Взлом с последствиями. Новый уровень. 2 том

Он внезапно отодвинул чашку и встал. Неспешными, бесшумными шагами подошёл и присел на корточки прямо передо мной, так что наши глаза оказались на одном уровне. Его аметистовый взгляд был не острым, а… проницательным, будто он видел сквозь кожу, прямо в тот хаос, что бушевал у меня внутри.

— Я уже близко к разгадке, да? — спросил он тихо, почти ласково. Не как вопрос, а как констатацию факта, в котором он уже почти уверен.

Моё сердце ёкнуло, упав куда-то в пятки. Инстинктивное желание защититься, отпихнуть эту опасную правду, вырвалось наружу голосом, полным наигранной, слабой надежды:
— А может… ну её, эту разгадку? — прошептала я, пытаясь изобразить что-то между шуткой и усталой капитуляцией. — Слишком сложно. Давай лучше просто… работать. Как раньше.

Он замер на секунду, а потом рассмеялся. Не привычным коротким, хищным смешком. Это был низкий, бархатный, искренний смех, от которого по моей спине пробежали мурашки. В нём звучало не злорадство, а какое-то тёмное, глубокое удовольствие.

— О, нет, златовласка, — сказал он, всё ещё смеясь, и его рука потянулась, чтобы откинуть прядь волос с моего лица. — Так не пойдёт. «Как раньше» уже не получится. Ты сама всё изменила. Вчера. Своим светом. — Его пальцы задержались на моей щеке, большой палец провёл по коже под глазом, смазывая след от невысохшей слезинки. — Ты показала мне самую интересную часть головоломки. И теперь я не могу оторваться. Это… в моей природе. Докопаться до сути. Особенно когда суть такая… тёплая. И светящаяся.
— Так что нет, Рита. Никаких «может, ну её». Мы будем копать. И я найду то, что заставляет тебя гореть. — Он произнёс это с такой тихой, неоспоримой уверенностью, что стало ясно — пути назад действительно нет. — А теперь доедай. Нам сегодня предстоит не только анализ данных Шаккала, но и… первичное тестирование новой гипотезы. Очень интересной гипотезы.

Он развернулся и пошёл обратно к своему столу, оставив меня сидеть с холодным завтраком и с ледяным комом в груди. Его смех всё ещё звенел в ушах. Он не злился. Он был… увлечён. Как ребёнок новой игрушкой. И эта игрушка была мной. Моими чувствами. Моей душой. И я больше не могла скрывать, что именно в ней такое ценное, потому что оно уже начало светиться для него самым предательским образом.

Я почувствовала, как щёки горят от стыда и ярости. Отчаянное желание всё свести к пустяку, к случайности, заставило меня выпалить:
— А может, не надо? Ну подумаешь, волосы засветились! С кем не бывает! — голос звучал фальшиво и визгливо даже в моих собственных ушах.

Он рассмеялся ещё веселее, откинув голову. Звук был тёплым, живым и от этого невыносимым.
— И самое интересное, — продолжил он, утирая несуществующую слезу удивления, — раньше, во время секса, такого не было. Ни разу. А сейчас… — он замолчал, и его взгляд стал тем самым, аналитическим, сканирующим. Он изучал моё лицо, мою позу, искал микродрожь, искал подтверждение. — Сейчас всё иначе. И это не случайность, Рита. Это корреляция. Очень чёткая.

— А сейчас просто силы выросли! — почти крикнула я, хватаясь за последнюю соломинку. — Или… или ты стараешься лучше, чем раньше! Вот и всё!

Тут уж он рассмеялся так искренне, так громко, что, казалось, звук заполнил всю огромную квартиру. Он схватился за спинку кресла, чтобы удержаться.
— Стараюсь лучше? — переспросил он, и в его гладах плескалось чистое, безудержное веселье от моей глупости. — Мне-то казалось, я всегда беру тебя одинаково отлично. Или, — его смех стих, перейдя в опасную, бархатную усмешку, — ты намекаешь, что вчера было… по-особенному? Что-то изменилось не в моей технике, златовласка. А в твоём… восприятии. В твоей вовлечённости.

Он выпрямился и сделал несколько шагов ко мне. Веселье испарилось с его лица, остался только тот самый, хищный интерес.
— И именно это «что-то» я и собираюсь найти. И, что самое забавное, — он наклонился так, что его губы почти коснулись моего уха, — ты сама мне поможешь. Потому что каждый раз, когда ты пытаешься отшутиться или соврать, твоё тело, твои глаза, даже твой голос выдают тебя с потрохами. Ты — открытая книга, Рита. И я уже научился читать между строк. А сегодня… сегодня мы прочтём целую главу.

