Вельяминовы. Начало пути. Том первый

– Что Геннадий про вас пишет, знаю, а что вы сами говорите, не знаю, а узнать бы хотелось.

– Дак я могу и сейчас, – Феодосия осеклась, прерванная долгим поцелуем мужа.

– Не время для богословия, луна давно поднялась…, – Федор протянул ей руку: «Пойдем».

– Далече?

Он подтолкнул ее вперед.

–Ежели муж говорит, пойдем, дак надо идти, а не вопросы задавать. Как в Новгороде мужья с женами живут, не разумею…, – смешливо пробормотал Федор.

Пока они плыли на остров, в середине уединенного озера, Феодосия откинулась на корму лодки:

– Ночь сегодня какая, звезды падают, словно что их к земле тянет.

– Слыхал я, на севере на небе пазори играют. Видала ль ты их?

– Батюшка меня ребенком на Поморье возил. То вещь пречудесная, Федя, сполохи на небе разноцветные светятся, столбы света ходят, даже треск от них слышно.

– Не знала, что у тебя тут дом поставлен…, – она прошла в низкую дверь.

Федор запалил свечу. Феодосия увидела широкое ложе, застеленное мехами, закопченный, сложенный из озерных валунов очаг:

–Охота хороша в лесах, да и рыбалка тоже…, – Федор улыбался: «Срубил сторожку, вдруг придется на ночь остаться».

– Так бы и не уходила отсюда…, – Феодосия вытянулась на медвежьей шкуре, Федор разжег очаг.

–Да и я бы тоже, – пошарив в темном углу, он вытащил бутыль мутного стекла: «На—ка, испей. Пока еще огонь разгорится, а ты промерзла вся, на воде—то.

Жидкость обожгла горло. Феодосия, закашлявшись, поперхнулась.

– Что сие, Федор?

– Хлебное вино. Отпей, у тебя руки какие, ровно лед…, – Федор медленно провел губами по гладкой коже, от кончиков пальцев до запястья и выше, где на сгибе локтя билась нежная жилка.

– Я захмелею! – испугалась Феодосия.

– И хорошо…, – усмехнулся муж:

–Я на тебе сколько женат, а во хмелю не видал. Охота посмотреть, а послушать и более того. Здесь тишь да безлюдье, не то что на Москве или в усадьбах. Стесняться некого.

От вина ли хлебного, от горевшего ли в очаге костра, Феодосию бросило в жар. Распустив косы, она расстегнула верхние пуговицы сарафана.

– Погоди, я сам…, – Федор остановил ее.

– Говорил я, что люблю тебя более всего на свете? – он зарылся лицом в светлые волосы.

– Говорил…, – Феодосия прикрыла глаза.

– Еще скажу и не устану повторять…, – шепнул ей муж, – до самой смерти моей.

Проснувшись на рассвете, Федор почувствовал, что Феодосии рядом нет. Примятые меха еще хранили ее аромат, прохладных цветов. Выйдя на порог, он вгляделся в легкую дымку над озером.

Она стояла по колено в воде, собирая на затылке потемневшие в воде косы. Федор стиснул руку в кулак:

–Довольно одного слова Башкина и она сгорит, привязанная к столбу на торжище, заплеванная и опозоренная толпой, и не будет ей спасения…, – Феодосия вышла на берег. Подняв ее на руки, Федор прижал жену к себе:

–Я на самую страшную казнь пойду, но спасу Федосью с Марфой…, – не отрываясь от ее губ, он захлопнул дверь сторожки.

– Доставишь Феодосия до Твери, Степа, сдашь его на руки человеку, о коем в грамотце говорится и сразу назад.

Степан Воронцов умоляюще посмотрел на Вельяминова.

–Даже не думай, – отрезал боярин.

–Сказано, что поедешь в Новгород опосля венчания, значит опосля. Ишь чего захотел, со свадьбы родной сестры сбегать. Знаю я, что тебе братец не по душе, но ничего не поделаешь, сродственниками не бросаются.

– В Твери потише будь, – добавил Федор: «Возок у вас неприметный, одежу тоже невидную надень».

