Вельяминовы. Начало пути. Том первый

Петя шифровал донесение для Елизаветы, под диктовку Энтони Дженкинсона.

–Также царь Иван разрешил построить в Вологде канатную фабрику. Льна в России много, и он чрезвычайно дешев. Монополия для Московской компании на проход судов по Белому морю утверждена, хотя многие бояре, в том числе и царский любимец Матвей Вельяминов, несмотря на подарки, им посланные, были против такого исхода.

– Слыхал я, Питер, что царь который год Матвея привечает. Помнишь ты его?

– Как не помнить…, – посыпав свежие чернила песком, Петя дунул на грамоту:

–Матвей должен был на моей старшей сестре жениться, но царь приказал Марью ему на потеху отдать. Она понесла от царя и ядом себя опоила. Еще писать будем?

Дженкинсон велел:

–Спустись на двор, глянь, где гонец. Как закончим, отправлять его надо.

Петя толкнул дверь. Слезы, залившие лицо, смешались со струями дождя. Всхлипнув, он прислонился к стене терема.

Сзади шепнули: «Здравствуй, Петруша Воронцов, вот и свиделись». В спину Пете уперлось острие кинжала.

Последние двенадцать лет Матвея Башкина будил грохот тяжелой двери, отделявшей самый глубокий в Иосифо—Волоцком монастыре подвал, от крутой, со щербатыми ступенями, лестницы.

Лестницу он видел двенадцать лет назад, но хорошо ее запомнил. Припадая на искалеченную ногу, он считал ступени. Оказалось их больше ста. Тесные клетушки ограждались от освещенного единым факелом прохода проржавевшими, намертво засевшими в камне прутьями. Ему бы и не удалось выдернуть ни одного. Все двенадцать лет его держали прикованным к стене.

Башкин поднял скрюченную, но все равно отягощенную кандалами руку:

–Они меня боятся. Я едва могу ходить, я однорук, а они боятся.

Кроме него, в подвале никого не осталось. Максима Грека когда—то держали в обители почти с почетом, в келье с окном, откуда он видел небо и озеро.

Башкина привезли сюда на исходе осени, когда по синей глади плыли палые листья. Пахло грибами и морозной свежестью. Архимандрит Герман, сопровождавший заключенного из Москвы, молча помог ему выбраться из возка. Игумен Гурий заметил: «Он здесь ненадолго».

Гурия, позже архиепископа Казанского, Башкин пережил. Владыка умер два года назад.

Новости он узнавал от монаха, приносившего еду и убиравшего за ним. За двенадцать лет тюремщик привык к узнику. Инок бурчал себе под нос, вычищая клетку или забирая миски с пола. Башкин узнал, что до него в подвале держали Вассиана Патрикеева, сгрызшего от голода свои руки. Покойный нестяжатель Вассиан обличал учеников Иосифа Волоцкого, основателя монастыря:

–Сел не держати, ни владети ими, но жити в тишине и в безмолвии, питаясь своими руками.

– В тишине и безмолвии…, – пробормотал Башкин. Дверь единожды громыхнула: «Жаль, что Вассиан умер. Нам бы нашлось о чем поговорить».

Счет времени он вел по еде. В дни престольных праздников кормили лучше. Монах иногда говорил Башкину, который сейчас год.

Первые три года боярину часто снилась прошлая жизнь, но сны становились реже. Ему оставалось только думать, благо никто не нарушал его одиночества.

Сначала узник думал о ней. В тюремной ночи ему грезились льняные волосы, серые глаза. Когда он метался в лихорадке, ее прохладная ладонь остужала лоб, когда он бился в рыданьях, ему чудилось, что боярыня утешает его. Потом видение исчезло.

Если бы Башкину позволили бумагу и перо, он бы писал и писал, до конца дней своих. Ему только оставалось складывать свои мысли в слова. Книг ему не давали, даже Библию, тем более Библию. Впрочем, он помнил наизусть и Писание, и поучения отцов церкви, и даже слова Лютера. Привалившись к сырой стене, в темноте и затхлости он мысленно читал, отмечал несоответствия, комментировал и спорил.