Я выпалила это, отчаянно пытаясь отгородиться стеной бравады и самоуничижения. Скрестила руки на груди и сделала максимально каменное лицо.

— Ничего я не вовлечённая! Я бревно! Бездушное, нечувствительное бревно! Можешь вообще не стараться!

Он замер. Веселье в его глазах не погасло, а превратилось в нечто более острое, более сосредоточенное. Уголки его губ дёрнулись.

— Бревно, — повторил он медленно, смакуя слово. Затем он сделал шаг назад, окинул меня оценивающим взглядом с ног до головы. — Любопытно. Очень любопытно. Видишь ли, настоящее бревно не светится. Оно не замирает, когда я касаюсь именно здесь. — Он, не двигаясь с места, указал пальцем в воздухе на точку у основания моей шеи. Я невольно сглотнула, чувствуя, как по коже там пробежали мурашки. — Оно не отвечает мне взглядом, полным… чего? Гнева? Страха? Желания скрыть что-то очень важное?

Он снова подошёл, уже не смеясь. Его движения были плавными, как у хищника, загоняющего добычу в угол.

— Ты самое живое, самое отзывчивое «бревно», какое я только встречал за всю свою долгую жизнь. И в этом вся прелесть. — Он протянул руку и коснулся той самой точки на моей шее кончиками пальцев. Кожа под его прикосновением вспыхнула жаром. — Ты не бревно, Рита. Ты — резонатор. И я только что нашёл твой камертон.

Он убрал руку, но ощущение его пальцев осталось, как клеймо.
— Так что спасибо за помощь. «Бревно» — отличная контрольная точка. Значит, всё, что отличается от этого состояния… и есть разгадка. И поверь, — он повернулся к своему столу, бросая через плечо последние слова, произнесённые с ледяной, обещающей уверенностью, — я найду сотни способов доказать тебе, насколько ты живая. И вовлечённая. Начиная с сегодняшнего дня.

— Не надо! — вырвалось у меня, паническое, когда он развернулся. Я отпрянула к спинке дивана, как будто она могла меня спасти. — Не доказывай! Я говорю тебе — не вовлечённая!

— Да-а? — протянул он, и в одном этом слоге было столько сомнения и плотоядного интереса, что у меня перехватило дыхание.

Он не стал подходить медленно. Сделал один резкий, длинный шаг — и был уже рядом. Его рука, быстрая и неотвратимая, обхватила мою шею. Не чтобы сдавить. Чтобы зафиксировать. Пальцы легли сбоку, большой палец упёрся в челюсть, заставляя меня поднять голову. Его прикосновение было тёплым, железным, лишающим возможности отвернуться.

Я захлебнулась протестом, который так и не успел вырваться. Потому что он наклонился — и его губы захватили мои. Это не был нежный или страстный поцелуй. Это была демонстрация. Властное, безоговорочное утверждение своего права на доступ. Его губы двигались настойчиво, требуя ответа, а рука на шее мягко, но неумолимо удерживала меня на месте, не давая отстраниться.

И самое ужасное — моё тело отозвалось. Предательское, глупое тело. Сердце заколотилось, не от страха, а от этого внезапного, всепоглощающего вторжения. В груди, глубоко внутри, ёкнуло то самое тёплое пятно, которое я так ненавидела.

Он почувствовал это. Должен был почувствовать — через свою руку на моей шее, через то, как дрогнули мои губы. Он оторвался всего на сантиметр, его дыхание смешалось с моим.

— Не вовлечённая? — прошептал он губами прямо у моего рта. Голос был низким, хриплым от одержанной победы. — Тогда объясни мне, Рита, почему твой пульс сейчас бьётся, как у загнанной птицы? И почему, — он прижался губами к уголку моего рта, — ты отвечаешь мне?

Он снова поцеловал меня, уже чуть менее жёстко, но с той же неоспоримой уверенностью. А я стояла, парализованная его хваткой и собственным предательством, понимая, что проиграла этот раунд. Ещё до того, как он начал его по-настоящему. Потому что моё тело уже кричало правду, которую так отчаянно пытался отрицать мой разум.

