Вельяминовы. Начало пути. Том первый

– Умру я, – пожаловалась Феодосия, – не снести боли такой.

– Все так говорят…, – Ульяна вытерла залитое слезами лицо женщины, – однако опростаются и опять с мужьями живут. Наше дело бабское, рожать да кормить, другого не дадено.

На следующей потуге Феодосия поняла, что не знала доселе боли настоящей. Заглушая ее крики, над рекой били разряды грома.

Устроив Прасковью в возке, Федор сам сел за кучера. Он нахлестывал коней под кромешным ливнем: «Господи, дай только, чтобы живая осталась. Куда я без Федосьи—то, что я без нее делать буду!»

Федор матерился по—черному, то и дело выталкивая колеса возка, застревающие в жирной московской грязи. Тяжело дыша, он вытирал забрызганное лицо рукавом кафтана:

–Нет мне жизни без Федосьи, Господи. Без упрямства ее окаянного, без учености, без взгляда, коим смотрит она на меня…, – он вспомнил серые глаза, глядевшие на него, ровно нет никого другого на свете, вспомнил лукавую улыбку жены. Впереди, в стене ливня, показались ворота усадьбы: «Все будет хорошо, – сказал себе Федор, – Иисус и Божья Матерь не оставят нас своей заботой».

Соскочив на землю, подав руку Прасковье, Федор застыл, не обращая внимания на холодный дождь. Над мыльней поднимался столб дыма.

Очнувшись, Вельяминов заколотил в ворота. Отбросив с дороги слугу, Федор побежал через двор к мыльне. Прасковья поспешила следом.

Высадив ударом ноги дверь, боярин ворвался в низкую, застланную дымом комнатушку. Ключница Ульяна лежала на полу без памяти. Феодосия, упираясь руками в стену, постанывала сквозь зубы.

– Федосья! – бросился к ней Федор.

– Федя, – жена обмякла у него в руках: «Ты приехал…»

– Откуда дым—то? – потормошил ее Федор.

– Молния ударила, – с трудом проговорила Феодосия, не открывая глаз: «Вона в тот угол. Пожар занялся, Ульяна и сомлела. Я ничего, мне на ногах легче, не так болит».

– Ты, матушка опростаешься скоро, – Прасковья опустилась на колени: «Не торопись только, головка внизу. Сейчас медленно дело пойдет, потерпи, Федосеюшка. Ты что, Федор, стоишь истуканом? Неси жену в терем, али хочешь, чтобы на пепелище она рожала?»

Феодосия через силу улыбнулась.

– Вот, – приговаривала Прасковья, – повиси у мужа на спине, она у него богатырская, все снесет.

В тереме Прасковья погнала девок за горячей водой и холстами.

– Федор, сзади ее обхвати, – она усадила Феодосию на край кровати: «Ты, матушка, как тужит тебя, дак бери руки мужнины. Он там на то и есть, чтобы тебе помогать».

Полив ладони маслом, Прасковья наклонилась к роженице.

– Головка—то прорезалась, – довольно сказала она: «Темные волосики, в отца!»

– Жжет! – закричала Феодосия: «Больно, ой, как больно!»

– Прасковья, отпусти меня, не неволь! – взмолился Федор: «Не могу я видеть ее мучения».

– Ты что, боярин, не муж ей что ли! – жестко ответила ему сестра: «Твоя жена твое дитя рожает, плоть и кровь твою, дак будь с ней до конца!»

Федор шепнул пересохшими губами:

– Федосья, ежели больно тебе, ты мне руки сожми, я здесь буду.

–Не спеши, не спеши, матушка, – приговаривала Прасковья: «Ты у меня ровно девица невинная останешься. Не спеши только, плечики прорезались…».

Дитя, скользкое, быстрое, нырнуло рыбкой в подставленные руки Прасковьи. Ловко очистив ему пальцем рот, шлепнув понизу спинки, женщина подняла младенца вверх. Дитя звонко заорало.

Феодосия в изнеможении откинулась на руки мужа.

