Венец из Пяти Ветвей

– Вел душеспасительные беседы с главой ордена, – благочестиво возвел очи горе Касарит. – Кто ж мог предположить, что ты даже в обители праведников найдешь, кому отгрызть язык? А мантию я одолжил, деточка. Исключительно для того, чтобы спасти твою бесценную задницу от лишних вопросов.

Он придвинулся ближе, заговорщически понизив голос:

– Лучше поведай главное: как он тебе? Хорошо постарался?

Из-под накинутого капюшона на неё взирали наглые, лучащиеся любопытством глаза, словно владыка загробных рек внезапно решил переквалифицироваться в деревенскую кумушку.

О чём именно бог мило шептался с хранителем, принцессу волновало меньше всего. Наверняка опять о туманных возможностях божеств обрести полноценную плоть. Сил на светские беседы у неё совсем не осталось, равно как и малейшего желания обсуждать с богом свои сомнительные успехи на весьма специфическом любовном фронте.

– Иди в бездну, – огрызнулась Асгетт.

Пьянящее послевкусие от недавнего триумфа над чужим эго стремительно выветривалось, оставляя после себя лишь липкое, почти осязаемое раздражение. И, что злило Асгетт сильнее всего, её собственное тело оказалось отвратительным предателем.

Оно с маниакальной точностью хранило фантомные следы каждого грубого прикосновения и каждого обжигающего вздоха жнеца – всё то, что разум сейчас отчаянно, но безуспешно пытался выжечь каленым железом.

«Вот какие у нас теперь пристрастия, ваше высочество? – внутренний голос ехидно скользнул в мыслях, смакуя каждое слово. – Не от того ли это, что в нежном возрасте ты слишком часто падала с деревьев головой вниз?»

– Вот только в Бездне меня ещё не было, – весело хмыкнуло божество, ничуть не уязвлённое её грубостью. Кажется, откровенное хамство он воспринимал как приглашение к беседе. – Ты мне другое скажи: чего это он сидел аки блаженный? Ты ему мозги одурманила, или он просто от твоих манер так впечатлился?

– Так случайно получилось, – процедила Асгетт, чувствуя, как голос начинает срываться на рык.

– Ну, раз уж ты так удобно на него уселась, надо было сразу и понести от него, – выдало божество совершенно будничным тоном, словно они обсуждали виды на урожай брюквы.

Девушка вкопалась в каменный пол так внезапно, что шедший по пятам бог с размаху впечатался ей меж лопаток и удивленно крякнул.

Медленно, словно ожившая статуя мщения, принцесса развернулась к своему не в меру болтливому попутчику.

– Эта ледяная, паршивая кровь… – процедила Асгетт, и в её голосе явственно послышался скрежет стали, прозрачно намекая, что сама идея подобной селекции вызывает у неё желание кого-нибудь расчленить.

– Как в сухую землю зайдёт, – совершенно бесцеремонно и жизнеутверждающе перебил бог, откровенно упиваясь её перекошенным от возмущения лицом.

Смерив эту нахальную речную пиявку тяжёлым взглядом, в котором читалось детальное расписание грядущих казней, Асгетт круто развернулась. Она молча двинулась дальше по стылому коридору, чеканя шаг с такой яростью, будто вознамерилась проломить каменные плиты.

Единственное, чего она действительно сейчас страстно желала, – оказаться за надёжно запертыми дверями купальни. Побыстрее смыть с себя чужие запахи, липкие ощущения прошедших часов и забыться во сне до самого рассвета.

Завтра она нацепит улыбку, стойко пересидит этот Великий Совет и навсегда замурует в самых дальних уголках разума любые воспоминания об этом ползучем гаде.

Стремительно шагая к своим покоям, Асгетт вбивала это в собственную голову, удар за ударом, словно толстый гвоздь тяжелым кузнечным молотом.

