Венец из Пяти Ветвей

Старшая Раа’си Ра’ми в чёрной мантии тихо усмехнулась. В этом звуке не было обиды - лишь признание удара:

- Как ни прискорбно это признавать, очень мало. Оттого она и столь ценна. Но смею заметить, ваш кузнец куёт непревзойденно, да ещё и наверняка каждый раз превосходит сам себя.

- Чтобы стать по-настоящему хорошим клинком, наша сталь сама выбирает мастера, что приложится к ней, - ответила Асгетт.

- Сталь воистину превосходна, и не наглядеться, сколько ни любуйся, - продолжала тень в чёрном одеянии - Сталь, что не принимает удары, а наносит их первой. Живая. Сталь, что никогда не заставит в ней усомниться. Как, впрочем, недурна и наша сталь, что не боится ни огня, ни сколов, ни сокрушительных ударов. Та самая, первозданная сталь, которую всё ещё можно отыскать среди дрянных клинков.

Девица начала в ускоренном порядке воскрешать в памяти все уроки тётки по словесному фехтованию:

- Ваши клинки - это множественность тел при единстве идеи, лишенной творца. Ибо вложена в это оружие лишь одна, пусть и прочная, но бездушная сталь. Словно отражение одного в бесконечности многих, они не имеют ни изящества формы, ни удобства рукояти. Какой клинок ни возьми, он заставит плечо ныть от непослушания, а твердая рукоять оставит лишь кровавые мозоли. Так к чему же девичьей ладони оружие, что не принесёт удовольствия?

В повисшей тишине шорох ткани прозвучал неожиданно резко.

- Девичья ладонь попросту ещё не знала столь грубой силы, - женщина в сером, что до этого безмолвно стояла у двери, начала медленно подходить ближе. - Ей неведомо, как свыкнуться с тяжестью такой стали, ибо это придёт лишь с опытом. А отсутствие драгоценных камней и мягкой кожи на рукояти просто не радует взор, что наверняка привык к «изысканной» красоте.

Медленно, выдерживая дистанцию, Асгетт стала обходить массивную мраморную чашу по кругу. Её тихие шаги эхом отражались от каменных стен, пока она старалась оказаться как можно дальше от двух неотступных святых. Девица искоса поглядывала на воду в купели, подумывая о том, чтобы попросту в ней утопиться - лишь бы избежать продолжения этого разговора.

- Девичья ладонь предпочитает оружие, что ляжет продолжением руки, словно верный союзник, а не мучительным бременем, с которым нужно через силу свыкаться. - лениво парировала Асгетт. Она небрежно повела плечом, всем своим видом демонстрируя смертельную скуку, пока мокрый халат предательски прилип к спине, смазывая весь эффект высокомерия.

- У нас есть лишь право предлагать, пока нам позволяют, и искренне надеяться на добрую волю. Как отрадно, что этот мир всё ещё полнится сталью. Уверена, вам уже сразу после Великого совета начнут настойчиво предлагать все эти... изящные, маленькие и тонкие клинки, что, несомненно, идеально подойдут под столь крохотную девичью руку, радуя её послушанием и лаская ладонь. Даже швы в устье ножен не растянут. Но тут явно нужно что-то побольше. Так молю, утолите же наше любопытство. Какой клинок в союзе с вашей рукой принёс бы вам удовольствие? - Раа'си Ра'ми в серой мантии явно потешалась над ней.

- Вы мне начинаете нравиться. Но, увы, моя рука не планирует размышлять о подобных союзах ещё десятки лет, ибо с удовольствием она пока вполне неплохо справляется сама. И вам размышлять об этом, право, не стоит. - ответила Асгетт с самым невозмутимым видом, параллельно лихорадочно пытаясь сообразить, что ближе: дверь или окно, в которое можно было бы выйти с минимальным ущербом для достоинства и халата. Хотя, да боги с ним, с халатом. И с достоинством тоже. Просто выйти. Прямо сейчас.

- За эти годы даже наш суровый клинок можно обучить искусству приносить не только боль, но и удовольствие. В тёплой девичьей руке он смог бы стать немного податливее, послушней... - женщина в серых одеяниях шла за ней по кругу, нарочито медленно сокращая дистанцию.

Запутанность уверток в речах уже пробила свод и уверенно стремилась к небесам.

Асгетт остановилась, вздохнула и смерила собеседницу откровенно скептическим взглядом:

- Позвольте поинтересоваться, а за всю историю мироздания хоть один ваш клинок стал немного податливее и послушней в «тёплых» руках ваших девиц?