– Дочку Бог даровал. Ты, матушка, грудь—то дай, ино дитя приложим…, – Прасковья умостила девочку в руках Федосьи. Найдя сосок, почмокав, малышка затихла.

Федор поцеловал Феодосию в спутанные волосы.

– Спасибо, спасибо тебе…, – он вдыхал давно забытые запахи молока, младенца, колыбели, дома.

– Иди, отдыхай, – велела Прасковья: «Ты, братец, тоже молодец сегодня был».

Проспав остаток ночи и почти все утро, Федор застал сестру за трапезой.

– Как они? Федосья—то? Дитя как? – спросил он. Прасковья рассмеялась:

– Дак спят. Дитя здоровое, красивое, пойдем в горницу—то, посмотришь.

Приложив палец к губам, сестра указала Федору на колыбель. Боярин взял на руки дочь. Открыв глаза, девочка внимательно посмотрела на отца. В младенческой, невинной синеве боярин увидел что—то не детское. Новорожденная глядела на него прямо и даже дерзко. Она была маленькая, но крепкая, с красивой головкой, опушенной темными волосами.

–Как назовем—то дитя богоданное? – Федор посмотрел на Феодосию. Жена лежала, откинувшись на вышитые подушки. Легко поднявшись на ноги, боярыня встала рядом с мужем. Обняв ее за плечи, Федор поцеловал прохладный висок.

–Марфа, – твердо сказала Феодосия: «Как мать мою, а ту, должно, в честь Марфы Борецкой назвали».

Федор вздохнул:

–Вот она, кровь новгородская. Назвать дитя в честь посадницы Марфы, грозы московских царей? А ежели донесут царю Ивану? Ладно, была не была…, – решил он. По святцам все равно другого женского имени не оставалось, только Марфа и Мария.

– Марфа. Марфа Вельяминова, – словно попробовав имя на вкус, Федор поднес ребенка к распахнутому окну. Полуденное солнце золотило купола церквей на другом берегу. В просторном небе несся колокольный звон. Девочка оглядывала широко раскрытыми глазами лазоревую реку под откосом Воробьевых Гор. Солнечный луч упал ей на голову. Мягкие, младенческие волосы отливали чистой бронзой. Федор прикоснулся губами к высокому лбу дочери:

– Смотри, Марфа, сие Москва!

Часть вторая

Москва, лето 1553

– Тихо, Марфуша, спит он. Не буди батюшку.

– Не ‘пит! Тятя не ‘пит! – раздался из—за двери звонкий голосок Марфы: «У нево аменины, он ‘пать не будет в праздник!»

– Пусти ее, Федосья, – Федор заулыбался: «Куда спать с таким колокольчиком!»

Юрко прошмыгнув в отворившуюся дверь, Марфуша забралась на постель.

– Проздравляю тебя, тятя, с днем ангела! – она чувствительно потянула отца за волосы.

– Подарочек мне принесла, боярышня? – Федор легонько пощекотал дочь. Марфа, скиснув от смеха, завалилась отцу под бок.

– Пыхтела неделю, старалась, – подсела к ним Феодосия: «К столу выйдешь, там отдаст».

Хитро покосившись на Марфу, Федор еще раз пощекотал девочку. Перегнувшись через хохочущую дочку, он шепнул жене: «Мало мне вчерашнего подарения твоего, еще хочу!».

–Не целуй мамоньку! – раздался требовательный голосок: «Мамоньку только мне можно целовати!»

– Жадина ты, боярышня! – подхватив дочь на руки, Федор легонько подбросил малышку: «Сейчас—то я всю жадность из тебя и вытрясу, ни капельки не останется».

Бронзовые кудри девочки растрепались, щеки раскраснелись. Федор притянул к себе жену и дочь.

– Мамоньку я твою целую, потому как люблю ее. Ты тоже и меня целуешь, и ее?

Малышка обхватила ручками родителей.

–Потому что я тебя, тятенька, и тебя, мамонька, люблю не могу как!

Федор поцеловал дочь в макушку.

– Сходи, Марфуша, проверь, что в поварне на именины мои готовится.