— Потому что это обычная реакция на вторжение! — выпалила я, как только он отпустил мои губы, стараясь вдохнуть побольше воздуха и хоть капельку самообладания. Голос дрожал, выдавая меня с головой.

— На моё вторжение, — спокойно, с лёгкой улыбкой, констатировал он, как будто поправлял незначительную техническую ошибку. Его палец всё ещё лежал на моей шее, чувствуя бешеную пульсацию крови под кожей.

Ярость от его самоуверенности, от этого тотального контроля, вспыхнула во мне ярче страха.
— Ты слишком большого о себе мнения! — прошипела я, пытаясь вырваться из его хватки, но его рука была неподвижна, как тиски. — Любой на моём месте… испугался бы! Это инстинкт! Никакого… вовлечения!

Он засмеялся. Коротко, тихо, прямо у моего уха.
— Конечно, конечно. Инстинкт. Испуг. — Он отпустил мою шею, но не отошёл. Его руки опустились на мои плечи, прижимая к спинке дивана. — Но тогда, моя дорогая «бревно», почему твой инстинкт не велит тебе бить меня? Царапаться? Кусаться? — Он наклонился так близко, что наши лбы почти соприкоснулись. — Почему он заставляет тебя замирать, слушать мое дыхание, следить за движением моих губ? Почему в твоих глазах, кроме страха, я вижу… вызов? Ожидание? Интерес, какой не возникает перед простой угрозой?

Он отступил на шаг, ослабив хватку, но его взгляд приковывал сильнее любых рук.
— О себе у меня ровно то мнение, которое подтверждается фактами. А факт в том, что твои реакции на меня — уникальны. Они не укладываются в простые схемы «страх-агрессия-бегство». В них есть… оттенки. Нюансы. И именно их я собираюсь изучить. До самого основания.

Он развернулся и снова пошёл к своему столу, оставив меня сидеть с дрожащими руками и с жгучим осознанием, что он прав. Ужасно прав. И эта правота была страшнее любой лжи. Потому что она означала, что он видит меня насквозь. И то, что он там видит, даже мне самой до конца непонятно и пугает больше, чем он сам.

— Не надо до основания! Вдруг там что-то… неприятное! Ужасное! Не открывай ящик Пандоры!

Он остановился на полпути к столу и медленно, очень медленно обернулся. На его лице не было ни насмешки, ни гнева. Было чистое, сосредоточенное любопытство, смешанное с чем-то вроде… понимания.

— Ящик Пандоры, — повторил он задумчиво, делая шаг ко мне. — Интересная аналогия. Ты боишься, что на дне окажется что-то, что нельзя будет контролировать? Что вырвется наружу и всё испортит?

Он стоял совсем близко, его взгляд сканировал моё лицо.
— Но, видишь ли, Рита, — его голос стал тихим, почти что убеждающим, — я не простой смертный, который боится того, что выпустит. Я — тот, кто может держать крышку. Или, что более вероятно, — использовать то, что внутри, с пользой. Для наших целей.

Он протянул руку и прикоснулся ко лбу, отодвигая мои волосы. Жест был странно нежным, но от этого не менее пугающим.
— Ты боишься не «чего-то ужасного». Ты боишься правды. О себе. О том, что на самом деле прячется за всеми этими «не вовлечена» и «боюсь». И знаешь что? — Он наклонился, и его шёпот обжёг мою кожу. — Эта правда уже не принадлежит только тебе. Она засветилась на кончиках твоих волос. Она бьётся в твоём пульсе, когда я рядом. Она есть. И её уже не затолкать обратно в ящик. Осталось только посмотреть ей в лицо. И решить, что с ней делать. Вместе.

Он выпрямился, и в его гладах промелькнула та самая, опасная решимость.
— А «вместе» — ключевое слово. Потому что ты уже не одна в этом, златовласка. И чем раньше ты это примешь, тем менее… болезненным будет процесс. Теперь садись и доедай. Нам нужно много сил. На изучение. На адаптацию. На управление.

Он вернулся к своему креслу, оставив меня стоять посреди комнаты с ощущением, что земля уходит из-под ног. Он не просто хотел докопаться. Он уже копал. И нашёл не просто зацепку. Он нащупал самую суть моего страха — не перед ним, а перед тем, что он может обнаружить во мне.

Глоток воздуха. Отстранилась мысленно от этого жуткого «вместе», от этого пронзительного взгляда, видящего слишком много.