Макарий сказал: «Благодари Господа, что не сожгли тебя. Государь, в неизбывном своем милосердии повелел сослать тебя на покаяние в монастырь навечно».

Башкин тряхнул кандалами: «Если каяться, то не перед раскрашенной доской, а здесь, где нет никого, кроме меня и Бога».

В проходе мелькнула тень. Сначала узник решил, что пришел монах. За года, проведенные впотьмах, зрение у него ослабло. Приглядевшись, он понял, что ошибся. Человек в черном, монастырского покроя кафтане, улыбнулся: «Здравствуй, Матвей Семенович».

У Пети заледенела спина. Человек сзади провел по ней клинком. Он уткнул кинжал в левый бок юноши, ниже ребер.

– Ежели в ребра метить, – свистящим шепотом объяснил он, – клинок на кость может натолкнуться. Лучше сюда. Истечешь кровью, аки боров на забое.

Степан наставлял Петю:

–Если сзади на тебя нападут, одной рукой тяни противника за руку, а второй упрись ему в подбородок, и голову заламывай. Бросишь его на землю, и сразу коленом грудь прижми.

Петя сделал в точности, как велел брат. Неизвестный рухнул в жирную грязь, юноша навалился сверху. Разжав пальцы, нападавший выпустил кинжал. Выхватив свой, дамасский, подаренный Степаном, Петя приставил острие к горлу незнакомца.

– Кто тебя послал? – Петя надавил на клинок.

– Боярин мой, Матвей Федорович… Не губи, – взмолился неизвестный.

Петя коротко ударил его в шею. Вонзившись в кость, клинок застрял. Нападавший выгнулся, на губах выступила кровь. Он жил, цепляясь сильными пальцами за горло. С силой выдернув клинок, Петя располосовал рану глубже. Засипев, умирающий затих.

Петя взглянул на руки. Сдерживая подступившую тошноту, юноша подставил ладони под струи ливня. Под ногами пузырилась кровь, смешанная с грязью. Петя упал на колени, его вырвало в лицо мертвеца. Увидев распахнутую рану, в которой собиралась дождевая вода, Петя опять вывернулся наизнанку.

Светловолосый парень приблизил лицо к прутьям. Узник вгляделся в него. Ясные, красивые карие глаза смотрели прямо.

– Ты Матвей и я Матвей, мы тезки. Помнишь боярина Вельяминова, Федора Васильевича?

Башкин кивнул. Обмениваясь с монахом несколькими словами, он почти разучился говорить. Речь растворялась во тьме, в чаде факела: «Вроде и есть слова в голове, – озабоченно подумал Башкин, – но раскроешь рот, и они исчезают».

– Сын я его, Матвей Федорович.

– Нет, – пронеслось в голове у Башкина, – тот выше был и шире в плечах, и звали его не так:

–Как его звали? – нахмурился Башкин, пытаясь вспомнить: «Нет, не помню. Он мальчик совсем был, про корабли мне говорил. Сказал я на него, дак я муку какую претерпевал».

Он ужаснулся звуку своего голоса. Из горла вырывался то ли хрип, то ли карканье: «Жив Федор Васильевич?»

– Жив, – заверил пришедший, – что ему сделается.

– Жена его, Федосья Никитична, жива ли?

– Знаешь ты ее?

– Как не знать, – узник открыл черный рот с обломками зубов: «Она нам тоже помогла тем летом».

Башкин боязливо подумал:

–Неужели боярин Вельяминов прислал за мной сына? Неужели мне суждено увидеть свет Божий?

– Ты помочь мне пришел? – он подслеповато щурился. Лицо гостя расплывалось в темноте, ровно морок он был, а не живой человек.

Матвей Вельяминов припал к решетке: «Помочь».

Оттащив труп в канаву, Петя поднялся в горницы.

–Я человека убил. Узнал меня Матвей, подослал холопа с кинжалом.