– Пряника можно? – Марфа лукаво склонила голову.

–Заради дня ангела батюшкиного можно, – рассмеялась Феодосия.

Сафьяновые башмачки затопали по полу опочивальни, дверь заскрипела. Марфа, в вихре кудрей и развевающемся сарафане, кубарем скатилась по лестнице. Федор подмигнул жене:

– Не хочешь ли ты, Федосья, дверь затворить заради моих именин?

Марфуша заглянула в дверь поварни. Ульяна хлопотала над блюдом саженных осетров.

– Тятя разрешил пряника, – выпалила Марфа, – и маменька ‘казала что заради аменин можно!

– Ох, боярышня, куда тебе пряников? Ты сама ровно сахарная! – отомкнув поставец, ключница протянула девочке сладости.

– Я не ‘ахарная, – серьезно ответила Марфа, – я ‘ладенькая дочка тятина, так он говорит.

– Правду говорит тятенька…, – Ульяна ласково погладила ее по голове: «Беги, а ино посиди здесь, с пряником—то».

– Ты мне дай чего помочь, – девочка обсасывала пряник, – а я потом тятеньке ‘кажу, сие я для тебя сготовила! Он и радый будет.

– Да он радый, только глядючи на тебя, – Ульяна поцеловала девочку в румяную щечку: «Ты у нас умница—красавица!»

– Я пряник доела, – Марфа облизнула губки: «Таперича готовить чего хочу».

– На—ко орехи, полущи.

Марфа склонилась над решетом орехов. Ключница подперла щеку ладонью:

–Уродилась на свет ягодка такая. Косы бронзовые, глаза зеленые, щеки, словно лепестки…, – Марфа заговорила в годик, а сейчас трехлетняя девочка бойко читала и считала на пальцах. Феодосия начала учить дочь письму.

– Свезло боярину на старости лет, не сглазить бы только…, – подумала ключница:

–Жена у него красавица. Четвертый год, как повенчались, а смотрит боярыня на мужа, как в первый день, ровно и нет никого вокруг на свете. Дочку ему принесла, пригожую да разумную. Дай Бог, чтобы так все и шло, чтоб все здоровы были. Еще Матвея оженить на Марье по осени, да и ладно будет…

За трапезой Марфа внимательно смотрела на родителей. У маменьки щеки были румяны, а батюшка едва заметно улыбался в бороду.

– Вот, тятя, – забравшись к отцу на колени, девочка протянула ему деревянную, раскрашенную коробочку, – с аманинами тебя!

– Ты погляди, что делается—то! – шутливо всплеснул руками Федор: «Никак ты мне подарок даешь, Марфуша? Что внутри—то?»

– Ты открой да по’мотри! – хитро велела дочка.

Внутри нашлась крохотная, в детскую ладонь, переплетенная аккуратной Федосьиной рукой книжечка. Марфа неуверенным почерком переписала любимый псалом Федора: «Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых».

– Сие я сама, вот и внизу, видишь! – девочка ткнула пальчиком: «Писано Марфой Вельяминовой в лето от сотворения мира 7071».

– Разумница ты у меня, боярышня! – Федор привлек ее к себе: «Спасибо, угодила ты мне подарком!»

– Ты книжечку мою береги, – серьезно велела Марфа: «Маменька говорит, как идешь куда, повторяй п’альмы царя Давида, и Го’подь с тобой пребывать будет. Как по’мотришь на книжечку, так и обо мне в’помнишь!»

– Я, Марфуша, никогда о тебе не забываю, – поцеловал ее Федор: «Ты моя дочка единственная, богоданная, я всегда о тебе помню».

– Побежала я, – деловито сообщила Марфа, слезая с отцовских колен: «На конюшне у кошечки котятки народили’ь, так глянуть охота!»

Феодосия опустилась на низкую скамеечку рядом с креслом мужа.

– Что, голубка моя? – Федор погладил ее по голове: «Ино тревожишься?»

– Про свадьбу думаю…, – вздохнула жена: «Матвей, хоша и пасынок мне, но твой сын, твоя кровь родная, как не тревожиться».

