдержал, только бы молчал…, – боярин скакал вслед за возком.

–Макарий его не согнул, хотя Макарий лишь надсмехался, а здесь дыба. Однако надо Басманова на место поставить, – решил Федор: «Скажу, что государь велел сперва добром с еретиком говорить».

–Надо Матвею Семеновичу знак подать, пусть говорит о монахе спасенном…, – Федор задумался:

–Косому разницы нет, он в Ливонии или в Литве, отсюда не достанешь. Пусть Башкин все на себя валит. Он сам подкупил Нектария усопшего, – благодарение Богу, что отец келарь вовремя издох, – сам лодку подогнал, сам греб, сам Феодосия через границу переводил.

Федор подстегнул жеребца:

–Но если не поверят? Царь бы не поверил, он подозрителен, ему везде заговоры мерещатся. Окольничий поверит, усерден он, но туп, аки полено. Надо только царю все в должном виде преподнести, а сие я сумею.

Анастасия оглядела себя в зеркале. Она каждый день пила Федосьины отвары. Лицо царицы разгладилось, глаза заблестели. Она заплела в тугие косы темные волосы, с искусно закрашенной волошским орехом сединой. Надев тяжелое ожерелье из жемчугов с алмазами, царица вздохнула. Вернувшись из Кириллова монастыря, муж почти еженощно приходил в ее опочивальню, но шла вторая луна, а она еще не понесла.

– Помоги, владычица, – она перекрестилась на образ Богородицы: «Ежели сына рожу, на коленях Тебя поблагодарю, церкви отстрою, монастырям пожертвую, ни в чем отказа святой церкви не будет. Только помоги!»

Над Кремлем повис бледный полумесяц луны, лодочкой качавшийся на небесах. Крупные звезды рассыпались по темному простору. Трещала свеча в опочивальне. Анастасия все стояла у окна, ожидая стука.

Выглянув наружу, она легко пробежала до царевых палат. Анастасия поскреблась в резную дверь.

– Кого несет? – раздался сердитый голос: «Хоша Москва гори, велено было не тревожить меня!»

– Иван, я это, – шепнула царица.

– Спать иди, не до тебя сейчас, дела у меня.

Приникнув ухом к косяку, Анастасия услышала в опочивальне чужое дыхание. Зашуршала ткань, Иван Васильевич тихо рассмеялся

Она не помнила, как вернулась в покои. Бросившись на холодную постель, Анастасия разрыдалась, уткнув голову в подушки.

Лунный свет стелился дорожкой на драгоценных коврах. Иван наполнил вином изукрашенный бокал.

–Выпей, Матюша, – он обнял юношу: «Не убивайся так. Сие вовсе не грех, а токмо падение. Святые отцы падали, однако каялись и прощены были. Мне не веришь, дак митрополита спроси. Не плачь, милый».

Матвей сдерживал слезы, но все равно расплакался, уткнувшись головой в плечо царя. Сильная рука гладила его волосы. Юноша приник губами к ладони.

– Любишь ты меня, Матюша, – улыбнулся Иван.

В сиянии луны глаза царя из зеленоватых стали желтыми, ровно волчьими.

На первой зимней охоте Матвея егерь в их подмосковной выгнал вожака волчьей стаи прямо на него. Растерявшись, выронив пищаль, Матвей почувствовал рядом дыхание зверя. Повалив мальчишку в сугроб, матерый самец, дернувшись, затих. Матвей слышал, как остановилось сердце волка, подле его сердца. Темная кровь толчками лилась из ран, пачкая лицо мальчика.

Отец, застреливший вожака, помог сыну подняться. Федор Васильевич приказал:

– Оближи губы.

– Зачем? – пробормотал Матвей, не оправившись от испуга. Отец отвесил ему тяжелую затрещину.

– Чтобы помнить, какова на вкус кровь врага, вот зачем!

Он послушно облизал обветренные губы. Соленой была волчья кровь, совсем как людская.

Матвей помнил свой стыд перед отцом, за то, что не справился со зверем сам, помнил, как стирал он с лица снегом звериную кровь.

–Иди сюда, – царь посмотрел в глаза юноши.

– Помнишь, что надо тебе сделать?

Матвей только криво улыбнулся.

– Вот и делай сие…, – Иван помолчал: «Как сделаешь, не окажется у меня слуги более близкого. Со мной теперь будешь, навсегда».

Федор взглянул покрасневшими глазами на окольничего.

– Говорю я тебе, Алексей Данилович, государь не велел сразу его пытать. Токмо ежели запирается.

– Он и запирается…, – Басманов похрустел костяшками пальцев…, – об Косом ничего не говорит.