Глава Московской компании смотрел в землистое лицо юноши. Дженкинсон вспомнил, как легко входила шпага в тело противника, как лилась на утоптанную землю темная кровь:

–Сколько лет мне тогда было? Тоже, как Питеру, восемнадцать…, – он наполнил бокал:

–Сядь, успокойся.

Юноша залпом выпил вино.

– На Москву мне надо. Венчаться и увозить ее.

– Кого ее? – не понял Дженкинсон.

– Сестру Матвея младшую единокровную. Я ее с детства знаю, я сюда за ней ехал. Свататься.

– Посватался? – Дженкинсон стал одеваться.

– Куда вы?

– С тобой на Москву, – проворчал купец: «Ты невесту крадешь, что ли? Родители ее против?»

– Родители не против, но царь Иван тоже хочет ее себе в жены взять.

– Шпагу не забудь, – коротко приказал Дженкинсон.

По пути наверх, опираясь на заботливую руку Матвея, он опять посчитал ступени. Их оказалось сто двадцать. Яркий свет ударил в глаза, Башкин зажмурился. Он почти ничего не видел. «Как же я писать буду? Но я диктовать смогу, как Феодосий».

– Федор Васильевич где?

– Ждет нас, – услышал он спокойный голос: «Сюда иди, здесь возок».

Перед ним открыли низкую дверь. Внутри было тихо. Матвей помог ему усесться. «Сейчас поедем».

—Матвей знает, что я здесь, – выпалил Петя, ворвавшись в крестовую горницу Вельяминовых: «Он ко мне холопа подослал, с клинком, но я его убил!»

–Сядь, не тараторь, – приказал Вельяминов.

– Да что вы все заладили – сядь да сядь, – крикнул юноша: «Я человека убил!».

Федор с размаха залепил ему пощечину. Петя заморгал.

–Ничего, – утешил его Вельяминов: «У каждого свой первый раз бывает. У меня в пятнадцать лет сие случилось, а с тех пор и не считал я».

–Вы воин, вы другое дело…, – Пете бросилось в глаза, как постарел всего за несколько дней Федор Васильевич.

–Ты теперь тоже воин. Ты царю дорогу перешел, думаешь, сие тебе так просто с рук сойдет? Сейчас Марфа с матерью спустятся, благословим вас.

Они стояли в разных углах горницы. Марфа, с заплетенными косами, в нежно—зеленом летнике, показалась Пете не девчонкой, виденной им в подмосковной. Она зашла с опущенной головой, искоса взглянув на него, забрызганного грязью, с влажными от дождя волосами.

–Сватается к тебе Петр, дочка, – взяла ее мать за руку: «Что скажешь?»

Марфа только кивнула.

–Венчаться вам надо немедля, – Федор прошелся по палате: «Венчаться и уезжать отсюда».

– Но почему?

– Ищут Петра, брат твой Матвей узнал его. Мы его дитем от смерти уберегли, дак и сейчас на нее не предадим.

– Ежели ты жена венчаная, – добавила Феодосия, – окромя как с мужем рядом, другой дороги нет. Хочешь такую судьбу или другое выберешь? Тебя еще один человек хочет в жены взять.

– Кто?

– Государь Иван Васильевич на престол хочет тебя посадить, в царицы московские.

На длинных ресницах девушки заблестели слезы.

–Учили вы меня, что нет ничего дороже чести, что бесчестно за нелюбимого замуж идти. Я себя только тому отдам, кого люблю всей душой…, – она запнулась: «Тебе, Петя, коли люба я тебе».

Они опустились на колени перед иконой, что сняли со стены Феодосия и Федор Вельяминовы.

В возке душисто пахло сухим сеном:

–Ехать будет мягко, даже поспать удастся…, – понял Башкин. Пошарив рукой, дотянувшись до двери, Башкин неуверенно позвал: «Матвей Федорович?».