– Сговор был, по рукам ударили, рядная запись сделана, чего еще? – Федор пожал плечами: «Успенья дождемся, свенчаем, и дело с концом».

– Зря мы их томили больше двух лет, Федя…, – Феодосия подперла щеку ладонью: «Надо было свенчать в тот год, что я Марфу принесла».

– Думаешь, пересидела Марья в девках? – Федор хмыкнул:

– Может, и так, однако Матвей вроде разумней стал. Что хорошего, парня не догулявши венчать? Еще, упаси Бог, начал бы он Марью позорить, хозяйство бы по ветру развеивать на баб да зелено вино. Серьезней Матвей сейчас, тише.

– Дай—то Бог, – кивнула жена: «Однако Марьюшку жалко, томится девка».

– Томление, оно к лучшему, – рассмеялся Федор: «Думаешь, я не томился, тебя ожидаючи? Стыдно сказать, сны снились, ровно мальчишке какому».

– Томился он, – отмахнулась Феодосия: «Два месяца, не два года с лишком».

– Однако и того было много. А ты томилась ли? – легко подхватив жену, он посадил Феодосию себе на колени: «Не красней, боярыня, отвечай прямо».

– Да еще как, – призналась Феодосия, – снился ты мне…, – она потерлась головой о плечо мужа:

–Ладно, успокоил ты меня. Пойду за Марфой, ежели ее от котят не оторвать, дак она на конюшне и заночует.

– Федосья, – Федор отвел глаза: «Опосля именинного стола присмотри, чтобы нам никто не мешал. Люди ко мне придут, по делам поговорить».

– Об чем разговор—то, скажешь?

– Скажу, как занадобится…, – он помолчал: «Может статься, и ты в сем деле пригодишься».

Оставшись один, Федор отпер поставец, от коего ключи никому, даже жене, не доверял. Наложив засов на дверь палаты, он углубился в чтение грамот.

– Маменька ‘казала, как кошечка котяток откормит, можно будет одного в терем забрать! Этого, черненького…, – детские головы, одна с бронзовыми косами, другая с темными кудрями, склонились над копошащимися в соломе котятами:

–Петруша, ежели хочешь, дак бери котеночка, мне не жалко! – радушно предложила Марфа.

– Мне батюшка щеночка дарит на день ангела, – похвастался шестилетний Петя Воронцов: «У его охотничья собака щеночков носит, на мои именины родит. Я имя ему придумал, Волчок. Ты, Марфуша, как котеночка назовешь?».

– Ежели мальчик, то Черныш, а ежели девочка, то Чернушка. Видишь, – Марфа подняла мяукающего котенка, – он черный ве’ь, даже единого белого пятнышка нетути.

– Детки, бегите в горницы, – заглянула на конюшню Феодосия: «Вам пряников принесли, заедок разных. Оставьте котяток, пусть спят в покое».

Погладив мягкую шерстку котенка, Марфа аккуратно опустила его в сено.

Воронцовы приехали на именины боярина Вельяминова по—семейному, с детьми. Хоша по обычаю и не след после рукобитья жених и невеста боле не виделись до венчания, но были Марья с Матвеем сродственники. Родители махнули на них рукой. Федор смешливо заметил:

–Ежели они если за почти три года не остыли друг к другу, дак за два месяца ничего не случится.

Сейчас Матвея в Москве не было. Уехав на богомолье в Кирилло—Белозерский монастырь, с царицей и недавно рожденным наследником, царевичем Дмитрием, царь Иван взял любимца с собой.

После именинного стола Феодосия увела Прасковью с дочерью в женские горницы. Марья выросла, вытянулась, грудью налилась, округлились бедра. Феодосия исподволь разглядывала девицу:

–Ровно спелое яблоко боярышня, самое время венчать. Матвей рядом с ней, словно ребенок. Почти осьмнадцать лет парню, а в рост он так и не пошел. Остепенился, – вспомнила Феодосия слова мужа, – Федор прав. Спокойней стал Матвей, с царем на богомолье уехал. Все ж в монастырь, а не в кабак какой.