–Может они и знакомы не были! Откель боярину московскому знать инока еретика. Феодосий, или как его там, в монастырском остроге сидел. Где бы он с Башкиным свиделся?

– Дурное дело нехитрое, – протянул Басманов…, – поспрошаем его как следует и уясним сие.

– Может он и так скажет, – хмыкнул Федор: «Чего ради силы на него тратить? Давай вместе на него насядем, он и откроется».

– Но ежели будет молчать, дак на дыбу, – сладко протянул Басманов.

– На дыбу, так на дыбу, – Федор велел привести Башкина.

Выехав из ворот Кремля, Матвей взглянул в полуночное небо. Над ним блистающей лентой переливался Млечный Путь. Тихо было на Москве, лишь изредка взлаивали собаки да постукивали колотушкой сторожа.

Матвей перекрестился на купол колокольни Ивана Великого, возвышающийся над белокаменными стенами: «Прости меня, Господи, ибо ведаю я, что творю».

Пыль из—под копыт гнедого поднялась в воздух, конь скрылся за поворотом на Воздвиженку.

—Ты, боярин, говоришь, что в ночь, что монах Феодосий сбежал, ты дома спал, – зевнул Федор, – но слуги твои сказывают, что не было тебя в то время в усадьбе. Мол, уехал ты и неизвестно куда.

Басманов ни на мгновение не покидал палат. Федор не то что словом перемолвиться не мог с Башкиным, он и головой качнуть не мог. Подозрителен был Иван. Царь всегда вменял одному из слуг своих ближних следить за другим и доносить на него.

– Истинно, грызем друг друга и терзаем…, – Вельяминов помнил слова того, кто сидел сейчас перед ним.

– Брешут они, – отозвался Башкин: «Ненавидят меня, вот и брешут».

–Дак с чего бы, – наклонился к нему Басманов: «С чего бы им тебя оговаривать? Хозяин ты милостивый, даже холопов на волю отпустил. Выходит, Матвей Семенович, дюжина людей твоих на усадьбе брешет, а ты один правду говоришь?».

Басманов отвернулся. Федор, глядя прямо на Башкина, прикрыл веки. Из мимолетного вздоха узника Вельяминов понял, что план его удался.

Башкин уронил голову на скрещенные руки.

–Ваша взяла, правду скажу.

Привязав жеребца, Матвей взглянул на усадьбу. В единой горнице горела свеча, остальные окна погрузились в темноту. Подняв камешек, юноша метнул его в освещенное окно.

– Кто здесь? – стукнула рама.

– Выдь на двор, отвори ворота, словом надо перемолвиться.

– Случилось что? – спросили из окна, закрывая ставни, гася свечу.

Матвей вздохнул:

–Сейчас бы взлететь в седло и долой из Москвы. В Новгород ли, в Казань, в Смоленск, на Дикое Поле, и до края земли, где нет ни милостей царевых, ни гнева его. Помяни меня, заступница Богородица, в молитвах своих, ибо грешен я, – пробормотал он.

Тяжелым ворота медленно, со скрипом открылись перед ним.

Гнедой жеребец с двумя всадниками вихрем пронесся по Красной площади. Конь скрылся в темной утробе Кремля.

Соскочив на землю, Матвей протянул руку человеку, сидевшему сзади.

– Тихо, – шепнул он: «Спят все».

– Почему ночью—то?

– Откель я знаю? Не буду я государя спрашивать, отчего да зачем! Пойдем, ждет он.

Иван Васильевич сидел в просторном кресле у окна. Тихо было в опочивальне, огни свечей словно застыли.

– Вроде и поставишь их на колени, – царь побарабанил пальцами по подлокотнику, – но ведь подымают голову. Нет, только страх! Чтобы муж жены убоялся, а родитель дитяти своего. Чтобы как Матвей сегодня, – усмехнулся он, – на коленях ползали. Все почему? Потому что сильной руки не пробовали. Но как попробуют, – Иван сцепил пальцы, – потом от счастья рыдают. Неправ был Иисус. Одной любовью ничего не добьешься, любовь из страха рождается. Кого боятся, того и любят. Ломать их надо без сожаления, забирать все, что дорого им. Нет пути иного.

В дверь опочивальни поскреблись. Иван сам впустил внутрь гостя.

– Значит, боярин, ты сам подкупил почившего в бозе Нектария келаря? – Басманов жадно отпил холодного кваса.

– Попить дайте, – Матвей Семенович облизал распухшие губы: «Жарко здесь».

