Венец из Пяти Ветвей

Если её там не пустят по кругу, то точно будут провожать взглядами и мысленно раздевать, хотя царица и без того почти избавила всех от лишней работы.

Одна из служительниц, Вита'е Арбрис, сжалилась и даровала несчастной собственный ритуальный плащ с капюшоном – плотный, грубый, грязно–соломенного цвета.

Из всего этого безобразия он стал единственной вещью, которую Асгетт готова была признать пригодной для жизни.

Платья же она продолжала перебирать с таким выражением лица, будто Висса прислала ей не дорожные одеяния, а личное оскорбление, заботливо сложенное в сундуки.

– Поганая бабка! – яростно прошипела Асгетт, отбрасывая в сторону очередную тонкую тряпку.

Белая ткань невинно вспорхнула в воздухе, скользнула по краю ложа и осела на пол почти прозрачным облаком.

– Не поганая бабка, а Асеки… – начал Бог Касарит, развалившийся на диване с видом существа, которому чужой гнев заменял хорошее вино.

Он улыбался во весь рот – широко и совершенно счастливо.

– Я так и сказала, – отрезала Асгетт, даже не повернувшись.

Она ещё несколько мгновений смотрела на содержимое сундука, будто пыталась взглядом поджечь эти жалкие лоскуты вместе с замыслом бабки, а затем резко перевела глаза на божество.

– Ты можешь её сожрать?

– Могу, – божество заинтересованно приподняло голову. – Костлявая, правда… Но если очень сильно желаешь...

– Желаю.

Схватив ритуальную маску и накинув на голое тело шёлковый халат, который просвечивал на свету как решето и, разумеется, был белым, Асгетт взглянула в зеркало.

Свободная, струящаяся ткань молочным туманом легла на её плечи. Глубокий вырез едва прикрывал грудь, а очертания её наготы проступали сквозь шёлк так отчётливо, будто царица лично позаботилась и об этой мелочи.

Даже наброшенный сверху грубый плащ не спасал положение: полы халата при каждом шаге издевательски скользили по телу, заставляя рычать от досады.

Едва она переступила порог, служительницы храма вызвались проводить принцессу до самых дверей и настойчиво, с приторными улыбками принялись зазывать на сегодняшнюю вечернюю молитву. Асгетт отнекивалась всеми правдами и неправдами.

Наконец избавившись от настырных провожатых, она с облегчением выдохнула, твёрдо решив, что просидит в воде до тех пор, пока не покроется чешуёй или не превратится в жабу – лишь бы её больше никто не трогал.

Купальни встретили благословенной прохладой. Огромные чаши из белоснежного мрамора были до краёв наполнены чистейшей водой, над которой поднимался едва заметный пар, пахнущий диким лотосом и мятой.

С тихим стуком опустив маску на бортик, сбросив плащ и ненавистное просвечивающее одеяние, Асгетт плавно скользнула в воду. Холод сомкнулся вокруг тела мягко и властно, забираясь под кожу. Запрокинув голову, она закрыла глаза и почувствовала, как отступает раздражение, уступая место покою.

Кажется, прошла целая вечность, и вокруг заметно стемнело, когда она решила наконец выбраться – или, скорее, не очень грациозно выползти – из чаши. Освежающий, резкий запах мяты намертво впитался в её кожу и волосы.

Коротко выжав пряди, Асгетт накинула прямо на влажное тело длинный халат и небрежно завязала его узлом на талии. Но едва она, потянувшись за маской, замерла – за её спиной неожиданно раздался тихий голос.

– Здравствуй, дитя.

Асгетт резко обернулась.

«Это всё потому, что ты мало молишься, бесстыдница», – ехидно пропел внутренний голос.

Он прозрачно намекал, что отбить колени на нудной ночной молитве сейчас было бы настоящим спасением, а не наказанием.

Высокая фигура в серой мантии стояла и преграждала дверь.

– Что за юное, прекрасное создание? – гостья стояла на месте, не делая попыток приблизиться. – Интересно, чья же это кровь?

– Лиха лесного, – нагло отрезала Асгетт.

Ей сейчас хотелось бежать, как перепуганной горной козе, оставляя за собой характерный след, но гордость и остатки здравого смысла удержали её на месте.

Ну конечно. Тени Первозданных.

Кто же ещё.