– Я, Федор Васильевич, не из тех, кто золотом обвешивается, ровно баба, – съязвил Степан.

Вспомнив о сыне, Федор смолчал.

–Я бы и до Новгорода его довез, – не унимался юноша.

– Делай, что велено тебе, Степа…, – хмуро отозвался Вельяминов:

–От Твери до Новгорода они теми путями поедут, коих ты не ведаешь. Главное, чтобы до Твери вас не перехватили. Ищут Феодосия по Москве, хорошо, что большая она. На столбовую дорогу не суйтесь, езжайте проселочными. Не в быстроте дело, а в том, чтобы не нашли вас.

– Да понял я, – пробормотал Степан.

–Готово все, Федор Васильевич – вошел в горницу Башкин

–Зови Феодосия, наверху он.

Распахнув окошко, Феодосия высунулась во двор.

– Готов возок твой, прощаться надо.

– Как мне благодарить тебя, боярыня? – взглянул на нее Феодосий: «Руку ты мне спасла, укрывала, кормила да поила, семью свою оставила».

– Не надо мне благодарности, – вздохнула боярыня:

–Главное, чтобы ты живым и невредимым остался. Батюшка написал, что из Твери до Новгорода тебя окольными дорогами повезут. Ты на него положись, до ливонской границы и через нее проведут тебя.

–Храни тебя Бог, Феодосия, тебя и всю семью твою…, – монах замешкался: «Стыдно мне, что вроде бегу я, а вы остаетесь».

–Дак у каждого судьба своя, – Феодосия пожала плечами: «Ежели не свидимся мы более, все равно я помнить о тебе буду».

В дверь постучали.

–Пора тебе…, – Феодосия коснулась губами лба монаха…, – благослови тебя Бог.

В прохладном тумане Федор проверил упряжь и лошадей.

–Заодно и руку набьешь, – весело сказал он племяннику:

–Нонче все верхами ездят, как вожжи натягивать и забыли давно. Не гони только, не хватало вам колесо сломать по пути. Здесь до Твери яма на яме, что на проселках, что на столбовой дороге.

–Тебе я вот что принес, – Вельяминов протянул монаху книгу: «Только вчера переплетать закончили. Первый Псалтырь московской печати. Откроешь на чужбине и вспомнишь про нас».

– Дак лучше боярыне…, – запротестовал Феодосий.

– Боярыне тоже есть, – отозвался Федор, – нешто я про нее забыть мог.

Башкин приобнял Феодосия.

– Прощай.

– Ехал бы ты, Матвей Семенович, со мной, не будет тебе здесь жизни.

– Дак и там не будет, Феодосий. Дай тебе Бог счастья, а мне, горемычному, видно, и не испытать его…, – Башкин понуро побрел к воротам.

Возок выкатился из усадьбы. Проводив его глазами, Федор пошел вслед за Башкиным.

– Матвей Семенович, погоди, надо парой слов перемолвиться.

Они двинулись по протоптанной среди луга тропинке.

Развиднелось, в небе завел песню жаворонок. После долгого молчания Вельяминов сказал:

–Не мое сие дело, Матвей Семенович, но не ходил бы ты на суд. Хочешь ты, чтобы услышали тебя, но кто на суде—то будет? Там сидящим хоша кол в голову вбей, ничего они не поймут. Зазря только погибнешь.

– Если боишься, Федор Васильевич, что я на тебя али кого из родных твоих укажу…, – начал Башкин.

– Ты под пыткой не был, – перебил его Федор.

– И ты не был! – остановился Башкин.

– Не был…, – признал Федор, – однако видел, что пытка с людьми делает.

– Феодосия пытали, однако он ни на кого не указал…, – буркнул боярин.

– Люди, Матвей, они разные…, – вздохнул Вельяминов:

–Иногда думаешь, кто, как не я, пытку выдержит? Выдержу и не скажу ничего. Но как раскаленными клещами зачнут ребра тянуть, дак не знаю я, снесешь ты это, или нет. Ежели не снесешь, дак жена моя на плаху ляжет рядом со мной, а дочь сиротой останется и сгинет в безвестности. Рассуди сам, что я должен делать?