– Ежели расскажешь все без утайки, дак нальем тебе стаканчик, – окольничий отодвинул кувшин на край стола:

–Ты, Матвей Семенович, еще настоящей жары не видывал, – он кивнул на горящий в углу подвала очаг: «Сколько заплатил—то отцу святому?»

– Двадцать рублей, – угрюмо отозвался Башкин.

– Записал, Федор Васильевич?

Вельяминов перевернул страницу.

–С Богом, дальше говори. Устали мы с тобой, боярин, но спать нельзя, закончим, дак отдохнем. Как ты лестницу в монастырь передал?

– Не передавал я! Нектарий покойный сам сплел.

– Вовремя опочил отец Нектарий, – Басманов сплюнул на пол подвала:

– Хочется мне знать, что бы он на сие сказал. Не ты ли виной, Матвей Семенович, в смерти отца—келаря? – вытащив кинжал, окольничий упер рукоять в подбородок Башкину: «В глаза нам смотри, не увиливай!»

– Я его после и не видел…, – Башкин покосился на поблескивающее лезвие…, – дайте голову преклонить, истомился я.

– Мы с Федором Васильевичем, думаешь, не истомились? – недобро рассмеялся окольничий:

–Тоже домой хотим, к женам да деткам, однако служба царская важнее. Пока ты нам все не расскажешь без утайки, не видать тебе отдыха. Встань, чего расселся? Постоишь, дак взбодришься.

Башкин поднялся, шатаясь.

– Значит, ты сам лодку подогнал под стены монастырские? – Федор заставлял себя смотреть в измученное лицо боярина: «И греб сам?»

– Все сам, – прозвучало в ответ.

Басманов с треском сдернул с Башкина кафтан, обнажив впалую грудь.

–Тебя на весла посади, ты через пару взмахов загнешься, ежели ты вообще грести умеешь. Кто еще в лодке был, и куда та лодка плыла?

– Садись, – Иван Васильевич кивнул гостю: «Может, испить чего хочешь, вина аль воды?»

– Нет, государь, благодарствую, – раздался робкий голос.

– Чего таишься от государя своего? – рассмеялся Иван Васильевич. Протянув руку, царь сорвал с головы гостя платок. Черные волосы упали на плечи, лазоревые глаза испуганно заметались по горнице. Марья Воронцова вжалась в кресло.

–Ишь какая. Давно я хотел с Матвеевой невестой поближе познакомиться. Не бойся, я с тобой потолкую…, – царь улыбался: «Ты моему любимцу женой станешь. Мне надо знать, хорошую ли девицу выбрал Матвей, покорна ли она ему?».

– Как государь, мужу не покоряться? – голос девушки дрожал: «На то он и муж, в семье голова. Как он скажет, так и будет».

– Хорошо говоришь, боярышня…, – Иван отпил из бокала…, – но ежели государь твой прикажет, что делать будешь? Государю покоришься, али мужу?

– Государь завсегда главнее. Он над всеми нами, а над ним Господь лишь един есть.

– Разумная ты девица, Марья, верно Матвей тебя выбрал. Ежели я тебе что велю, дак ты исполнишь? – Иван погладил гостью по гладкой щеке.

– Государь, – Марья отодвинулась, – исполнить—то я исполню, однако…

Иван усмехнулся:

–Продолжай, слово теперь обратно не заберешь, Марья Михайловна. Что однако?

– Что надобно—то от меня?

– Встань, – велел Иван: «Забыла, куда пришла? Перед кем сидишь?»

Марья вскочила. Сильная рука взяла ее за шею. Девушка жалобно всхлипнула, не смея высвободиться.

–Ты еще истинной боли не ведала…, – девушка смотрела в желтоватые глаза царя. Взявшись за парчовый ворот ее опашеня, Иван с треском разорвал ткань до пояса. Показалась кружевная сорочка.

Матвей, стоявший за бархатной завесой, закрыл было глаза. Иван обернулся в его сторону, юноша с трудом поднял веки: «Он все замечает, – горько сказал себе Матвей, – он велел, чтобы я все видел, что твориться будет, с моего ведома и согласия».

—Ежели ты сам на веслах сидел, боярин, куда ты греб—то? Ты прямо стой, прямо! – обойдя Башкина, Басманов ударил его сапогом по икрам: «Чего у тебя ноги подгибаются? Боишься?»

Башкин прокусил губу. Алая кровь побежала по свалявшейся бороде.

– Мы с тобой пока просто говорим, боярин, – свистяще прошептал окольничий, – по—дружески говорим, как если бы за столом одним сидели.

Башкин выдохнул:

–На усадьбу греб.