Государство Трита никогда прежде не откликалось на зов Хранителей. Эти святые признавали только собственные храмы и обычно по чужим обителям не шлялись. Их мало кто видел воочию, зато наслышан был каждый о ходивших в народе слухах: о белоснежной, как мел, коже, словно каждая из этих дев вылеплена из воска; о полупрозрачных, выцветших зрачках, в которых давно остыл любой огонь желания. Их голоса – хрупкие, шуршащие – напоминали сухой вереск, скользящий по столетней бумаге.

И главное – они умели смотреть на свежую кровь так, будто в тёмной влаге уже читали выписанный судом приговор: сколько осталось ударов сердца, сколько вдохов, на какую чашу склонится чья-то жизнь.

Пиявки.

У неё на них будто имелась врождённая непереносимость. Она чуть склонила голову, изображая почтение настолько оскорбительно, насколько могла.

Накинув маску безразличия, она чуть вскинула подбородок и заговорила, намеренно растягивая слова:

– Неужто это сами тени? Те, что по собственной воле пришли в здешнее место греха, а нерушимой верой своей до краёв наполнили эту недостойную обитель? Чем же заслужено подобное благословение?

Она сделала паузу, чувствуя, как бешено колотится сердце, и хлёстко добавила:

– Что вы вообще тут делаете? Заблудились?

– Великий Совет обязывает присутствовать всех, – раздался скрипучий голос другой женщины, явно старше первой.

Она медленно, с величавой неторопливостью выступила не пойми откуда, будто сама тень арки сгустилась и обрела плоть.

Её мантия была чёрной. Высший сан теней – Раа'си Ра'ми.

– Чудо, не иначе, – издевательски протянула Асгетт и всплеснула руками, ничуть не заботясь о том, что халат при этом опасно съехал с плеча и едва не позволил её груди лично поприветствовать святых. – Нужно немедля вписать столь великое событие в золотые трактаты. Помнится, у служительниц Вита'е Арбрис есть целых четыре свободных часа в сутках. К чему им праздный сон? Теперь они могут с пользой потратить ночные часы на молитву, восхваляя поистине знаменательный день.

– Каков нрав, – голос Раа'си Ра'ми проникал в самые потаённые уголки купален. – Неудивительно, ведь невиданный прежде союз, словно боевой клич, течёт в этих жилах. Великие дома так любят бахвалиться своей родословной, но по сравнению с этим густым вином их кровь – лишь подкрашенная, разбавленная вода.

Она медленно принюхалась к замершему воздуху.

– Кисло-сладкий яд, упрямство могучих ветров и, полагаю, сами богини, которые крепко вплели свои хитрые нити в это наследство. Очень опасная смесь. Но это лишь растёкшиеся капли, застывшие внутри гравировок на лезвии. Сам же клинок выкован совсем из иного материала – его основа скрыта в тонком стане.

Женщина сделала плавный шаг и её чёрный подол зашуршал по мрамору. Она улыбнулась, едва заметно – не губами, а голосом.

– Основа – в своенравии и мятежном характере. А на дне глаз, что словно омут затягивают, неоспоримым правом повелевать всем, на что упадёт взгляд, таится само дикое огнево, что есть сердцевина. И горит это пламя не маленьким костром, а неукротимым лесным пожаром.

Она склонила голову – медленно, с пугающе безупречной учтивостью.

– Приветствуем. Для нас честь.

На губах Асгетт расцвела острая улыбка.

– А вы проницательнее, чем кажетесь на первый взгляд, – протянула она, окинув чёрную фигуру медным взором. – Неужто в ваших краях ещё осталась истинная сталь, а не только тупое, негодное железо?

Раа’си Ра’ми тихо усмехнулась. В этом звуке не было обиды – лишь признание удара.

– Как ни прискорбно это признавать, очень мало. Оттого она и столь ценна. Но смею заметить, ваш кузнец куёт непревзойденно.

– Чтобы стать по-настоящему хорошим клинком, наша сталь сама выбирает мастера, что приложится к ней, – ответила Асгетт.

– Сталь воистину превосходна, и не наглядеться, сколько ни любуйся, – продолжала Раа'си Ра'ми.

– Сталь, что не принимает удары, а наносит их первой. Как, впрочем, недурна и наша сталь, что не боится ни сколов, ни сокрушительных ударов. Та самая, первозданная сталь, которую всё ещё можно отыскать среди дрянных клинков.