– Как ты располагаешь, Федосья Никитична, – отвлекла ее от размышлений Воронцова, – спосылать—то в подмосковную за стерлядями, али обойдемся теми, что на базаре найдутся?

– На базаре еще снулых каких подсунут, – покачала головой Феодосия. Женщины погрузились в обсуждение свадебного пира.

Марья скучливо лущила орехи.

– Ты бы, дочка, – недовольно сказала Прасковья, – тоже послушала. Как ты своим домом жить думаешь? Тебе бы только на качелях качаться, да семечки щелкать. Я в твои годы двоих родила.

– И я бы, маменька, родила, – ядовито ответила Марья, – коли б вы повенчали нас, как мы обручились. Не началь меня теперь, не я выбрала почти три года в девках сидеть.

– За три года хоша бы раз на поварню заглянула, – вздохнула Прасковья: «С коего конца корову доят, и то не знаешь».

– Не ты ль мне говаривала, что растили меня не для горшков да ухватов? – усмехнулась девушка.

– Язык—то укороти! – вспылила мать: «Не посмотрю, что ты невеста, по щекам так отхлещу, что муж под венцом не узнает»

Зевнув, Марья опять взялась за орехи.

Воронцовы уехали рано. Наигравшись с Марфой, Петя задремал на полу в ее светелке. Уложив дочь, Феодосия прошла к себе в горницу. Заперев дверь, она встала на молитву.

Редко ей это удавалось. При муже или дочери молиться было невозможно, но, зная, что Федор занят разговором в крестовой горнице с гостями, оставшимися опосля именин, Феодосия чувствовала себя спокойно.

–Может, и всю жизнь так проживу…, – она раскрыла Псалтырь, – Бог – Он в душе. Что Ему доски раскрашенные да камни? Главное, чтобы не забывали мы Его. Но как забыть, коли нет и дня, чтобы Он о себе не напомнил?

– Ты, Матвей Семенович, – донесся снизу голос Федора, – говоришь, что холопов на волю надо распустить. Да как же без холопов? Сказано: «Сим молитву деет, Хам пшеницу сеет, Яфет власть имеет». Получается, что мне, боярину, за соху встать придется?

–Дак еще сказано, Федор Васильевич: «Возлюби ближнего своего, как самого себя», – возразил незнакомый голос, звонкий, словно мальчишеский: «Разве нет? Мы Христовых рабов у себя рабами держим, а Христос всех братией называет».

– И, ты, Матвей, отпустил холопов? – недоверчиво рассмеялся Вельяминов.

– Я так им сказал, – ответил голос: «Были у меня на вас кабалы полные, дак я их изодрал. Кому хорошо у меня, дак живите, а кому не по нраву, ступайте, куда глаза глядят».

– И сколько душ осталось? – вмешался третий голос, тоже незнакомый.

–Кто—то остался, кто—то ушел, не в сем дело. Мы не только с полными кабалами людей в рабстве держим, но и с нарядными, а кто и беглых людей в холопы обратно записывает. Грызем себя и терзаем, остается только и смотреть, чтобы не съели друг друга. Иисус разве сие заповедовал?

На цыпочках прокравшись по лестнице, Феодосия приникла ухом к двери.

–Говорил я с двумя латынниками, читали они мне писания покойного Мартына Лютера. Сказано там, что благое благодеяниями прирастает. Я и записал сие…, – звонкий голос, запинаясь, прочитал «Квиа пер опус каритатис кресит каритас…»

–Э фит хомо мелиор, – Феодосия распахнула дверь: «Ибо благодеяниями приумножается благодать и человек становится лучше».

В крестовой повисла тишина. Трещали фитили свечей, взволнованно дышала застывшая на пороге женщина.

– Не говорил ты, Федор Васильевич, – хмыкнул боярин с мальчишеским голосом, русоволосый да голубоглазый, небольшого роста, – что дочка твоя по латыни разумеет.

– Жена это моя, – буркнул Вельяминов: «Федосья, велел же я, присмотри, чтобы не мешали нам!»