Глава 6

Цина так и не смог сомкнуть глаз. Оставив имперскую свиту отдыхать в глубоком, хотя и принудительном обмороке, он без тени внутренних терзаний покинул зал. Наследник Долины вернулся в свои покои, искренне рассчитывая на заслуженный отдых. Местные Хранители почему-то не спешили выламывать ему дверь за нарушение священных правил, но сон не шёл вовсе не из-за трепета перед орденом. Плевать он хотел на их правила и грядущие разбирательства. Истинная причина крылась в голове: медленно и неотвратимо нарастала раскалывающая череп боль. Наглядное доказательство того, что игры с разумом той павирской девки не прошли для него даром.

К утру, когда в храм прибыл его Шах, Цина находился уже на грани. Следуя за дедом в зал Великого Совета, будущий наследник едва сдерживал глухой рык. Он был готов убить первого встречного просто за то, что тот слишком громко дышал - настолько невыносимым стал этот мерзкий, пульсирующий шум, прочно обосновавшийся внутри. Но худшее было впереди: этот внутренний гул превратился в настоящую пытку, стоило им наконец переступить порог зала заседаний, где собрался весь цвет этого раздражающего мира.

Чертог, которому сегодня предстояло принять Великий Совет, поражал своим масштабом. Под его вековыми сводами без труда могло бы укрыться население целого города. Вдоль массивных стен тянулись ряды резных кресел, предназначенных для многочисленной свиты тех великих домов, что стояли во главе государств и княжеств.

В самом сердце этого колоссального пространства покоился монолитный стол невообразимых размеров, изогнутый безупречной дугой с одним лишь узким проходом. А прямо в центре этого рукотворного кольца возносились кверху каменные ступени. На них уже замерли Хранители храма Мира, которым сегодня предстояло стать живым воплощением беспристрастного разума, призванного усмирять чужую гордыню.

За столом постепенно собирались венценосные особы: цари и их вассальные князья, наследники и советники. Здесь концентрировалась сила, готовая расколоть мир, – те, кому суждено было обвинять, и те, кому предстояло защищаться.

Империя, обуяемая гордыней и не желавшая дожидаться официального начала Совета, с вызовом бросила на каменную твердь целый перечень требований к Павире. И точно такой же бескомпромиссный список лег перед послами Триты.

Теперь два толстых свитка безмолвно покоились на гладком камне. Никто из присутствующих даже не помышлял сорвать с них сургучные печати: все искренне страшились удушиться в бескрайнем полотне имперских претензий.

Единственным соседом этих зловещих документов было оружие – фамильные клинки, кинжалы и ятаганы, которые по незыблемому уставу храма грозным стальным рядом выстроились перед своими хозяевами. Правители лично отвечали за покорность приближенных. Каждый из них был обязан проследить, чтобы его свита безропотно рассталась со сталью. Ведь если в этих священных стенах прольется хотя бы капля крови, кара падет на головы самих властителей. В ту же секунду Хранители перестанут быть милосердным голосом разума, обратившись в безжалостных судей.

Все представители великих домов предстали перед Советом без доспехов. Под простыми тканями плащей скрывались изысканные наряды, а под ритуальными масками – лица, искаженные потаенной злостью и благородной скукой. Ни сакральный закон, ни закрытые одеяния не могли сдержать лавину взаимной ненависти. Словно дворовые псы, извечные враги безошибочно находили друг друга по одному лишь запаху.

Пока половина имперской свиты, едва воскресшая поутру после ночного забытья и тщетно пытающаяся вспомнить хоть что-то, с яростным упорством изрыгала витиеватые оскорбления и пустую браваду, Трита демонстрировала поистине святую непоколебимость. Посланники Триты хладнокровно, размеренно и, уже в сотый раз, в малейших подробностях разъясняли оппонентам, куда именно и с какой скоростью им надлежит отправиться.

И лишь немногочисленная свита Павиры, состоящая всего из трёх безмолвных фигур, замерла в абсолютной неподвижности. Окутанные гробовым молчанием, они терпеливо ждали, когда фарс уступит место истинному началу.