- Нет, увы. Девичьих рук-то у нас... почти и не осталось, - притворно вздохнула серая тень, ни на секунду не выходя из образа, - Да и клинки предпочитают рукам лишь девичьи ножны, в которых они твердеют. Но вот в ваших руках... Но ежели вы пожелаете ощутить эту истинную твёрдость стали, вы вольны вставить клинок и в свои ножны.

- Как бы ножны от удовольствия по швам не пошли. - «ну вот. Заразилась.» - пронеслось в девичьей голове.

Принцесса неожиданно для самой себя начала получать извращенное удовольствие от этого странного диалога. Паника окончательно испарилась, уступив место азарту.

- Ножны растянутся, со временем. По размеру того большого клинка, что в них войдёт. Нужно лишь немного смирения, за ним всегда следует награда. - серая тень произнесла это с таким непроницаемо-благочестивым видом, будто зачитывала выдержку из священного писания.

- Поверю на слово. Ах, госпожа, как умело вы направляете скромные девичьи мысли в сторону греховных помыслов, - Асгетт издевательски приложила ладонь к груди, изображая крайнюю степень смущения. - Как же приятно встретить того, кто способен доставить удовольствие не только своим большим клинком, но и правильно подвешенным языком. Редчайшее умение для обделенных такими талантами краёв. Надеюсь, вы передали этот дар своим потомкам?

Она выдержала паузу, наслаждаясь произведенным эффектом:

-И как же отрадно, что «великие» мастера всё ещё делают поистине подходящие и смиренные для этой стали саркофаги. По размеру. Даже растягивать не придётся, ибо изначально они рождены принимать эти большие клинки во всю их грозную длину. Так пусть же они там и хранятся. Желательно - никогда оттуда не вылезая.

- К чему ей наше оружие, когда она способна сечь словом. А её клинок будет побольше любого другого, если вдруг наши воины решат достать свои и помериться размером, - с хриплым смешком подала голос Раа'си Ра'ми в чёрной мантии.

- Надеюсь, не из штанов. - невозмутимо обронила Асгетт, хотя уголки её губ предательски дрогнули.

- Хоть смирением предки её и обделили, благоразумно отдав всё нам, но вот непокорного огня влили с избытком. Даже в ножны вставлять не придётся, любой клинок примет истинную форму прямо в её руке. Спасибо, что уделили нам время - тихо и с явным удовольствием подытожила серая тень, плавно склонив голову.

- Я бы вам поклонилась, да прошу простить, спина болит после долгой ночной молитвы, - девица наконец дошла до дверей, оборачиваясь к ним в последний раз. - Боюсь, соверши я такой поклон, назад меня не сможет разогнуть ни один великий клинок, даже если он весьма стремительно войдёт в мои ножны. Госпожи.

Подхватив маску и плащ, она натягивала их прямо на ходу. Асгетт выпорхнула из купален так стремительно, словно шальная муха, что долго билась о стекло и наконец-то нашла открытые ставни.

«Иди и молись. Прямо сейчас.» - билась в голове единственная здравая мысль, пока она неслась по темным коридорам. И молиться желательно до самого начала Великого совета.

Исключительно на коленях и ни в коем случае не поднимая головы.

Глава 5

Наследница Венца совсем не по царски плелась к молитвенному залу по полутемным переходам, искусно обходя шумные компании прибывших гостей Храма. Окутанные полумраком залы кишели фигурами в закрытых личинах. Чужаки сбивались в тесные стайки, чтобы неумолкая сплетничать и делиться первыми впечатлениями от съезда. Прошмыгнув мимо очередной кучки высокородных дев, Асгетт за эти недолгие секунды узнала столько «важных» тайн, что едва сдержала едкий смешок под своей непроницаемой маской. Из их шушуканья она во всех подробностях выяснила как выглядят и какие анатомические особенности скрывают у себя в штанах молодые царские наследники запредельных земель, какие из заграничных принцесс считаются первыми красавицами, у какой из них грудь висит ниже второй, и ещё множество абсолютно бесполезных, глупых подробностей чужой жизни.

Брезгливо хмыкнув, она свернула с главного маршрута и углубилась в дальний конец храмового комплекса. Здесь, в пыльном полумраке глухих коридоров, не было ни единой живой души - по крайней мере, по её мнению. Она двигалась совершенно бесшумно, лишь влажный шелк халата под плащём едва слышно шелестел, то и дело распахиваясь и оголяя бёдра при каждом шаге.