— Что там по Шаккалу? — спросила я, и голос прозвучал хрипло, но уже более-менее ровно. Я опустилась обратно на диван, уставилась в остывающий кофе, лишь бы не встречаться с его глазами. — Данные какие-нибудь есть? Планы?

Он замер на секунду, и я почувствовала, как его внимание, натянутое, как тетива, на моих внутренних терзаниях, слегка ослабло, переключившись на другую, не менее важную, но куда более безопасную для меня цель. Уголок его рта дрогнул — он прекрасно понял мой манёвр. Но, кажется, решил пока позволить.

— По Шаккалу, — произнёс он, возвращаясь к своему креслу и ноутбуку, — есть кое-что интересное. Очень интересное. — Он щёлкнул по клавишам, и на большой экран на стене проецировалась карта города с новыми метками. — Его архив был не просто хранилищем. Это была узловая точка в сети. Той самой, что мы начали выявлять. Коллектор был одним из стабильных анкоров. И судя по обрывкам данных, которые я успел скачать перед тем, как ты так эффектно нас эвакуировала, — он бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд, — у него таких точек несколько. И они не статичны. Мигрируют.

Он приблизил изображение, показывая сложную паутину линий.
— Он не просто прячется. Он что-то строит. Сеть для сбора… чего-то. Возможно, энергии. Возможно, информации. Возможно, — его голос стал чуть тише, — таких же, как ты, «редких экземпляров». Он систематизирует. И мы нарушили работу одного из узлов.

Я слушала, и постепенно леденящий страх перед «разгадкой» отступал, сменяясь более привычным, операционным напряжением.
— Значит, он теперь будет осторожнее. Или, наоборот, злее.
— И то, и другое, — кивнул Велиал. — Но главное — он теперь знает о тебе не как о теоретической возможности, а как о реальном, действующем факторе. Факторе, способном не только чувствовать его сети, но и разрушать их. Ты стала для него не просто целью, а угрозой, которую нужно либо нейтрализовать, либо заполучить как можно быстрее.

Он откинулся в кресле, сложив руки.
— Так что наши задачи на ближайшее время: во-первых, расшифровать скачанные данные, найти другие узлы и понять их назначение. Во-вторых, продолжить развитие твоих способностей, но уже с уклоном не просто на чувствительность, а на… контрмеры. Нарушение таких сетей. Маскировку от них. И, — он сделал паузу, и в его гладах снова мелькнула тень того, самого личного интереса, — в-третьих, понять, что именно в тебе делает тебя таким уникальным «камертоном» для Шаккала. Чтобы предугадать его следующий ход.

Он снова перевёл тему. Теперь мне нужно было не просто скрывать свои чувства. Мне нужно было учиться использовать эту свою «уникальность» против врага, под чутким руководством демона, который сам стремился эту уникальность разобрать по винтикам. Выбора не было. И в каком-то извращённом смысле это было даже легче. Потому что когда речь шла о выживании, о схватке с внешним врагом, можно было хотя бы на время забыть о враге внутреннем. И о том, что они, в лице Велиала, уже почти что стали одним целым.

Я резко подняла голову, ухватившись за эту соломинку, как за оправдание, за правое дело, которое наконец-то отвлечёт его от меня.

— Ну вот, давай и начнём! — сказала я, слишком бодро, вскакивая с дивана и указывая на экран. — Смотри, вот же точки, данные… Давай анализировать, вычислять, выслеживать! А не будем… — я запнулась, стараясь сделать голос максимально убедительным, — …копаться во мне. Это же непродуктивно! Время теряем! Шаккал не будет ждать, пока ты разберёшься, почему у меня там что-то… светится!

Он смотрел на меня несколько секунд, его лицо было невозмутимым. Потом он медленно, очень медленно, поднял бровь.

— Непродуктивно, — повторил он без интонации. Потом вздохнул, откинулся в кресле и провёл рукой по волосам. — Рита, Рита. Ты как ребёнок, который думает, что если громко крикнуть «смотри, птичка!», то взрослый забудет про разбитую вазу.

Он поднял с блюдца свою остывшую чашку, отхлебнул и поморщился.
— Разбираться в тебе — не потеря времени. Это инвестиция. Самая важная. Потому что Шаккал охотится не за «ходячей с силой». Он охотится за конкретным феноменом. За тобой. За твоим типом искажения, за твоим «звучанием», как я говорил. — Он поставил чашку с глухим стуком. — Не понимая, что именно в тебе представляет ценность, мы будем слепо бежать за ним, постоянно опаздывая на шаг. А понимая… мы сможем предсказывать. Манить. Загнать в ловушку. Или, в идеале, лишить его интереса, сделав тебя… невидимой для его сенсоров. Как ты думаешь, что эффективнее?