Затянувшееся безмолвие павирской троицы Цина списывал на первобытную дикость: эти животные, очевидно, попросту не владели всеобщим наречием.

Цина сидел, презрительно щурясь на беснующегося соседа. Вот бы Империя наконец сподобилась познать этот поистине великий дар – помалкивать. Внутри головы словно начали ворочаться валуны, с каждым чужим криком набирая скорость. Стараясь не делать лишних движений и изо всех сил сдерживая рвущийся наружу нервный тик, он из-под прикрытия маски наблюдал за собственным Шахом. Равель, вносил в эту симфонию пыток свой неповторимый вклад – невыносимо раздражающе барабанил пальцами по столешнице.

Ненавидел. До кровавой пелены в глазах ненавидел всю эту падаль из Павиры и Триты с их грязной, плебейской кровью – отбросы, с которыми ему сегодня придется делить один стол.

Ненавидел этот Храм, куда ступил впервые в жизни, с его молитвами и ложными божествами, перед которыми его заставили склонить голову при входе, и перед которыми наверняка заставят преклонить голову при выходе. Ненавидел Империю с её глупыми, недальновидными решениями – ведь именно из-за них они все оказались в этом месте.

Но истинным источником его желчи была одна шлюха. Та, вожделением к которой он вчера был пьян. «Невинность» оказалась дрянью высшей пробы. И осознание того, что эта девка обвела его вокруг пальца, жгло изнутри куда сильнее, чем все унижения перед местными идолами.

Её среди павирской свиты не оказалось. Цина тщетно силился изгнать воспоминания ушедшей ночи, но те настырно лились в помутившийся разум. Наваждение наконец-то развеялось. Теперь гадину хотелось исключительно прирезать, и больше совершенно не хотелось поиметь. Она испачкала собой и своим происхождением его самолюбие. Как подобная диковина, наделенная столь сильным даром, умудрилась уродиться среди безродных дворняг, его не заботило – видимо, раз в столетие и сухая палка цветёт.

Он просто ждал, изо всех сил цепляясь за остатки самообладания. Оно должно было стать его броней — надежной защитой от собственной импульсивности и непреодолимого порыва выхватить клинок, едва эта павирская тварь переступит порог. Желание пригвоздить её к полу и распять заживо пульсировало в висках в такт нарастающей мигрени. А мысль о том, чтобы щедро осквернить священную обитель, манила его, заставляя пальцы судорожно сжиматься в кулаки. Храмы ведь изначально и строили для того, чтобы приносить в них жертвы.

Цина протяжно, болезненно застонал, откинув голову на жесткую спинку кресла и зажмурив глаза.

– Что с тобой, мальчик? – дед наклонил к нему голову, и сквозь прорези его маски блеснули алые глаза.

– Все в порядке, мой Шах, – Цина с трудом разжал кулаки, пальцы которых уже онемели и болели от напряжения.

– Сейчас все присутствующие здесь равны, нравится нам это или нет. Усмири себя, – дед говорил едва слышно, но его тихий голос казался древним, точно сам камень этих стен.

Правящий Шах выказывал относительную снисходительность к чужой крови. Он не сомневался в собственном величии, считая себя выше всего сущего и когда-либо жившего, однако не опускался до того, чтобы предаваться долгим размышлениям о чьём-то там происхождении.

Ему было плевать. И это высокомерное безучастие доводило Цину до бешенства. Будь он на месте Равеля, с его силой и прожитыми веками, давно бы уничтожил всю мерзость, что обитает вокруг.

– Они никогда нам не станут равны, – губы под его маской скривились, когда мысли невольно сорвались вслух.

Шах вцепился в запястье внука, заставив того поморщиться. Тон главы рода был полон горького разочарования и скрытой угрозы, обещающей серьезные неприятности.

– Молчать. Забылся, мальчишка? Или страх потерял? Придётся напомнить: ты не дома.