Из темноты за спиной донеслось:

- Эй, служанка.

В другой ситуации она бы и ухом не повела, проигнорировав оклик. Но служанок в этих чертогах отродясь не водилось - Храм обслуживали исключительно служительницы Вита'е Арбрис и Хранители. Ей стало уж очень любопытно, какая ещё, к иблисовой матери, служанка ухитрилась тут нарисоваться.

- За мной, - говор был неприятный, привыкший повелевать.

Крупный мужчина сделал шаг вперед, уставившись на нее сквозь прорези маски. Он явно обращался именно к ней.

На всякий случай Асгетт оглянулась через плечо. «Он что, пошутил?»

- Ты, - громила раздраженно рявкнул, нарушая гробовую тишину коридора. - Видишь здесь кого-то еще?

Озадаченно проморгавшись, она рассматривала массивную тушу наглеца. В его облике крылось что-то неправильное, И это «что-то» выходило далеко за рамки обычной невоспитанности.

В очередной раз Асгетт прокляла свое неуемное любопытство - и в очередной раз перед ним капитулировала. Ладно, служанка так служанка. В такие игра она ещё не играла.

........

Асгетт даже бровью не повела под своей маской, когда массивные двери за её спиной с глухим стуком захлопнулись на тяжелый засов, а дорогу назад моментально перегородили двое рослых мужчин в закрытых наглухо одеяниях. Лишь сухо и емко подытожила у себя в голове:

« Дерьмо. Вот и помолилась.»

Глядя на девицу, стоявшую на коленях между ног развалившегося на диване внушительного мужчины в самом конце зала, Асгетт уже мысленно присоединялась к этой «неистовой молитве». И делать это она будет усердно, до самого начала Великого Совета - исключительно на коленях и ни в коем случае не поднимая головы.

Вот только под этим таинством она, как будто бы, имела в виду нечто совсем иное.

В скрытом от посторонних глаз зале храма Мира стоял удушливый, тошнотворный смрад. Запах дорогого хмеля мешался здесь с тяжелыми испарениями пота. На глубоких, обитых темной кожей диванах вальяжно расположились гости из чужих земель. Судя по характерному поведению, присущему лишь самым богатым и высокомерным, Асгетт имела сомнительную честь лицезреть элиту какого-то великого дома. Наплевав на священные законы, половина этих ублюдков уже предалась разврату.

Прямо на низком длинном столе из резного камня, что стоял посередине залы, трое пьяных высокородных гостей остервенело, со звериным хрипом овладевали какой-то девицей. Та не сопротивлялась, но и удовольствия явно не получала - лишь тихо хныкала под одобрительный гогот собравшихся.

........

Цина лениво наблюдал за происходящим хаосом, пока какая-то шлюха покорно доставляла ему удовольствие, судорожно вцепившись пальцами в его ноги. Из-под его маски на только что вошедшее свежее мясо взирали красные скучающие глаза.

- Пусть развлечет нас, - обратился он подвластному ему воину - Эти уже выдохлись.

Короткий жест ладони, обтянутой черной кожей, заставил тело марионетки, заполненное мраком, прийти в движение. Воин, что привёл служанку, подошел и почти нежно отстегнул плащ, который тут же тихо сполз на пол. А в следующий миг, грубо схватив девку за горло, он повалил её спиной на стол.

Что-то эта игра переставала быть забавной. Проклиная в душе себя и бабку с её прозрачными тряпками, Асгетт пыталась понять, что ей делать. Убить их всех она не могла - древний закон Храма чтился ею. Позволить себя опорочить, а после, если её не убъют, позвать Хранителей? Нет, после такой грязи она уже никогда не отмоется. Начать орать как умалишенная? Во-первых, сквозь массивные двери её никто не услышит. А если и услышат, то вряд ли те, кто захочет помочь. Наплевать на запрет и попросту поджечь тут всё и голову не дурить? - есть вероятность спалить за компанию половину храма, вместе с гостями. Со всеми гостями. И служителями.

Когда тяжелая, покрытая жесткими мозолями ладонь громилы бесцеремонно скользнула под тонкий, струящийся шелк халата, её обдало удушливой волной брезгливости. Но в следующее мгновение злость хлынула по венам обжигающим пожаром. Этот огонь мгновенно выжег всё лишнее, растворил сомнения, оставив в висках лишь кристально чистую, пульсирующую мысль. Она грохотала знакомым, скорым на расправу отцовским голосом:

- «Вот видишь, как замечательно? Все померли - и никаких больше проблем».