Асгетт начала в ускоренном порядке воскрешать в памяти все уроки тётки по словесному фехтованию:

– Ваши клинки – это множественность тел при единстве идеи, лишенной творца. Ибо вложена в это оружие лишь одна, пусть и прочная, но бездушная сталь. Словно отражение одного в бесконечности многих, они не имеют ни изящества формы, ни удобства рукояти. Какой клинок ни возьми, он заставит плечо ныть от непослушания, а твердая рукоять оставит лишь кровавые мозоли. Так к чему же девичьей ладони оружие, что не принесёт удовольствия?

В повисшей тишине шорох ткани прозвучал неожиданно резко.

– Девичья ладонь попросту ещё не знала столь грубой силы, – женщина в сером, что до этого безмолвно стояла у двери, начала медленно подходить ближе. – Ей неведомо, как свыкнуться с тяжестью такой стали, ибо это придёт лишь с опытом. А отсутствие драгоценных камней и мягкой кожи на рукояти просто не радует взор, что наверняка привык к «изысканной» красоте.

Принцесса медленно, выдерживая дистанцию, стала обходить массивную мраморную чашу по кругу.

Её тихие шаги эхом отражались от каменных стен, пока она старалась оказаться как можно дальше от двух неотступных святых. Девушка искоса поглядывала на воду в купели, подумывая о том, чтобы попросту в ней утопиться – лишь бы избежать продолжения этого разговора.

– Девичья ладонь предпочитает оружие, что ляжет продолжением руки, словно верный союзник, а не мучительным бременем, с которым нужно через силу свыкаться. – лениво парировала Асгетт.

Она небрежно повела плечом, всем своим видом демонстрируя смертельную скуку, пока мокрый халат предательски прилип к спине, смазывая весь эффект высокомерия.

– Как отрадно, что этот мир всё ещё полнится сталью. Уверена, вам уже совсем скоро начнут настойчиво предлагать все эти... изящные, маленькие и тонкие стилеты, что, несомненно, идеально подойдут под столь крохотную девичью руку, радуя её послушанием и лаская ладонь. Даже швы в устье ножен не растянут. Тут явно нужно что–то побольше. – тень Первозданных явно потешалась. – Так утолите же наше любопытство. Какой клинок в союзе с вашей рукой принёс бы вам удовольствие?

– Вы мне начинаете нравиться. Но я не планирую размышлять о подобных союзах ещё десятки лет, ибо с удовольствием моя рука пока вполне неплохо справляется сама. И вам размышлять об этом, право, не стоит. – ответила Асгетт с самым невозмутимым видом.

Параллельно она лихорадочно пыталась сообразить, что ближе: дверь или окно, в которое можно было бы выйти с минимальным ущербом для достоинства и халата.

Хотя, да боги с ним, с тем халатом. И с достоинством тоже.

Просто выйти. Немедленно.

– Даже наш суровый клинок можно обучить искусству приносить не только боль, но и удовольствие. В тёплой девичьей руке он смог бы стать немного податливее, послушней... – женщина в серых одеяниях шла за ней по кругу, нарочито медленно сокращая дистанцию.

Запутанность уверток в речах уже пробила свод и уверенно стремилась к небесам.

Асгетт остановилась, вздохнула и смерила собеседницу откровенно скептическим взглядом:

– Позвольте поинтересоваться, а за всю историю мироздания хоть один ваш клинок стал немного податливее и послушней в тёплых руках ваших девиц?

– Нет, увы. Девичьих рук-то у нас... почти и не осталось, – притворно вздохнула тень Первозданных, ни на секунду не выходя из образа, – Да и клинки предпочитают рукам лишь девичьи ножны, в которых они твердеют. Но вот в ваших руках... Но ежели пожелаете ощутить эту истинную твёрдость стали, и вы вольны вставить клинок в свои ножны.

– Как бы ножны от удовольствия по швам не пошли.

Асгетт неожиданно для самой себя начала получать извращенное удовольствие от этого странного диалога. Кровь вскипала в жилах, а паника стремительно растворялась в диком азарте.

– Ножны растянутся, со временем. По размеру того клинка, что в них войдёт. Нужно лишь немного смирения, за ним всегда следует награда. – тень Первозданных произнесла это с таким непроницаемо–благочестивым видом, будто зачитывала выдержку из священного писания.