– Дак разве я мешаю? – она пожала плечами: «Послушать—то интересно».

– Не твоего ума дело сие. Шла бы к себе лучше…, – Федор осекся, спохватившись, что молвил лишнего.

– Не моего ума? – прищурилась Феодосия:

–Ты прости меня, Федор Васильевич, но кто из вас латынь знает, окромя меня, а тем паче немецкий. Мартын Лютер не только тезисы написал, о коих ты, боярин…, – поклонилась она в сторону незнакомца, – говорил сейчас, но и Библию на немецкий язык переложил!

– Права жена твоя, – повернулся боярин к Вельяминову:

–Можно, думаю, ей послушать, да только…, – он замялся.

– Ежели по тайности что, – обиженно заметила Феодосия, – я уйду, как скажете.

Вельяминов вдруг стукнул кулаком по столу, так, что гости вздрогнули.

– Что за жизнь, когда от родной жены прятаться надо! Смотри, Федосья, не проговорись никому, ни словом, ни полусловом. Ты у меня разумная, а в деле сем нам одним не справиться.

Феодосия опустила голову:

–Темно в горнице, лица моего не видно…, – подумала женщина, – а ведь я от него таюсь, и дальше таиться буду. Но если не таиться, дак изломают на колесе или сожгут в клетке. Ох, Федя, а ты—то мне самое сокровенное доверяешь.

– Башкин Матвей Семенович, – представил ей муж светловолосого боярина: «Обещал ты нам рассказать про исповедь великопостную».

– Пришел я Великим Постом к священнику Благовещенского собора отцу Симеону, – начал Башкин, – и сказал, что надобно не только читать написанное в евангельских беседах, но и исполнять на деле. Думаю я, что все сперва надо делать самим и только опосля других учить. Про холопов я тоже ему сказывал.

– А что «Апостол»? Забрал его отец Симеон? – подал голос второй, незнакомый Феодосии боярин.

Башкин кивнул: «Показал я ему «Апостол», что воском от свечи размечен в местах, кои я толковал, дак отец Симеон его и взял. У царя теперь тот «Апостол».

– У царя… – Федор Вельяминов испытующе глянул на Башкина: «Царь—то нынче в Кирилловом монастыре, далече отсюда».

– О сем, Федор Васильевич, я говорил и повторяться не хочу…, – резко ответил боярин. Феодосия почувствовала на себе его внимательный взгляд.

– Скажи, боярыня, – Башкин не сводил с нее глаз, – можешь ли ты на латынский переложить?

– Может и неровно, да переложу…, – Феодосия покраснела: «Я недолго училась латынскому, но понятно будет».

– Ты что же, Матвей Семенович… – нахмурился Вельяминов.

– Ежели без грамотец тот человек поедет, то вельми сложно будет ему…, – отозвался Башкин.

–Думаешь, просто из монастырской тюрьмы человека вызволить? – хмуро поинтересовался боярин.

– Дак Федор Васильевич, – страстно заговорил Башкин:

–Я что? Я только спрашивать умею. Толкую еще, как разум подсказывает. Тот человек, он совсем иной стати. Помнишь, говорили мы про Лютера Мартына, как он прибил к дверям собора тезисы свои? Сей человек, что сейчас в подвале гниет в Спасо—Андрониковом монастыре, ежели мы его не спасем, дак лучше б и не начинали ничего! Без человека сего мы, что тело без головы.

Простое лицо невидного Башкина преобразилось. Верилось, что и вправду, пройдя по паперти Благовещенского собора, приколотив к двери лист, он покачнет церковь, не качавшуюся со дня основания ее.

– Скажи—ка нам, – попросил его Вельяминов, – молитву, что написал ты, больно она мне по душе пришлась.

–Создатель мира, – негромко начал Башкин, – все помыслы мои известны Тебе. Кто я пред Тобой, однако помнишь Ты обо мне, ровно родитель помнит о чаде своем. Даруй мне терпение, дабы возлюбил я проклинающих меня и мудрость, дабы приветил я праведников, ибо только собрание верных Тебе и есть церковь истинная, не в камне она, и не в дереве, а в душах людских. Аминь.