На монастырском дворе Матвей поднес горящий факел к груде сена. Оно весело, ярко вспыхнуло, возок заходил ходуном. Зайдясь в кашле, Башкин снова попытался распахнуть дверь. Удушливый дым выедал глаза, забивался в рот:

–Я ему все сказал, и об отце его, и о Феодосии, – успел подумать Башкин, – зачем он меня жжет? Раздался треск, потянуло свежестью, Башкин вслепую пошел туда. Он помнил, что от нее тоже пахло чистым ветром и летними травами.

Стенки возка рухнули. Горящий человек вывалился наружу в неумолчном крике. Вопли заглушил монастырский колокол. Матвей перекрестился. На голове Башкина тлели остатки волос, съеживалась кожа, вытекали глаза. Развернув коня, Матвей проехал по обуглившемуся, слепо ползущему куда—то Башкину. Сожженные кости хрустнули, на подковах осталась белая масса. Втоптав останки в землю, Матвей крикнул государевым людям: «В седло!».

Энтони Дженкинсон никогда не видел такого венчания. В темной церквушке витал запах ладана, подрагивали слабые огоньки свечей. Родители невесты, пожилой, мощный боярин, и высокая, ему под стать, очень красивая женщина стояли сзади.

В Лондоне никто бы не поверил, что владелец «Клюге и Кроу» венчается, словно последний оборванец, в наскоро отчищенном кафтане, с исцарапанными руками.

– Имаши ли Петр, произволение благое и непринужденное, и крепкую мысль, пояти себе в жену сию Марфу, юже зде пред тобою видиши? – спросил высокий монах в потрепанной рясе и надвинутом на лицо клобуке.

– Имам, честный отче.

–Сего ради оставит человек отца своего и матерь, и прилепится к жене своей, и будета два в плоть едину: тайна сия велика есть…, – Марфа робко взяла мужа за руку.

Супруги Вельяминовы в один голос произнесли: «Аминь».

Обняв замужнюю дочь, Феодосия увидела устремленные на нее суровые глаза казанского митрополита Германа, недавно вызванного в Москву по приказанию царя. Владыка с амвона призвал государя покаяться за грехи его.

Муж тронул ее за плечо.

–Хоша и тайное у нас венчание, однако чарку за здоровье молодых полагается. Переведи ему, – кивнул Федор на Дженкинсона.

На Воздвиженке, когда все поздравили новобрачных, тесть велел: «Пойдем, Петр Михайлович, поговорим, пока жена твоя сбирается».

—Марфа теперь жена твоя, однако, ежели государь захочет, дак его ничто не остановит и случится, как с Марьей вашей…, – вздохнул Вельяминов.

Петя побледнел.

– Не позволю.

–Ясное дело, что мужу положено смерть принять за честь жены, на то он и муж. Однако подумали мы с Федосьей, что лучше Марфу спрятать, хоша на год, пока все не уляжется.

– Хотел я ее в на Белое море отвезти.

–Туда али в Новгород соваться нельзя, – покачал головой Федор: «Ливония в войне, а в Холмогорах, как туда ваши корабли ходить наладились, людей царских не перечесть, не скроешься от них».

– И куда же нам?

–На восток. К Вассиану, брату Марфы старшему, в Чердынский Богословский монастырь, он настоятелем теперь в обители. В мужском монастыре, в такой дали, жену твою искать не будут. Ежели волосы ей обрезать и в армяк обрядить, ее от парня не отличишь…, – тесть помрачнел: «Надо тебе еще о смерти матери твоей рассказать, ино ты не знаешь, что стало с ней, а должон».

Отряд государевых людей остановился на развилке.

– Скачите в слободу Александрову, – приказал Матвей: «Скажите государю, что огнем мы скверну выжгли. Как приеду, я сам с ним поговорю».

– Скоро ждать вас, Матвей Федорович?

–С отцом повстречаюсь и вернусь…, – Матвей направил коня на проселочную дорогу, ведущую к усадьбе Вельяминовых.

– Твоя мать смерть приняла, – закончил боярин: «После казни повезли ее в монастырь, она по дороге и преставилась».

– Где ее схоронили?