Он встал и подошёл к экрану, ткнув пальцем в одну из мигающих точек.
— Вот этот узел. Мы можем потратить неделю, чтобы вычислить его местоположение, ещё две — чтобы подготовить операцию по его нейтрализации. И в итоге наткнуться на ловушку или пустое место, потому что Шаккал уже съебался, почувствовав тебя за версту. — Он обернулся ко мне. — Или… мы можем потратить несколько дней на то, чтобы понять механизм твоего «чутья». Научиться его усиливать, фокусировать, а может, и приглушать. И тогда мы не просто найдём узел. Мы поймём, как он работает. И как его разобрать, не вызывая тревоги. Какая стратегия, по-твоему, даст больше результатов в долгосрочной перспективе?

Он ждал ответа, и его взгляд говорил, что правильный ответ мне уже известен. Я молчала, сжав губы. Он был прав, чёрт возьми. Он всегда был прав в своей ледяной, безжалостной логике.

— Но «копаться», — он произнёс это слово с лёгкой, ядовитой усмешкой, — мы будем не просто так. Параллельно. Утром — анализ данных Шаккала, построение моделей. Днём — практика. Контроль, фокусировка, изучение твоих реакций в контролируемых условиях. — Он подошёл так близко, что я почувствовала исходящее от него тепло и напряжение. — Ты хочешь воевать с ним, а не со мной? Отлично. Тогда стань совершенным оружием. А для этого мне нужно знать каждую деталь механизма. Всю подноготную. Даже ту, которую ты так отчаянно пытаешься спрятать. Потому что в бою сломается или подведёт именно она.

Он отступил, его выражение лица смягчилось до чего-то, отдалённо напоминающего деловую уверенность.
— Так что садись. Первое задание на сегодня: сопоставить твои вчерашние ощущения от точек с этой новой картой миграции сигналов. Покажи мне, где твой «камертон» звучал громче всего, и где было тише. Ищи закономерности. А я… — он вернулся к своему креслу, — буду строить гипотезы. О тебе. И о нём. И о том, как одно связано с другим.

И сел, снова уткнувшись в экран, оставив меня стоять с трясущимися руками и горьким пониманием: побега нет. Даже борьба с внешним врагом теперь будет проходить через самое сокровенное во мне. И наблюдателем, и судьёй, и, по сути, соавтором этого процесса будет он. Велиал. Тот, кто уже стоял на пороге самой главной тайны. И дверь для него я открыла сама, своим предательским светом.

— Мда, — выдохнула я с горькой усмешкой, сжимая в руках планшет, который он сунул мне минуту назад. — Класс. Оружие. Поздравляю, ты меня повысил. От «вещи» до «оружия». Какая честь.

Я не смотрела на него, уставившись в мерцающий экран, но кожей чувствовала, как атмосфера в комнате мгновенно изменилась. Воздух стал гуще, заряженным внезапным, тихим гневом.

Он не закричал. Не бросил что-то. Раздался лишь резкий скрип кресла, когда он отодвинулся от стола. И шаги. Медленные, тяжёлые. Он подошёл и встал прямо передо мной, заслонив свет от окна.

— Я, — произнёс он тихо, но в этом шёпоте было столько сдавленной ярости, что я невольно подняла на него глаза, — уже сказал тебе. Что ты. Не. Вещь.

Его лицо было напряжённым, челюсти сжаты. В аметистовых гладах бушевал не просто раздражение. Было что-то более глубокое — та самая ярость, когда его не слышат, когда его слова, которые он, видимо, считал важными, игнорируют или перевирают.

— Оружие, инструмент, актив, переменная — это функционал! — он ударил себя в грудь ладонью, и звук был громким в тишине. — Это то, для чего ты можешь быть использована! То, чем ты являешься в системе! Но ты — не функция! Понимаешь? Функцию можно заменить! Отложить! Выбросить, когда она устареет!