И тут же поверх этого гула скользнула вторая мысль. Остужающая. Она зазвучала мягким тоном любимого дяди:

- «Ты - клинок в бархатных ножнах, девочка. Не хочешь пачкать лезвие - бей плашмя».

Нельзя выпустать ту силу, что таится в ней. Слишком много чести. Для этих господ у неё есть кое что другое.

Из её горла, вибрируя от сдерживаемой силы, вырвался первый звук. С губ сорвался напев - тихий, зловещий, шипящий, балансирующий на грани дикого, глухого рыка. Слово в слово, как когда-то учила матушка Кула:

Черной реченьки водаИ темна, и глубокаУнесло тебя течениеДалеко от берега...

Громила замер над ней и начал медленно сползать со стола. Правда, Асгетт рассчитывала на куда более зрелищный эффект - как минимум на кровавую пену изо рта или конвульсии. Окружающие притихли, отрываясь от своих непотребств. Воспользовавшись заминкой, Асгетт приподнялась на локтях и резким движением сорвала маску с ублюдка.

Белки его глаз полностью затопил густой, маслянисто-черный туман, стирая зрачки. Мир вокруг словно замер. Вот оно что. В этом грубом теле уже прочно обосновался Жнец.

«Сука, мечта, а не вечер, всё как бабка и пророчила».

Пухлые губы дрогнули, и на ее лице медленно растянулся хищный оскал. Одним резким, рвущим движением она сорвала с себя маску, обнажая истинное лицо, сделала глубокий, судорожный вдох и запела вновь. Её голос набрал чудовищную силу, заставив сам воздух в комнате зазвенеть и завибрировать тяжелым, осязаемым гулом, от которого задрожали стены:

Бездонный яд в её глазахЛунный сад на сияющей кожеШепчут губы не уходиПрильни головой к моей груди...

Освобожденный взгляд - пронзительный, гипнотический и лишенный всякого сострадания - мгновенно пригвоздил марионетку к месту, окончательно забирая тело под абсолютную власть её глаз. Она зарылась пальцами в его жесткие, сальные волосы на затылке. Ладонь ощутила всю тяжесть обмякшей головы, когда девушка потянула ее на себя, заставляя его безвольно уткнуться лицом в изгиб своей шеи. Запрокидывая голову, она продолжала петь баюкающим полушепотом, в котором сквозила опасная нежность:

В сладкий сон он уйдет без следаО супруге забыв навсегдаХолод пальцев ее как ледПоцелуй искушенье и мёд...

Яростно припав к его губам, Асгетт навалилась на него всем телом. Её рука жестко зафиксировала голову мужчины, не давая отстраниться и силой заставила его колени подогнуться. Он тяжело, со сдавленным хрипом, словно набитая песком тряпичная кукла, осел на холодные плиты пола, увлекая ее за собой.

Этот поцелуй не имел ничего общего с нежностью - целовалась она отвратительно и неумело. Её учили совсем иному искусству: ласкать чужой слух сладкими речами, а не дарить ласки чужим устам.

Физический контакт был лишь мостом. Настоящая битва развернулась внутри. Вот что она действительно хорошо умела, так это слой за слоем перекраивать чужой разум, выжигая старые воспоминания, наводя там свой собственный, царский порядок. В глубине чужого сознания магия жнеца мгновенно ощетинилась в ответ, глухо и свирепо сопротивляясь вторжению. Две чуждые, несоизмеримые силы столкнулись в безмолвном, смертельном поединке, но исход был предрешен: в этой голове мог остаться только один победитель.

Опустошенная оболочка окончательно обмякла. Массивное тело с глухим стуком повалилось навзничь на плиты пола, а остекленевший, пустой взор уставился в потолок, больше не отражая ни единой мысли.

В этот же миг по залу прокатилась волна судорог. Высокородная шваль разом задергалась, хрипя и отчаянно пытаясь прояснить рассудок. Каково это - чувствовать, как внутри черепной коробки закипает и буквально плавится собственный мозг, превращая связные мысли, гордыню и воспоминания в серую, бесполезную кашу?

Цина резко мотнул головой: сука не просто вышвырнула его из тела марионетки, а нагло забила острые, расскалёные иглы прямо в его разум. Каждое мгновение отдавалось в висках тяжелым, пульсирующим молотом.