Цине хотелось зарваться, оскалиться. Только вот показывать зубы деду могло стоить этих самых зубов. Иерархия была неоспоримой. Когда преемник станет Шахом, его потомство будет так же склоняться и подставлять загривок для заслуженной трёпки.

– Я вас понял, мой Шах, – Цина вынужденно наклонил голову.

Старик выпустил его руку. Неторопливо откинувшись на спинку кресла, правитель Долины добавил ледяным тоном:

– Блуд с имперскими девками накануне помолвки с принцессой – глупый просчёт. Оставь свои мысли о шлюхах, хотя бы пока мы не закрепим этот союз или не разорвем его. Я достаточно ясно выразился?

Цина покорно кивнул. И правда. Хватит думать о шлюхах.

– Начинаем, – голос одного из Хранителей прогремел по залу. – Всем занять свои места.

Ругань наконец утихла, и свита послушно заняла кресла вдоль стен. За столом переговоров установился порядок: по восемь мест было выделено для делегации каждого государства – строгий, веками не менявшийся регламент.

Все, кто должен был сегодня восседать здесь, встали в полный рост. В зале воцарилась тишина.

Собравшиеся замерли, ожидая заветного слова Хранителей, позволяющего снять маски – не перед лицом врагов или союзников, ведь их имена и истинные лица предназначались исключительно богам, незримо взиравшим на них из темноты под куполом.

Прошла минута. Пять. Десять. Тишину начал прорезать недовольный ропот, глухо доносившийся из-под масок.

На местах, где полагалось стоять представителям Триты, не хватало двоих. Делегация Павиры и вовсе отсутствовала в полном составе – лишь их безмолвная свита спокойно восседала в дальнем конце чертога, не шевелясь.

В огромном помещении начала стремительно повышаться температура – ярость сотен мужчин физически раскаляла воздух. Делегации великих домов закипали от бешенства из-за наглого отсутствия тех, кто должен был представлять обвиняемые государства.

И пока в зале проклинали их души, сама Асгетт шла следом за только что прибывшей матушкой, разглядывая её спину. Ей отчаянно хотелось обогнать женщину, которая внезапно стала невыносимо медлительной.

– Нас наверняка уже ожидают. – тонко намекая на необходимость ускориться, выговорила она.

Кула развернулась и одним плавным, быстрым движением поймала подбородок принцессы, заставив её поднять голову.

– Привыкай, Иблис бен Касарит. Та, кто рождена править, всегда приходит последней. Чужое ожидание – не твоя забота.

Лик Кулы был лишён возраста и живых эмоций. Под её золотыми глазами залегли темные тени ритуальных отметин, а на лице застыло жуткое и одновременно изящное украшение – острые наросты, напоминающие тонкие ребра и лапы насекомых, выходили будто из скулы и виска, оплетая ухо.

Её шея была заключена в воротник из переплетенных костей и окаменевших сухожилий. Это ожерелье словно прорастало сквозь плоть, заменяя собой кожу. Волосы – прямые, мертвенно-белого цвета – были зачесаны назад и удерживались тонким, едва заметным обручем.

– Они не моя паства, матушка, – тихо ответила Асгетт.

Она невольно залюбовалась этой дикой девой. Платье Кулы было изрезано на длинные лоскуты и при каждом шаге ткань наглядно являла окружающим, чем женщина отличается от мужчины.

Кула никогда не стеснялась наготы. Напротив, в гробу она видала все приличия, предпочитая при любой возможности сбрасывать одеяния и нагишом бегать по лесам. Так было куда удобнее охотиться.

Матушка отпустила лицо Асгетт, на котором красовалась тонкая металлическая нить, пересекающая переносицу. Все эти украшения – строгие традиции Катрата. Подобные цепи символизировали связь с предками и покорность законам крови.

– К счастью, – сказала Кула, считавшая, что выше дочерей Иблиса только небосвод. – Тебе такие паршивые овцы в стаде не сдались.