– Кто знает, милый мой. Ежели уцелеешь, дак Степану расскажи, что не оставил вам царь могил отеческих.

– Расскажу…, – ровно тучей подернулись ясные глаза юноши: «Как нам до Чердыни добираться?».

–До самой Чердыни вам не надо. Приедете в Ярославль, пойдете к сему человеку, – Вельяминов отдал юноше запечатанную грамоту:

–Он отправит вас вниз по реке до Казани, где Марфу будут ждать. Вассиана я извещу. Тебе в тех краях болтаться не след, езжай дальше, в Астрахань. У меня дружок есть, Данило Гребень, мы с ним ханский флот на Волге жгли. Он тебя приютит на зиму. Опять и теплее на море. Сие тебе для него грамота. Люди все надежные, не предадут. Весной за Марфой вернешься и к Белому морю отправитесь. Все понял? Деньги есть у тебя?

Петя впервые за весь разговор улыбнулся.

–Я и забыл, – хмыкнул Вельяминов: «Я дочь за богатого жениха выдал, куда государю московскому до Петра Воронцова. Я от себя добавлю, и не перечь. Деньгами не швыряйся, в тамошних местах не Лондон и не Москва. Судаковское золото цело?»

– В обороте оно, – Петя засунул грамоты в кису, – барыши приносит.

–Хоша не бесприданницей Марфа к тебе пришла, – боярин посерьезнел: «Ты Марфу и пальцем тронуть не смей».

–Почему? – покраснел Воронцов.

– Негоже ей в мужской монастырь с чадом приезжать, – вздохнул Вельяминов.

– Но я могу… – начал Петя.

–Я тоже могу, – прервал его Федор: «На словах все мужики могут, а на деле бабы рожают и рожают. Заберешь Марфу следующей весной, тогда и ночь брачную справите. Меча у тебя нет?»

– Кроме кинжала, нет ничего, – вспомнив тяжесть короткого клинка, предсмертный хрип убитого, Петя передернулся.

– Ты меч в руках держал? – Федор снял со стены оружие. Блеснула тяжелая, серая сталь.

– Только шпагу, – честно ответил Петя.

– Сие хорошо, – улыбнулся Вельяминов: «Знаешь, каким концом колоть. Пошли на конюшню, погоняю тебя перед отъездом, посмотрим, каков ты в бою».

—Опись о венчании твоем, – мать аккуратно сложила грамоту вчетверо, – в книжку кладу. Запись о крещении руки митрополита Макария, с его печатью. Здесь родители твои указаны и восприемники от купели. Не потеряй, – Феодосия помолчала. Сердце болело, готовое прорваться потоком слез:

–В книжке я записала, у кого судаковское золото лежит, и что сказать надо, коли забрать его захочешь.

Марфа вздохнула,

– Петя знает про сие, для чего мне?

–Сегодня Петя жив, а завтра нет, – жестко ответила мать: «Всяко случается, вдругорядь одна останешься, тогда попомнишь мои слова».

Дочь опустила голову.

Феодосия завязала холщовый мешочек с травами.

–Когда заберет тебя Петя из Чердыни, сделай отвар на костре, и пей каждый день по ложке. Дни не пропускай. Посмотри в книжке, я тебе пометила, какие травы нужны.

Марфа полистала страницы:

– Не везде они растут—то.

– Не везде. Как видишь хоша одну, рви да суши про запас.

– На что мне отвар? – недоумевающе спросила девушка.

– Чтобы не понесла ты, – Феодосия устало посмотрела на дочь.

– Мы муж и жена венчаные, чего мне детей не рожать? – удивилась Марфа.

Вельяминова встряхнула девушку за плечи.

–Головой подумай, о чем говоришь. Когда сойдешь на землю английскую, хоша дюжину рожай. Или ты от Чердыни до моря Белого брюхатая идти хочешь? Ты не помощь Петру будешь, а обуза.

– Не стану я ему обузой, – насупилась Марфа.

–Иногда приходится делать не то, что хочется, а то, что надо, – Феодосия поцеловала дочь в теплую макушку: «Кончилось детство твое, Марфуша».