Имперская свита и привезенные ими куртизанки, словно разом прибитые обухом по голове, начали валиться на пол - с диванов, столов и постов у двери. Все до единого. По всей видимости, подниматься сегодня они больше не планировали.

Грубым движением оттолкнув шлюху, обмякшую от действия марева между его ног, и не спеша запахнув полы темного одеяния, скрывая обнаженную плоть, он начал медленно подниматься. Расправились широкие плечи, и грозная фигура, окутанная осязаемыми темными волнами поднимающегося гнева, начала стремительно заполнять собой пространство залы. В глазах всё плыло.

«Неплохо сходил в гости к имперцам, - мрачно подумал он. - Остынь. Тебя разбили на твоем же поле, так что умей принимать поражение достойно.»

Только вот в последнее время его слишком часто щелкали по носу в его же играх. Терпение, копившееся веками, окончательно иссякло. Плевать на правила. Эту дерзкую служанку он собирался разорвать на кровавые куски.

Асгетт нарочито медленно повернулась к жнецу. Ее взгляд лениво скользнул по помещению: непристойное сборище бесстыдно раскидалось по полу в самых нелепых позах.

«Пить меньше нужно. Как маленькие, ей-богу»

Её глаза запылали безумием, а на губах блуждала пугающая улыбка. Изящным, молниеносным движением выхватив стилет из ножен лежащего на полу воина, она легко вскочила на каменный стол и пошла прямо по каменной столешнице навстречу поднявшемуся жнецу. Шаг за шагом, сокращая дистанцию под его яростным взором. Она еще не закончила песню:

Он всё борется, но тонет в ней...

Она приближалась, глядя на него исподлобья сквозь пряди растрепанных, упавших на лицо серебряных волос. Ее взгляд - лихорадочный, был прикован к его высокой фигуре. Тонкие пальцы медленно, почти ласково поглаживали шероховатую рукоять оружия. Переступив через тело голой девицы, бесчувственно растянувшейся на столе, Асгетт раздраженно подумала: - «Ну ты посмотри на него... Стоит как каменный, хоть бы пошатнулся». Нужно было подойти ближе. Еще ближе. Прикоснуться к нему.

Голос разума кричитДавай убей...

Плавно, словно змея, соскользнув с низкого каменного стола, она подошла к жнецу вплотную, уперлась ладонью в его широкую грудь и с неожиданной, сконцентрированной силой толкнула назад, заставляя опуститься обратно на мягкий диван. Он тяжело дышал, его челюсти под маской были сжаты до скрежета - он отчаянно боролся с волнами дурманящего наваждения, которое она непрерывно посылала в его разум. Силен, выродок. В этой закаленной боями голове она точно не сможет навести свои порядки - мозги ему явно отбили ещё до неё. Но вот «удовольствие» она собиралась обеспечить ему сполна.

Оседлав его, Асгетт крепко сжала колени, фиксируя свое положение, и начала нарочито медленно, дразняще двигаться. Не прерывая песни, она запустила ладонь под его капюшон. Тонкие пальцы скользнули, огладив тугие канаты вен на его напряжённой шее, лениво оттягивая ворот темного одеяния, чтобы оголить пульсирующую кожу под ним:

Он стонетДааЕщё eщëБыстро бьются бёдра в такт её...

Цина, что уже почти покорился непреодолимой власти ее рук, что сквозь саму кожу овладевала его волей, взвился. В нём боролись ярость и вынужденное наслаждение. Его пальцы в жестких кожаных перчатках стальной хваткой впились в её бедра. Грубо он притянул её к себе, заставляя двигаться стремительнее и прижиматься к его паху еще сильнее. Швы кожи безжалостно врезались в ее нежную плоть, оставляя горящие красные борозды, но Асгетт лишь торжествующе улыбнулась, чувствуя как его сопротивление окончательно ломается. Он делал лишь то, что она милостиво ему позволяла.

Клыки блеснулиИ вонзились с болью...

Она резко, в один миг отпустила его волю и со всей силы, по-звериному вгрызлась в его татуированную шею. Жнец утробно зарычал от неожиданной вспышки боли. Схватив эту дрянь за длинные волосы, он рванул их от себя, пытаясь отодрать дикарку от своего тела, но та присосалась намертво. Казалось та планировала сожрать его заживо, упиваясь вкусом его холодной крови.