– Аминь…, – эхом пронеслось по горнице. В глазах Феодосии закипели слезы.

Запалив свечу, она вполголоса окликнула:

– Федя, не спишь ведь?

– Не сплю…, – отозвался муж, – а сама спи, что вскочила?

– Дак не могу я…, – она села, обхватив колени руками: «Ты все ворочаешься, думаешь о чем?»

Вельяминов вздохнул.

–Слушал я вчера Башкина, Федосья, и понял, что со всем я согласен. Помнишь, говорил я, как дети наши с Аграфеной умирали? Стоишь посреди ликов, риз золоченых и думаешь, что Бог не в этом. В последнем дыхании младенца есть Он, в слезах твоих тоже есть, а в этом – нет Его. Читаю Псалтырь и слышу, что царь Давид тоже мучился и страдал, тоже радовался, потому что был с ним Бог, а с этим нет. Но иное меня тревожит. Говорил Башкин насчет холопов, и что все мы, и бояре и холопы – братья во Христе. Не след брату на брата идти а, тем более, мучить и угнетать. Но взять хоша меня, я иного не знаю. У отца моего холопы были, деды и прадеды людьми владели. А сейчас получается, что? Всех распустить и самому сеять и пахать?

–Не знаю я, Федя, – ответила она после долгого молчания: «В Новгороде сроду холопов не водилось. Каждый сам себе хозяин, каждый выходил на вече, и ежели был не согласен, дак голос поднимал. Даже если человек беден, все одно свободный он, а не раб».

– И в Писании сказано: «Да вернется каждый в дом свой, и каждый в отечество свое уйдет» …, – Федор потер руками лицо: «Я народ в рабах держу, детей холопов, что отец мой покойный закабалил. Что же делать—то?».

– Я так думаю, – ответила Феодосия, – у кого холопов мало, как у Башкина, тот их распустит, когда настанет время. Ты тогда скажешь, кому охота, идите, а кто хочет остаться, дак оставайтесь.

– А до тех пор? – вздохнул Федор: «Бросить бы все, забрать тебя с Марфушей и уйти от этого. От службы государевой, от милостей его. Сегодня милости, а завтра на колу будешь торчать и вороны тебе глаза выклюют. Дак не уйти, не для того я тебя в жены брал, чтобы ты бедствовала».

Феодосия обняла мужа:

–Не из—за богатства твоего я за тебя замуж выходила, не из—за знатности. Куда ты, Федя, туда и я. Скажешь, собирайся, Федосья, дак я Марфу возьму и пойдем за тобой хоша босиком. Как Руфь праведница говорила: «Куда ты пойдешь, пойду и я, и где ты заночуешь, там и я заночую».

–Помнишь, как там далее? – он вдыхал прохладный запах цветов, зарывался лицом в распущенные, льняные волосы.

– Помню.

Более в ту ночь в опочивальне Вельяминовых о делах не было сказано ни слова.

Феодосия занималась с дочерью в детской светелке, когда по лестнице простучала пятками дворовая девка: «Хозяин приехал, Федосья Никитична, с каким—то боярином».

–Привел я тебе Матвея Семеновича, по делу, о коем вчера говорили, – улыбнулся Вельяминов: «Вы оставайтесь, а я поехал. Не успел тебе сказать раньше, Федосья, дак сейчас скажу. Государь Иван Васильевич повелел открыть на Москве печатный двор, на манер гутенберговского, коего книги есть у тебя».

Боярыня недоверчиво ахнула.

– Дак выходит…

–Так и выходит…, – довольно отозвался Федор:

–С Божьей помощью к концу лета напечатаем первые книги, Евангелие и Псалтырь. Есть один мастер знатный, Иван Федоров, диакон в церкви Николая Чудотворца, что в Кремле. Он ставит печатный пресс. Привезу я тебе Псалтырь, привезу, – рассмеялся Федор, видя, как разгорелись глаза жены: «Будет у тебя свой, московской печати. Все, поехал я».