– Поверю на слово. Ах, госпожа, как умело вы направляете скромные девичьи мысли в сторону греховных помыслов, – Асгетт издевательски приложила ладонь к груди, изображая крайнюю степень смущения. – Как же приятно встретить того, кто способен доставить удовольствие не только своим большим клинком, но и правильно подвешенным языком. Редчайшее умение для обделенных такими талантами краёв. Надеюсь, вы передали этот дар своим потомкам?

Она выдержала паузу, наслаждаясь произведенным эффектом:

–И как же отрадно, что великие мастера всё ещё делают поистине подходящие и смиренные для этой стали саркофаги. По размеру. Даже растягивать не придётся, ибо изначально они рождены принимать эти большие клинки во всю их грозную длину. Так пусть же они там и хранятся. Желательно – никогда оттуда не вылезая.

– К чему ей оружие, когда она способна сечь словом. – с хриплым смешком подала голос Раа'си Ра'ми.

– Хоть смирением предки её и обделили, благоразумно отдав всё нам, но вот непокорного огня влили с избытком. Спасибо, что уделили нам время. – тихо и с явным удовольствием подытожила тень Первозданных, плавно склонив голову.

– Я бы вам поклонилась, да прошу простить, спина болит после долгой ночной молитвы, – Асгетт наконец дошла до дверей, оборачиваясь к ним в последний раз. – Боюсь, соверши я такой поклон, назад меня не сможет разогнуть ни один великий клинок, даже если он весьма стремительно войдёт в мои ножны. Госпожи.

Маску и плащ, заблаговременно подхваченные, она натягивала прямо на бегу, выпорхнув из купален так стремительно, словно шальная муха, что долго билась о стекло и наконец-то нашла открытые ставни.

«Иди и молись. Сию же секунду.» – билась в голове единственная здравая мысль, пока Асгетт неслась по темным коридорам.

И молиться желательно до самого начала Великого совета. Исключительно на коленях и ни в коем случае не поднимая головы.

Глава 5

«Ах, сколь же беспощаден он – оазис безупречной красоты и бесстрастия. Каждое его слово, нареченное истиной, брошенное с надменным изяществом, – это яд, медленно растворяющий чужую волю. Он возвышается над толпой, облекая презрение в ленивые, тягучие движения чувственных губ. Если уж язык так умел, то на что же способны сильные руки и искусные пальцы, когда они перестанут быть праздными? Глупый ягнёнок выглядит лишь жалкой жертвой в этом храме высокомерия и в игре амбиций. Вот только... не слишком ли уверенно этот "агнец" ступает на алтарь? Что... если за кроткой маской невинной овечки прячется совсем иной зверь? Ведь порой, в момент наивысшей нежности, когда ворс кажется нежнее шёлка, из тишины рождается оскал. А под мягким руном может таиться терпеливый хищник, чьи клыки куда острее любых слов. Слова не предварят этот укус – он просто оборвёт вдох, вскрывая горло там, где ждали ласки.»

Отрезвление пришло вместе с прохладой дальних галерей. Асгетт постепенно замедляла шаг, на ходу затягивая завязки плаща.

Она направилась к молитвенному залу по полутёмным переходам, искусно обходя шумные компании прибывших гостей Храма. Окутанные полумраком помещения кишели фигурами в закрытых личинах. Приезжие сбивались в тесные стайки, чтобы взахлёб сплетничать и делиться первыми впечатлениями от съезда.

Прошмыгнув мимо очередной кучки высокородных дев, Асгетт за эти недолгие секунды услышала столько важных тайн, что едва сдержала едкий смешок под непроницаемой маской. Из шушуканья она во всех подробностях узнала, как выглядят и какие анатомические изъяны скрывают под полами одеяний молодые наследники запредельных земель; кто из заграничных принцесс слывёт первой красавицей, у какой из них благородная стать давно уступила безжалостному времени, и ещё множество совершенно пустых, глупых мелочей чужого бытия.

«Им бы с тенями Первозданных пообщаться, те им такого понарассказывают», – мысленно хмыкнула Асгетт.

Свернув с главного маршрута, принцесса углубилась в дальний конец храмового комплекса. Здесь, в пыльном сумраке глухих коридоров, не было ни единой живой души, – по крайней мере, так ей казалось.

Она двигалась совершенно бесшумно, лишь сырая ткань халата под плащом едва слышно шуршала, то и дело распахиваясь при каждом шаге.