– Не думала я, что так случится, – девушка уткнулась матери в плечо.

–Никто не думал. Что дальше нас ждет, сие одному Богу ведомо. Косы распусти.

Феодосия потянулась за большими ножницами.

Дженкинсон почтительно приложился к руке щуплого, стриженого паренька в невидном кафтане.

–Счастливого пути, миссис Марта. Надеюсь увидеть вас в Лондоне, – сказал он по—немецки.

Пробормотав: «Спасибо», девушка запрыгнула в седло.

Пошел крупный дождь, загрохотало, загремело над Москвой.

– С Богом, – махнул Федор. Боярин взялся за стремя Петиного коня.

–Сам умри, а ее сбереги.

Петя коротко кивнул.

Вельяминовы смотрели им вслед, пока всадники не скрылись в потоках ливня.

Спешившись на дворе подмосковной, Вельяминов помог жене выйти из возка.

– Федор, что ты царю скажешь, ежели он про Марфу спросит?

–Правду скажу…, – буркнул муж: «Марфу ему не достать, а мне все равно. Пущай что хочет, то и делает. Не стану я заради прихотей царских жизнь дочери калечить».

– Смотри, – остановилась Феодосия, – гости у нас. Я в опочивальню поднимусь, обожду тебя.

В окне крестовой палаты горели свечи.

– Кто сие? – спросил Федор у слуги.

– Матвей Федорович приехали, как не стемнело еще.

Матвей поднес к лицу руки, Он мыл и оттирал ладони, но все оказалось впустую. Пахли они гарью, пеплом, криком заживо сожженного человека. Вспомнив треск костей под конскими копытами, Матвей вздрогнул.

–Что надо? – Федор, не поздоровавшись, налил себе водки: «Сказал я, как надумаю, гонца пошлю».

Матвей вглядывался в осунувшееся отцовское лицо.

–Совсем седой стал, – пронеслось в голове.

– Батюшка, – осторожно начал Матвей, – был я сегодня в Иосифо—Волоцком монастыре по царскому приказанию…

– Еретиков жег? – Федор снова наполнил стакан: «От тебя за версту паленым несет. Велика доблесть беззащитных людей на костер посылать, есть чем гордиться».

–Можно? – Матвей показал на бутылку.

Федор вздохнул.

–В слободе Александровой водка перевелась? Иль ты ко мне похвастаться приехал? Дак избавь меня от сего, я на своем веку стократ поболе тебя убил, но в честном бою.

–Я про Башкина Матвея Семеновича рассказать хочу.

Взглянув в карие глаза сына, Федор вспомнил то, о чем никогда и никому, даже Федосье, он не говорил.

В Полоцке, он плохо спал. Болела нога, он ворочался, перед глазами все вставал окровавленный, серый лед. Перед рассветом Федор услышал шорох. Взяв кинжал, отодвинув холщовый полог, он заметил у колеса повозки шевелящуюся груду тряпья.

Вельяминов сначала не знал, как женщина доползла наверх, с разбитой головой и отмороженными в ледяной Двине ногами. Потом он понял, что заставило ее подняться к людям. В тряпье копошился младенец. Взглянув на него огромными, как у Богородицы, глазами, женщина что—то прошептала на незнакомом языке. Федор принял дитя в свои руки. Утром женщины у повозки не оказалось. То ли она уползла подальше, как зверь, уводящий охотников от норы, то ли умерла и труп успели убрать.

Дитя оказалось девочкой, черненькой, лет двух. Была она тихоней, что Вельяминову оказалось на руку. Спрятать малышку под грудой одеял и перин оказалось просто. Днем он кормил ее, вспоминая, как Марфа, вырывая у него ложку, стучала кулачком по столу: «Я сама!».

Малышка только открывала рот, словно галчонок. Ночью она прижималась к нему и сопела, засыпая. Федор крестил ее, рассудив, что Богу все равно, а ему с дитем и подавно. Баюкая девочку, он осторожно целовал ее мягкие кудряшки. Федор подумывал взять малышку домой, Феодосия с Марфой только бы порадовались. Боярин со вздохом напомнил себе, что не сможет прятать девочку весь долгий путь до Москвы.