Сполна наигравшись этой вспышкой насилия и приставив к его горлу стилет, Асгетт наконец перестала терзать израненную плоть. На ее губах остался металлический привкус, а по татуированной шее Жнеца медленно потекла багровая струйка, исчезая под воротом его одеяния. Сталь стилета холодила кожу у самого кадыка, заставляя его замереть и ловить каждое ее движение. Прильнув к самому его уху, почти касаясь губами мочки, она тихо, ласково и пугающе интимно прошептала последние строки:

Смешался вкусСтрасти с нежной больюВ глухой реке чужих не примет дноОн станет прахом под зловещей властьюОставив кости там где так темно...

В огромном зале они остались только вдвоем. Ну и эти - там, на полу.

Асгетт больше не призывала силу. Притомилась. Но об этом ему знать вовсе не обязательно. Да и хватит с него на сегодня впечатлений, а то ещё, чего доброго, войдёт во вкус.

Тело жнеца под ней содрогнулась, а грудь загнанно вздымалась, пока он сжимал в кулаке намотанные волосы и по-прежнему придерживал другой рукой её бёдра, даже почти нежно.

«Фу, какая дрянь, - Асгетт изо всех сил боролась с искушением прямо сейчас сплюнуть на пол вязкую слюну. - Говорила же мне бабка: не бери в рот всякую гадость».

Поборов этот позыв и слегка наклонив голову набок, глядя сверху вниз на тяжело дышащего мужчину в маске, она поинтересовалась:

- На ком я сижу, позвольте узнать?

- На наследнике Каменной Долины, госпожа-а, - прошипел он с сочащейся издевкой.

«Госпожой» он ее, разумеется, не считал и близко. В его хриплом голосе не было ни капли страха: он без колебаний назвал свой титул, прекрасно понимая: девчонка отсюда своими ногами уже не выйдет.

Демонстративно неохотно он убрал забытую ладонь с ее задницы. Следом наконец разжал пальцы, выпуская ее серебряные волосы, но напоследок резко дернул руку, вырывая с корнем несколько прядей. Девка даже не поморщилась.

Цина отчаянно боролся с закипающим гневом. Его тело все еще мелко потряхивало, а взор никак не желал фокусироваться, расплываясь сквозь прорези темной маски. Он тщетно пытался разглядеть ее лицо, уставившись прямо в эти горящие медные, чертовски хитрые глаза. Первобытное желание убивать рвалось наружу, готовое окутать всю залу удушающим черным мраком, но ледяная сталь, все еще прижатая к его горлу, успокаивающе советовала не дергаться. Он знал, что мог бы без особого труда перехватить её запястье и выбить оружие. Вот только такой силы он ещё не встречал за все свои пять столетий жизни. И потому сомневался, что успеет заткнуть этой твари рот до того, как она вновь завоет свою проклятую песню. Слишком много сил ушло на битву за оболочку марионетки. А теперь приходилось воевать со своим собственным сознанием, возвращая ему контроль и ясность.

В зале, где недавно гремел пьяный хохот, висела оглушительная тишина.

- Какая честь, - ядовито протянула девица, и в ее медных глазах вспыхнули веселые, опасные искры. Она приподняла брови, ни на толику не отводя лезвие кинжала от его горла. - И как же быстро его устами я была вознесена до госпожи. Глядишь, еще немного на вас посижу, и сама дочерью какого-нибудь Царя стану.

Она тихо, дразняще рассмеялась, и этот мягкий, грудной смех прозвучал в замершем пространстве как откровенная пощёчина.

Прикидываться дурой она искренне любила - а может и являлась ей, поди разбери. С дурочек в этом мире спрос меньше. Поэтому Асгетт изо всех сил постаралась сохранить невозмутимое, почти невинное выражение лица.

Этот низкий, скрежещущий голос она узнала сразу, едва первые звуки сорвались с его губ. Жнец из Ям, да ещё и будущий правитель Долины. Ей сегодня везло, как никогда в жизни. Осталось только об саму бездну споткнуться, чтобы уже наверняка.

- Не знаю, как насчёт дочери Царя, но если вы, госпожа-а, - жнец вновы выплюнул это обращение с показным почтением - ещё немного поёрзаете на моём члене, то точно в скором времени станете женой Шаха. - под маской пряталась улыбка, и едва ли она была нежной. Взор его наконец начал проясняться, прогоняя туман, и перед ним предстало поистине занимательное зрелище. Эта бестия была красива. Очень. Подобная внешность казалась чем-то незаконным - эдакая запретная реликвия, обитающая в этом храме. Знал бы раньше - давно посетил бы эту святыню. Пожалуй, даже бы уверовал. Кому они там вообще молятся? Каким-то богиням? Дайте две.