–Твоя усадьба в тридцати верстах вниз по реке и от нее еще верст двадцать. Не сходится, Матвей Семенович. Не обойтись тебе было без помощника.

– Может, он не к себе монаха вез, – небрежно сказал Федор: «Мало ли у него дружков с ближними поместьями, там он и спрятал Феодосия».

– Молодец ты, боярин, – обрадовался Басманов:

–Правда, куда легче верст за пять, скажем, убечь. Ты, Матвей Семенович, благодари боярина Вельяминова. Он умом остер, за что тебе сейчас выйдет передышка. Мы же пока друзей твоих поспрошаем, у кого усадьбы на реке.

Выйдя из душного подвала на прохладную улицу. Федор прислонился лбом к стене:

–Пущай ищет Басманов. Вдоль Москвы—реки поместий много, хоша по течению, хоша против оного. Матвей Семенович мучиться не будет, пусть и недолгое время.

Марья задыхалась, прижатая к постели телом царя. Платок, засунутый в рот, мешал ей закричать.

Иван ударил ее по щеке, в голове Марьи словно загудел колокол. Царь ударил еще раз, сильнее.

– Господь что нам велит, – он сорвал с Марьи сорочку. Девушка пыталась сопротивляться, но Иван выкрутил ей руки. Марья сдавленно застонала. :

–Господь велит, дескать, ударят тебя по одной щеке, дак ты другую подставь. Терпи, Марья, ибо сие есть воля господня.

– Нет! – выплюнув платок, девушка впилась зубами в запястье царя: «Оставь меня, сие грех великий!»

Зашипев от боли, Иван хлестнул ее по лицу. Кровь закапала из треснувшей губы на шелковые простыни.

– Не хочешь по—хорошему, дак будет по—плохому!

Даже в страшном сне не могло привидеться Марье такое. Мать говорила с ней о делах брачных, девица перешептывалась с молодыми мужними подружками. Марья слышала, что мужья были с женами ласковы и терпеливы.

Иван бил ее всем, что под руку попадалось. Тело девушки покрылось синяками, голова гудела, разбитые губы еле шевелились. Марья сжалась в комок в углу кровати, оставляя на простынях кровавые следы.

Иван больно дернул девушку за косы. Стащив ее с кровати, связав руки поясом, царь пригнул девушку к столу. Марья почувствовала горящей щекой холодную скатерть:

–Лучше бы мне умереть сейчас, хуже не станет…, – горько подумала девушка.

– Я, Марья, тебя учу, чтобы ты покорна была…, – раздался голос царя.

– Дак покорна я, – девушка сглотнула слезы.

–Нет, – Иван пощекотал ее спину плеткой. Марья сжалась в ожидании новой боли: «Ты меня боишься?»

– Боюсь…, – всхлипнула девушка.

– То—то и оно, – кивнул Иван: «Надо, чтобы любила». Он со всей силы хлестнул плетью.

Поднявшись в свою опочивальню на Воздвиженке, рухнув на постель, Федор провалился в тяжелый, душный сон.

Басманов, он, и царь Иван сидели за столом.

– Не любишь ты меня, Федор, – покачал головой Иван: «Боишься, а не любишь. Как бы сделать, Алексей Данилович, чтобы полюбил меня боярин Федор?»

– Дак, государь, как ты нас учишь, самое дорогое у него забрать, – сладко ухмыльнулся окольничий.

Матвей выступил из угла комнаты. По синему лицу юноши ползли жирные черви, повеяло запахом могильной земли. Оскалившись, сын протянул к нему руку, будто приглашал подойти.

– Сие не дорогое…, – покачал головой царь: «Сие он отдаст без сожаления, мое оно уже. Другое есть у него…»

Дверь отворилась. В горницу вошла Феодосия, босая, с распущенными волосами. Держала она на руках дочь, словно кормила грудью.

Марфа посмотрела на отца окровавленными, пустыми глазницами.

Федор ни разу не видел, как кормят детей. Аграфена после родов всегда лежала в болезнях, детей растили мамки. Феодосия настояла, что будет кормить сама.

– Зачем чужой бабе дитя отдавать, когда у меня свое молоко есть? – пожала плечами жена.

Первый год Марфа провела в колыбели рядом с родительской постелью. Для Федора те ночи остались в памяти запахом молока, спущенной с плеч сорочкой жены, сопением дочки, приникшей к материнской груди, как насытившийся зверек.

Феодосия осторожно укладывала сонную Марфу в колыбель. Федор притягивал жену к себе, она целовала его. Была Феодосия вся, словно цветок, полный росы на рассвете.