Он наклонился, впиваясь в меня взглядом.
— А тебя — нельзя. Потому что ты не вписываешься в чистые категории. Ты всё ломаешь. Ты неудобная, сложная, тратишь мои ресурсы и время, постоянно огрызаешься и… — он запнулся, будто ловя слово, которое не приходило на ум, — …и светишься. Совершенно идиотским, неконтролируемым светом, когда меньше всего этого ожидаешь! Ни одну вещь, ни один инструмент я не должен был бы так… изучать! Так вникать! Терпеть эту… эту дурацкую попытку сарказма вместо простого подчинения!

Он выпрямился, отдышавшись. Его гнев немного поостыл, сменившись чем-то вроде усталого, яростного недоумения.
— Так что нет, это не «повышение». Это констатация факта. Ты — проблема. Самая сложная и затратная проблема, которая у меня есть. И одновременно — самый ценный актив. И между этими двумя состояниями нет места для простого слова «вещь». Так что хватит уже его использовать. Оно… — он отвернулся, и его плечи слегка опустились, — …оскорбительно. Для нас обоих.

Я сглотнула. Слюна была липкой и горькой. Его слова, вырванные из груди с такой незнакомой, сырой яростью, ударили во что-то внутри, заставив сердце пропустить удар. Не из-за страха. Из-за чего-то другого. Острого и щемящего, что застряло где-то под рёбрами с его именем. Велиал.

Не в силах выдержать это я отвернулась. Просто выдохнула, сжав планшет так, что треснул пластик, и, не оборачиваясь, пошла. Шла по коридору в свою спальню (если эту комнату с его вещами и его запахом можно было так назвать), и воздух вокруг был густым, гнетущим. Как перед грозой. Как будто невидимая энергия, выплеснувшаяся из него, зависла в пространстве, наэлектризованная, готовая разразиться молнией или… чем-то ещё. Каждый шаг отдавался в тишине оглушительно громко.

Я зашла в комнату и закрыла дверь. Не хлопнула. Просто притворила, прислонившись к ней спиной. В ушах всё ещё гудело. "Оскорбительно для нас обоих". Что это вообще значило? Какой "нас"? Какой "обоих"? Мы не были "нами". Мы были он и я. Поработитель и пленница. Хозяин и… что? Проблема. Самый ценный актив.

Я сбросила его халат, как будто он горел, и начала натягивать одежду — простые джинсы, футболку, всё без намёка, всё максимально закрытое и безликое. Действуя на автомате, но внутри всё ещё тряслось от этого странного резонанса. Он не кричал из-за того, что я назвала себя вещью. Он кричал из-за того, что я свела себя к вещи. Унизила. Себя? Или… его?

Я вздрогнула от тихого стука в дверь. Не настойчивого. Одного.
— Рита. — Его голос прозвучал с другой стороны. Не гневный. Усталый. И очень близкий. — Через десять минут у экрана. Данные ждут. И… оденься теплее. В лаборатории под станцией, куда мы, возможно, поедем, холодно.

Он не стал входить. Не стал требовать немедленно. Просто предупредил. И ушёл. Его шаги затихли в коридоре.

Я стояла, сжимая в руках свитер, и чувствовала, как эта гнетущая атмосфера медленно, очень медленно начинает рассеиваться, уступая место чему-то новому — не менее опасному, но более… сложному. Как будто после взрыва остался не пепел, а трещина. И сквозь неё теперь было видно что-то такое, что лучше бы навсегда оставалось скрытым. И для него, и для меня.

Я резко, почти яростно, собрала волосы в высокий, тугой хвост, как будто могла этим жестом убрать их с глаз долой, спрятать это предательское золото. Но они всё равно поблёскивали на свету, каждый отблеск казался немым криком, уликой.

"Оскорбительно для нас обоих."

Дурацкая надежда. Маленькая, ядовитая, предательская змейка, которую он своими же словами, своим этим необъяснимым взрывом, поселил где-то глубоко в груди, рядом с тем холодным страхом. Надежда на что? Что я для него — не просто функция? Что эта "сложность", это "неудобство" — они чего-то стоят? Что где-то под слоями расчёта, прагматизма и демонической ярости есть… что? Человеческое? Нет, не человеческое. Что-то своё, демоническое, но живое. Не просто алгоритм владения.

Я тряхнула головой, пытаясь сбросить эти мысли, как назойливых мух. Это ловушка. Самая изощрённая. Он не мог контролировать мою силу через страх и принуждение так, как хотел, вот и сменил тактику. Подбросил эти крохи… чего? Признания? Чтобы я сама полезла в петлю, доверчиво потянувшись к этому призрачному теплу.