Из темноты за спиной донеслось:

– Служанка.

В другой ситуации Асгетт бы и ухом не повела, проигнорировав оклик. Но прислуги в этих чертогах отродясь не водилось – это во-первых. Храм находился под присмотром исключительно сестёр Вита'е Арбрис и ордена Хранителей. Ей стало уж очень любопытно, какая ещё, к Бездне, служанка ухитрилась тут нарисоваться. А во-вторых, – почему она чужака не учуяла?

– За мной, – говор был неприятный, привыкший повелевать.

Крупный мужчина сделал шаг вперёд, уставившись на неё в упор сквозь прорези своей маски. Он явно обращался к принцессе.

Асгетт на всякий случай оглянулась через плечо. «Он что, ослеп?»

– Ты! – незнакомец раздраженно рявкнул, нарушая гробовую тишину коридора. – Видишь здесь кого-то ещё?

Озадаченно проморгавшись, она рассматривала массивную тушу наглеца. В его облике крылось что-то неправильное, и это «что-то» выходило далеко за рамки обычной невоспитанности.

Асгетт в который раз прокляла неуемное любопытство – и в очередной раз перед ним капитулировала. Ладно, служанка так служанка. В такие игры она ещё не играла.

Шагнуть в неизвестность оказалось делом пары секунд – идти пришлось недалеко. Когда массивные двери за спиной с глухим стуком захлопнулись на тяжёлый засов, а дорогу назад моментально перегородили двое рослых мужчин в закрытых наглухо одеяниях, Асгетт даже бровью не повела под маской.

Лишь сухо и ёмко подытожила у себя в голове: «Дерьмо. Вот и помолилась».

Глядя на женщину, склонившуюся у ног развалившегося на диване внушительного незнакомца в самом конце тёмного помещения, Асгетт уже мысленно присоединялась к этой неистовой безмолвной исповеди. И делать это она будет до самого начала Великого Совета, – смиренно на коленях и ни в коем случае не поднимая головы.

Вот только под этим таинством она подразумевала нечто совсем иное.

В отрезанном от посторонних глаз помещении стоял удушливый, тошнотворный смрад. Запах дорогого хмеля мешался здесь с тяжёлыми выпарами пота. На глубоких, обитых тёмной кожей диванах вальяжно расположились гости из чужих земель со скрытыми лицами.

Судя по надменному поведению, Асгетт выпало сомнительное удовольствие созерцать элиту могущественного рода - боги разбери какого государства. Невоспитанные аристократы даже не соизволили представиться. Наплевав на нерушимые каноны, добрая половина этих чужаков уже предалась разврату.

Там же, на низком длинном столе из резного камня, что стоял посередине зала, трое пьяных господ остервенело, со звериным хрипом овладевали какой-то девицей. Та не сопротивлялась, но и удовольствия явно не получала – лишь тихо хныкала под одобрительный гогот собравшихся.

Мужчина на мягкой обивке праздно наблюдал за происходящим хаосом, пока какая-то шлюха покорно доставляла ему наслаждение, судорожно вцепившись пальцами в его колени. Асгетт кожей ощутила, как из-под тёмной маски на неё, точно на свежее мясо, уставился скучающий взор.

Он сделал едва заметный жест.

– Пусть развлечёт нас, – обратился он к подвластному стражу. – Прежние уже поднадоели.

Прикидываться дурой Асгетт искренне любила – а может и являлась ею, поди разбери, где кончается притворство и начинается истинная глупость. С дурочек в этом мире спрос меньше. Поэтому она изо всех сил старалась сохранить самообладание.

Этот низкий, скрежещущий голос она узнала сразу. Жнец из Ям. Ей сегодня везло, как никогда в жизни. Осталось только о саму Бездну споткнуться, чтобы завершить этот идеальный день.

Жест ладони, обтянутой чёрной кожей, заставил оболочку марионетки прийти в действие. Тот, кто привёл девушку, подошёл и одним движением расстегнул её плащ – ткань тихо сползла на пол. А в следующий миг он грубо схватил её за горло и швырнул на столешницу. Словно прорезая пространство, он тут же навис сверху, прижимая пленницу спиной к холодному камню.

Раздались мерзкие смешки – голодные взоры собравшихся, скрытые под литым металлом, жаждали зрелища.