– Мы, Федор Васильевич, одни…, – Башкин посмотрел боярину в глаза…, – ты сильнее, прикончи меня, и вся недолга. Тело ночью в лесу зароешь. Пропал и пропал я, кто искать будет?

–Чушь городишь, – отрубил Вельяминов: «Отродясь я на невинного руки не поднимал и не подниму до смерти моей. Остается мне, Матвей Семенович, надеяться, что выдержишь ты».

– Но ведь я бы мог…

– Мог бы, – усмехнулся Федор:

–Только жена моя, как в Писании сказано, плоть едина со мной. Хоша бы ты и донес на меня, не досталась бы тебе Феодосия. Не потому, что не может она другого возлюбить. Может, однако если б она полюбила тебя, она б пришла ко мне и сказала о сем…, – Вельяминов помолчал:

– И говорить не стоит более. Не такой ты человек, боярин, ты мне поверь.

Взявшись за чтение, Феодосия отложила книгу. Неуютно было ей в залитой утренним солнцем светелке.

– За Марфой надо спосылать…, – подумала она: «Может, Прасковья и Петю с ней отпустит. Хлопот много, к свадьбе готовиться, что он под ногами будет мешаться. Здесь хорошо бы деткам вместе было».

–Смотри, что принес я тебе, – Федор переступил порог: «Косому я тоже в дорогу такую дал. Первый псалтырь московской печати».

Длинные пальцы сомкнулись на кожаном переплете.

–Что будет с нами, Федя? – подняла она глаза на мужа: «Чего ждать?»

Вельяминов, не глядя, раскрыл книгу на середине.

– Сказано в Псалмах Давидовых, Федосья: «Возвожу очи мои к горам, откуда придет помощь моя?»

– Помощь моя от Господа, сотворившего небо и землю…, – продолжила Феодосия.

– Иного пути нет…, – Федор обнял жену, так что стали они единым целым.

По тверской дороге неторопливо пылил запряженный невидными конями возок.

По ярославской, из далекого Кириллова монастыря, гнал на кровном жеребце гонец. Где проезжал он, звонили в церквях колокола, зажигали свечи, зачинали панихиды за упокой души. Шли по его следам с севера тяжелые, грозовые облака.

– Дак что с мамкой—то стало? Той, что царевича Димитрия, мир праху его, – Феодосия набожно перекрестилась, – из рук выпустила?

Василиса Аксакова, приехавшая с поездом царицы из Кириллова монастыря, помрачнела.

–Государь ее посохом в висок ударил, ногами топтал, а как остыл, она и мертвая была. Еще кричал: «Лучше б ты сама сдохла, ведьма». Из взрослых никто даже воды не нахлебался, место мелкое. Только со струга по мосткам на берег сойти. Кто знал, что они перевернутся? Младенец ведь, сколько ему надо?

– А что царица? – спросила Прасковья.

– Металась, выла, а потом всю дорогу до Москвы лежала и плакала. Тихо, жалобно. Все повторяла: «Не надо было маленького туда возить, говорили государю». Еще, матушки, сказывают…, – Василиса понизила голос.

– Что?

Аксакова оглянулась по сторонам.

–Государь к Максиму Греку ездил, перед тем как на богомолье отправиться. Тот ему сказал: «Путь дальний, трудный, неча жену и младенца новорожденного брать». Но царь не послушался.

–Бедная царица—матушка. Хуже нет дитя потерять, еще и вымоленное…, – вздохнула Феодосия.

–Федосья, Параша, – донесся из опочивальни слабый голос. Анастасия откинулась на высокие подушки. Красота царицы поблекла, под глазами залегли круги, неубранные волосы падали на плечи:

–Надо мне встать сегодня…, – Анастасия повела рукой.