Помог пан Зигмунт, заметивший, как блеснули в углу повозки детские глаза. Лекарь взглянул на Вельяминова, боярин кивнул. Через пару ночей пан Зигмунт унес девочку. Поляк шепнул: «Ее переправят в Литву». Федор так и не знал, как ее звали. На прощание, вцепившись в его руку, малышка жалобно всхлипнула: «Тате».

После ухода лекаря Вельяминов долго смотрел в низкий полог повозки, видя перед собой детские доверчивые глаза.

–Раз приехал, то рассказывай, Матюша, – сказал он.

Вельяминов—младший вздрогнул. Последний раз отец так называл его в детстве.

Трещала свеча. Федор затушил ее пальцами.

–Ты, Матюша, сейчас должен сам решить. Двенадцать лет назад ты по одному пути пошел, а сейчас можно по—другому. Сие от тебя зависит.

– Дак как же, батюшка, – поднял полные слез глаза Матвей, – не могу я от царя сие скрывать!

–Не можешь, дак не скрывай, – пожал плечами Федор: «Отправляй меня с Феодосией на костер. Когда дрова поджигать зачнешь, в глаза мне, отцу своему, взглянуть не забудь».

– Сие все она, – злобно прошипел Матвей: «Ведьма новгородская, еретичка, она тебя с толку сбила».

– Мне, Матвей, к той поре шестой десяток пошел. Неужто ты думаешь, что у меня своей головы на плечах не было? Ежели я что делал, дак только по собственному разумению.

– Отдай ее государю! – горячо сказал сын: «Ее на костер, а царь, ежели ты ее на суд приведешь, еще пуще доверять тебе будет. Марфу за него замуж выдадим, твои внуки на престол царский сядут!»

Федор усмехнулся.

–Совсем разум потерял. У царя двое сынов здоровых. Куда ты собрался племянников своих, даже если и народятся они, сажать? На какой трон?

– Сегодня есть, а завтра нет. Анастасия Романовна тоже в молодых годах преставилась. Отдай Федосью царю!

– Я скорей сам на костер пойду, чем позволю жену свою хоша кому пальцем тронуть. Что ты с Анастасией Романовной содеял, сие дело совести твоей, мне про то знать ни к чему. Про сынов царских ты не говорил, а я не слышал, ясно?

–Дак еретичка она! Сказано в Писании, «Волхвом живым быти не попустите», – ненавидяще сказал Матвей: «Она меня ядом опоила, чтобы наследников у меня не было!»

Федор сжал кулаки.

–Кончилось мое терпение. Слушай и запоминай. Не случится такого, чтобы я любовь свою предал, зря ты время теряешь. Хочешь доносить на отца, дак беги, я тебя не остановлю. Не знаешь ты, что такое любовь, не дал тебе Господь сего.

– Не дал, – отозвался сын. Рука Федора невольно потянулась через стол. Он погладил золотые локоны.

– Что он тебя, Матюша, как ты юношей был, сломал и воле своей подчинил, сие вовсе не любовь. Не по своему желанию ты к нему пришел. Помнишь, учил я тебя диких коней объезжать? Силой ты сие делаешь, где здесь любовь—то?

–Прощай, батюшка, – Матвей поднялся: «Хотел я тебя спасти, да, видно, не судьба. Федосью твою на твоих глазах перед костром обесчестят, люди государевы в сем деле мастера. И Марфу вместо трона московского то же ждет. Когда дочь твою, в грязи и позоре, насильничать зачнут по царскому повелению, ты посмотри ей в глаза, как мне велел!»

Федор занес было руку на сына, но отдернул брезгливо.

–Дочь мою тебе не достать, далеко она, а жену я скорее своей рукой убью, чем на поругание отдам. Готовьте мечи, дешево меня не возьмешь, я и вас прихвачу, сколь успею.