Что-то эта игра переставала быть забавной. Проклиная в душе себя и бабку с её прозрачными одеяниями, Асгетт пыталась понять, что ей делать.

Закричать, подобно безумной? Сквозь массивные двери её никто не услышит. Позволить себя опорочить? Ну нет, на такое она не подписывалась. Наплевать на все запреты, поддаться гневу и попросту поджечь тут всё? Была вероятность спалить за компанию половину святилища. Вместе с гостями – со всеми высокородными гостями! – и служителями.

Но когда покрытая жёсткими мозолями ладонь громилы бесцеремонно скользнула под тонкий, струящийся шёлк халата, Асгетт обдало приливом брезгливости. Злость всё же хлынула по венам раскалённой лавой, мгновенно выжигая остатки контроля. Этот первобытный порыв вмиг смел всё лишнее, расплавил сомнения, и в висках запульсировала кристально чистая мысль. Она грохотала знакомым, скорым на расправу отцовским голосом:

«Вот видишь, как замечательно! Все померли – и никаких проблем».

И тут же поверх этого гула скользнуло иное предостережение. Остужающее. Отозвавшееся мягким тоном любимого дяди:

«Ты – клинок в бархатных ножнах, девочка. Не хочешь пачкать лезвие – бей плашмя».

Нельзя из-за гнева выпускать то, что таится в ней. Для всех собравшихся здесь у неё припасено кое-что другое. Из её горла, вибрируя от сдерживаемой мощи, вырвался первый напев – тихий, зловещий, балансирующий на грани глухого, утробного рыка.

Слово в слово, как когда-то учила матушка Кула:

Черной реченьки водаИ темна, и глубокаУнесло тебя течениеДалеко от берега...

Громила замер. Песню он не услышал, хоть и звучала она рядом с его мордой. Но хорошо почувствовал. Правда, Асгетт рассчитывала на куда более впечатляющий исход – как минимум на конвульсии или кровавую пену у рта.

Окружающие притихли, отрываясь от своих непотребств. Жнец остался неподвижен, но едва ли теперь испытывал прежний покой. Сила её магии, словно когтями, проскреблась в его черепе. Он явно сообразил, что служанка послала ему ментальный удар.

Воспользовавшись секундной заминкой, Асгетт приподнялась на локтях и резким движением сорвала маску с нападавшего. Белки его глаз полностью затопил густой, маслянисто-чёрный туман, напрочь стирая зрачки. Вот оно что. В чужой плоти уже прочно обосновалась знакомая паскуда – этот жнец в любой бочке затычка.

– Мечта, а не вечер. Всё в точности как отец и пророчил, – прошептала Асгетт.

Пухлые губы дрогнули и растянулись в оскал. Она сняла свою личину, отбросив её на стол, сделала глубокий вдох и запела вновь. Голос набрал чудовищную силу – воздух в комнате зазвенел, наливаясь давящим, осязаемым гулом.

Бездонный яд в её глазахЛунный сад на сияющей кожеШепчут губы не уходиПрильни головой к моей груди...

Освобождённый гипнотический взгляд мгновенно пригвоздил марионетку к месту, окончательно подчиняя тело власти её колдовского взора. Асгетт зарылась пальцами в жёсткие, сальные волосы на затылке воина, ощутив всю тяжесть его покорно склонившейся головы. Она продолжала петь баюкающим полушёпотом, в котором сквозила опасная нежность:

В сладкий сон он уйдет без следаО супруге забыв навсегдаХолод пальцев ее как ледПоцелуй искушенье и мёд...

Подавшись вперёд, она навалилась на воина всем телом и силой заставила его колени подогнуться. Громила тяжело, словно набитая песком тряпичная кукла, сел на холодные плиты пола, увлекая Асгетт за собой. Эта близость не имела ничего общего с нежностью. Её учили совсем иному искусству: ласкать любой слух сладкими речами, а не дарить ласки телу. Физический контакт был лишь мостом. Настоящая битва развернулась внутри.

Что Асгетт действительно хорошо умела, так это перекраивать чужой разум, наводя там собственный порядок. В глубине пленённого сознания магия жнеца мгновенно ощетинилась в ответ, сопротивляясь вторжению. Две чуждые, несоизмеримые силы столкнулись в безмолвном поединке, но исход был предрешён: в этом разуме мог остаться только один победитель.