– Окстись, государыня, – охнула Феодосия: «Нельзя тебе…»

– Не буду ходить, другую приведут, – отрезала Анастасия:

–Тебе, Федосья, хорошо. У твоего Федора сын, а что ты дочку ему родила, оно и лучше. Твоя Марфа с Матвеем за богатство не поспорит, взамуж уйдет. Здесь же не деревни в наследство, а страна цельная. Пои меня травами, но чтоб я сегодня вечером на ногах была.

Прасковья осторожно взглянула на царицу.

–Что зыркаешь? Нынче нужное время, с Божьей помощью понесу.

– Дак матушка…

– Молчи, сама знаю…, – устало отозвалась Анастасия:

–Думаешь, мне носить легко? Мне не шестнадцать давно, сама посчитай, сколько. Но ежели я наследника не рожу, все одно что и не было меня. Сошлют в монастырь, и поминай как звали. Соломонию Сабурову государь Василий сослал, а я чем лучше?

Феодосия пошла в боковую светелку готовить питье из трав, Прасковья взялась причесывать Анастасию.

– Что Марья—то? – поинтересовалась та.

–Дак, матушка, только царевича схоронили, куда теперь венчаться. До Покрова отложили.

–Матвей вроде остепенился, – задумчиво сказала Анастасия: «Тихий стал, богомольный, в Кирилловом монастыре поклоны бил, постился. Не узнать его. Может, и сладится у них с Марьей».

–Государыня, выпей—ка…, – Феодосия поднесла к губам царицы золоченый кубок: «Сразу полегчает».

Анастасия встряхнула головой.

– Неси одеться, Параша. Вам с Федосьей хорошо, вы за мужьями как за каменной стеной, ни забот у вас ни хлопот. Я каждый шаг словно по острию меча иду…, – царица спустила ноги на пол:

–Оступлюсь…, – вздохнула Анастасия, – и не вспомнят, как звали меня.

Царь Иван Васильевич стоял на молитве.

Со времени возвращения из Кириллова монастыря плечи его опустились, спина сгорбилась. В густой бороде засверкала легкая седина.

Отбив последний из земных поклонов, он опустился в глубокое кресло у окна.

– Алексей Данилыч, здесь ты?

От притолоки отделилась темная фигура окольничего Басманова

–Нашли монаха, что из Андроникова монастыря пропал? – поинтересовался царь: «Феодосием его, кажись, звали. Ересь у него вроде стригольная была».

– Не нашли, батюшка Иван Васильевич, как в воду канул, окаянный…, – развел руками Басманов.

– В воду? – хмыкнул царь: «Яуза рядом, лодью подогнать дело минутное. На Москву—реку вышел и поминай как звали. Ты отцов святых в монастыре поспрашивал ли?»

– Божатся все, что ни сном ни духом. Со всеми разговаривал, окромя отца келаря.

– С ним что не перемолвился? – зевнул царь.

–Волей Божьей скончался отче Нектарий, когда мы на богомолье ездили. Тучен он был, припадок у него случился, язык отнялся, дак и помер…, – ответил Басманов.

– Упокой душу его, Господи…, – положив перед иконами семипоклонный начал, царь велел:

–Позови мне Вельяминова Федора Васильевича. Сам ступай, порой носом землю. Люди просто так не пропадают, не уплыл же монах сей рыбой по реке.

Когда Вельяминов зашел в палаты, царь любовался закатом над Москвой.

–Красиво как, – обернулся Иван: «Глядишь и думаешь, и сие Божье промышление, и то, что наследник мой, жданный да вымоленный, в грязной воде захлебнулся, аки холопское отродье».

–На все воля Божья, государь…, – тихо отозвался Вельяминов:

–Как дети у меня от Аграфены умирали, а я ведь восьмерых схоронил, я про Иова многострадального думал. Он лежал на гноище, язвами покрытый, Сатана искушал его, а он не возроптал.

–Митрополит Макарий то же говорит, но я не святой, да и ты не святой. Ужели не проклинал ты Бога? – испытующе посмотрел царь на Вельяминова.

– Не проклинал, – помолчал Федор Васильевич, – но спрашивал, за что мне сие?

– И я вопрошаю, но нет мне ответа…, – царь прошелся по палатам:

–У тебя, Федор, хоша один сын остался, все легче. Спасибо тебе за Матвея, ежели бы не он, не знаю, как все повернулось бы. Он сам в гонцы вызвался, дневал в седле и ночевал, а вперед нас на Москву успел, чтобы панихиды служить зачали.

– Государь, ты прикажи, я тебе не только сына, я и жизнь свою отдам.

– Знаю, что ты слуга мой вернейший…, – царь вернулся в покойное, обитое бархатом кресло:

–Дело есть одно, в коем ты помочь сможешь. Есть на Москве боярин из мелких, Башкин Матвей. Может, слыхал ты про него?

– Куда их мелкопоместных упомнить—то? – развел руками Федор.

–Сей Башкин Великим постом ересь зачал болтать, – задумчиво сказал царь, – похожую на бредни, за кои дед мой дьяка Курицына на Москве казнил, а архимандрита Кассиана в Новгороде. Еще привезли монаха, Феодосий Косой по имени, с такими же ересями. Вроде задавили стригольников и жидовствующих, но жива змея, плюется еще…, – Иван Васильевич стукнул сильным кулаком по подлокотнику.

– Дак что сей монах—то, в остроге?

– Сбежал он из Андроникова монастыря, пока мы на богомолье ездили…, – недовольно отозвался царь: «Вот и сажай людей в темницы обительские после сего, никакого досмотра за ними нет. Тебя я не виню, ты книжную печать налаживал, не до сего тебе было. Теперь Басманов Косого ищет, да, боюсь, не найдет».

– А Башкин что? – безразлично поинтересовался Федор.

–Под надзором в своей усадьбе сидит до суда. Федор Васильевич, тебе на суд—то надобно прийти. Ты человек ученый, начитанный, ты разберешься в ереси его. Не Басманова же туда отправлять, дубину стоеросовую. Он только и знает, что ноздри рвать да кнутом бить. Святые отцы, ежели не надзирать за ними, такого наплетут, что потом сто соборов не разберутся.

– Что повелишь, государь, то и исполню.

Когда Федор выходил из светлицы, царь окликнул его:

–Ты Башкина поспрошай насчет Косого. Чую, одной веревочкой они повязаны. Ежели запираться будет, дак на дыбу его.

– Сделаю по воле твоей…, – Федор поклонился царю.

Марья Воронцова писала при свече в девичьей светелке. Матвей вернулся из Кириллова монастыря с известием о гибели царевича, свадьбу отложили до Покрова. Марья и не видела жениха, бывшего рядом с государем. Свернув грамоту, запечатав ее воском, девушка постучала в стенку.

– Степа, здесь ты?

– Заходи, – разрешил брат.

Накинув домашний сарафан, Марья босиком шмыгнула в соседнюю горницу.

– Передашь? – она протянула грамотцу.

Степан угрюмо взглянул на сестру. Она присела напротив.

–Отчего ты, Степа, Матюшу невзлюбил, не пойму. Он нам сродственник, а теперь еще и зятем тебе будет приходиться. Чем он тебе нехорош?

–Что ты в нем нашла, не пойму…, – скривился брат: «Из него одним щелчком дух вышибить можно. Сейчас хоша волосья окоротил, перстней поменьше стало, а то совсем бы как девка был…».

–Когда сам полюбишь, – вскинула голову девушка, – тогда и поймешь, что неважно сие! Пришлась бы тебе какая девица по душе, Степа, дак может, ты бы добрее стал, не шипел бы на всех, аки змий. У Василисы Аксаковой дочь Настасья, пятнадцать годов ей сровнялось, чем не невеста тебе? Боярыня Василиса при царице, муж ее покойный в милости у царя Ивана Васильевича был.

– Видел я сию Настасью, – зевнул Степан: «Полено поленом, только и разницы, что веснушки по всему лицу»

– Переборчивый ты, братец…, – хихикнула Марья.

– А сама—то? – Степан ловко кинул в нее подушкой

Сестра примостила ее себе на колени.

–Ино ты невестку нам из Новгорода привезти собираешься? Али с Поморья самого? – Марья лукаво подмигнула Степану.

– Будет на то Божья воля, дак привезу…, – усмехнулся Степан.

– Мне бы хотелось в Индии побывать, – вздохнула девушка:

–На севере холодно, морозы лютые, льды, ветер свищет. В «Хожении за три моря» как написано: «А к слоном вяжут к рылу да к зубом великие мечи по кентарю кованых, да оболочат их в доспехи булатные». Вот бы на слонов хоть одним глазком посмотреть, Степа!

– В Индии тоже моря есть, только теплые, – рассеянно сказал Степан, просматривая рукописные грамотцы:

–Говорил Федор Васильевич, что португальцы во времена покойного государя Ивана Великого морским путем вокруг Африки прошли и в Индии высадились.

– Индия, в кою испанцы плавали, другая сие? – робко спросила сестра.

–На карту бы хоша раз посмотрела, вместо того, чтобы наряжаться да румяниться, – ехидно ответил Степан: «Марфе нашей четвертый годок пошел, а она может показать, где Москва, а где Новгород. Там не Индия, то Америка, новая земля».

– Совсем новая? – Марья распахнула синие глаза.

– Ты подумай, – оживился Степан, – за Казанью, за Волгой, тоже новые земли. Или Пермский край, где Вассиан, старший сын Федора Васильевича, монашествует. За ним Югория лежит, где, говорят, ночь длится полгода и полгода день.

– Там люди с песьими головами живут…, – зевнула Марья.

Степан ухмыльнулся.

– Поеду в Югорию, привезу невестку тебе с головой песьей, что тогда делать будешь?

– Дак залаю, как с ней еще разговаривать—то! – прыснула сестра.

Поднявшись на рассвете, Федор, осторожно, чтоб не разбудить жену, пошел к двери. Обернувшись на пороге, он залюбовался Федосьей, слушая ее тихое дыхание. Серый глаз приоткрылся:

– Куда это ты собрался?

Вернувшись, Федор привлек ее к себе, как всегда, удивляясь тому, что она скроена словно для его объятий.

– В Москву мне надо. Башкина завтра судить начинают.

– А ты—то…– начала Феодосия. Она осеклась, прикрыв рот ладонью: «Нет!».

– Дак что я государю скажу? – невесело отозвался Федор:

Не посылай меня на суд соборный, ино я с подсудимым знаком? Тогда мы точно все на плаху ляжем. Сразу начнется, почему знаком, да откуда знаком, да что говорил, а там и до басмановских подвалов недалеко, с кнутом и клещами.

–Что ж делать—то?

Федор пожал плечами.

–Одна надежда, что Матвей Семенович не укажет ни на кого. Глядючи в глаза—то человеку, сложней сие.

–Может, оно и к лучшему, – задумалась Феодосия: «Ежели придется тебе допрашивать его, дак ушей чужих вокруг не будет».

– Это навряд ли, – помрачнел Федор: «Там всегда есть уши. Другое дело, что не видишь ты их, а они все одно слушают, да кому надо передают».

– Надолго ли едешь? – Федосья прижалась головой к его плечу.

–На месяц, а то и поболе. Как пойдет. Может, Матвей Семенович завтра покается, определят ему ссылку в монастырь, да и дело с концом. Но может и затянется, Бог ведает. Раз ты встала, дак…

– Сейчас оденусь…, – захлопотала женщина: «Тебе что собрать с собой?»

–Не хочется мне, чтобы ты одевалась…, – Федор распустил ее косы: «Ты за мной замужем пятый год, видел я тебя по—всякому, а ты все равно краснеешь, аки девица невинная. У вас там в Новгороде все такие?»

– Про всех не скажу, не знаю…, – Феодосия часто задышала.

–Значит, мне повезло…, – Федор уложил ее обратно на подушки: «Иной раз посмотришь на тебя, вроде скромница, глаз не поднимет, воды не замутит, а потом диву даешься, что вытворять умеет».

– Сам же и обучил, – простонала Феодосия.

– Покажи умения—то…, – Федор вдохнул цветочный запах ее волос, почувствовал ее губы, совсем рядом.

– А ты? Тоже покажешь?

– Ты еще и не знаешь, на что я способен…, – он притянул жену к себе. Не понимая, где ее тело, где его, Феодосия обняла его сильно, как еще никогда не делала.

–Только вернись ко мне, обещай…, – она вытянулась в его руках,

–Обещаю, – прошептал Федор: «Ты мой дом, мое счастье, единственная любовь моя. Я вернусь, Феодосия».

– Поворотись—ка, – Прасковья Воронцова придирчиво оглядела дочь:

–Опять в груди убирать надо. Зачем ты себя, Марья, голодом моришь, за день едва ломоть хлеба съела. Гляди, венчание длинное, еще сомлеешь в церкви.

Марья нетерпеливо притопнула ногой.

– Не могу я есть, матушка. Сначала почти три года ждали, потом сговорились на после Успенья, а теперь Покрова ждать. Сколько ждать еще, кусок в горло не лезет!

–Не гомони, – Прасковья одернула на дочери опашень…, – доведешь себя, не евши, да рыдая день—деньской, до того, что муж под венцом не узнает. И так глаза запали.

Марья схватилась за ручное зеркальце.

– Вовсе не запали, – она повертела головой: «Придумаешь ты, матушка».

– Сядь—ка, – похлопала по лавке Прасковья: «Поговорить мне надо с тобой».

– Говорили, – закатила глаза Марья: «Знаю я все!»

–Я не про сие, – вздохнула Прасковья:

–Ты не ребенок, Марья. Мы с батюшкой твоим двадцать годов живем в любви и согласии. Я всегда ему доверяла и сейчас доверяю, и нет у меня в нем сомнений. Ты замуж выходишь хоша и за сродственника нашего, за сына достойного человека, но ты знаешь, что про Матвея говорят. Ты девка собой видная, разум у тебя в голове стал появляться, но ежели муж от жены гулять зачнет, дак его ничем не удержишь.

– Не загуляет от меня Матвей, – раздула ноздри Марья: «Не посмеет».

Прасковья махнула рукой:

–В девках сидючи, все сие говорить горазды. Не будет, не посмеет, не позволю. Потом, как их муж кулаками али плетью поучит, дак утрут слезы и ноги перед ним молча раздвинут, даже если он только что с срамной бабы слез. Потому как он муж и отказать ему нельзя. Не приведи Господь, еще дурную болезнь какую принесет.

–Не таков Матвей…, – резко отозвалась Марья: «Может, было что раньше, но сейчас не таков он. Батюшка али Федор Васильевич тоже гуляли до венчания, а теперь мужья верные».

Прасковья усмехнулась: «Не рассказывать же девке, что отец ее под брачные венцы пришел не изведав никаких утех плотских».

Марья уткнулась лицом в мягкое материнское плечо.

–Все хорошо будет, матушка. Мы с Матвеем проживем в любви и согласии, сколько Господом отпущено. Ты еще внуков понянчишь.

– От Степана внуков, чую, долгонько ждать…, – кисло отозвалась Прасковья: «Не сказывал он тебе часом, не пришелся ему по сердцу кто из дочерей боярских?»

Марья скорчила гримасу.

– Степе лодьи девушек во сто крат милее. Вчера говорили с ним, дак он ждет венчанья, чтобы в Новгород удрать. Еще на Поморье хочет поехать.

–Святый Боже, – перекрестилась Прасковья: «Вот и расти парней. Уйдет на цареву службу али воевать, и поминай, как звали. Петенька, кажется, младенчик несмышленый, но отец на охоту его возит и в седле он крепко сидит. Не успеешь оглянуться и он вырастет…».

–На то и я, чтобы завсегда при тебе остаться, матушка…, – Марья чмокнула мать в прохладную щеку. Они обнялись, сидя на лавке. Так их и застал вошедший в горницу Михайло Воронцов.

Соборный суд начинался ни шатко ни валко. Святые отцы после трапезы рассаживались в палатах, перешептывались, искоса взглядывая на Федора.