Обхватив ладонь дочери, она повела её за собой. Проявилась почти кошачья нежность: на ходу матушка мягко ласкала её пальцы, украшенные массивными золотыми кольцами. Те переходили в длинные изогнутые металлические когти, плотно облегавшие фаланги.

Они вышли в широкий коридор, ведущий к массивным дверям зала, где вот-вот должен был начаться Великий Совет. Здесь их уже поджидали с белоснежными плащами и золотыми масками. Венец явно не намеревался следовать общим правилам и надевать такие же обрядовые атрибуты, как и все остальные. В честь чего это?

Накидки держали те, кого царица Висса отправила для поддержки Павиры: тётушка Артра и её старший брат Миракс, приходившийся Асгетт родным дядей. Лучше этой парочки на дипломатическом поприще говорила разве что сталь.

Что же до Кулы... Асгетт не сомневалась: та шла на Совет лишь ради одного сценария. Если переговоры зайдут в тупик, она просто превратит этот зал в пиршество и сожрёт всех до единого.

– Милая, а чего-то более... скромного не нашлось? – Артра недовольно оглядела платье племянницы, задержав взгляд на змее, обвивавшей её талию.

– Это твоя мать выбирала, – Асгетт изящно покружилась, заставив цепи на запястьях тихо звякнуть, демонстрируя все прелести наряда.

Платье было сшито из лёгкой ткани – безупречного, чистого белого оттенка. Вырез на груди переходил в плавные драпировки, подчёркивая хрупкость плеч и шеи. Высокий разрез, берущий начало от самой талии, при каждом шаге дразняще уходил вниз, оголяя бедро. И всё же этот наряд, по сравнению со сквозящими лоскутами Кулы, выглядел почти целомудренно. Матушка успела просветить её - подобный фасон был привычным делом для женщин Павиры. Что ж, с устоями приходилось мириться – даже если эти самые устои держались буквально на паре булавок и добром слове.

– Прекрасное платье, – мгновенно подвела к итогу Артра, покосившись на брата из-под золочёной маски. Сомневаться во вкусе царицы, который почему-то внезапно стал извращённым, она не посмела. По крайней мере, вслух.

– И правда, замечательное, – тактично подтвердил дядя Миракс. Он мысленно порадовался, что маска скрывает его изумленно взлетевшую к самой линии волос бровь. – Матушка, как всегда, удивляет своим поистине царским вкусом.

У дверей замер сам владыка Павиры в окружении советников, с ног до головы закутанных в такие же белёсые одеяния. Но по-настоящему Асгетт удивило другое: прямо за ними неподвижно высились две тени Первозданных. На фоне светлой толпы они в своих чёрно-серых мантиях казались провалами в пустоту.

– А эти две что тут забыли? – Асгетт шагнула ближе к тётушке, едва слышно прошептав.

– Сегодня мы все на одной стороне, – тихо проговорила Артра. – На стороне тех, кого будут обвинять. И потому войдём вместе. Надевайте накидки.

Взглянув на теней Первозданных, Артра поджала губы. Они с братом уже успели поговорить со святыми. Те впились, словно сомнения в душу. Разговор удовольствия не доставил, слишком уж хитры и назойливы были эти женщины.

Но идея выступить единым фронтом была здравой. Столь дотошный и упрямый альянс гарантированно вымотает Совет, заставив всех присутствующих свернуть обсуждение как можно быстрее.

Сама же она изо всех сил старалась не выдавать тревогу, которую поселили в её разуме эти святые.

– Какая приятная компания сопровождает нас под ликами Богинь, – главная жрица Раа'си Ра'ми в черной мантии отвесила церемонный поклон.

– Мы тоже безмерно рады встрече, – проговорила безмерно радостная Артра, подходя к дверям, из-за которых уже доносилось возмущение. – Что ж, приступим.

Ровно в тот момент, когда представители Великих Домов уже мысленно потянулись к оружию, створки дверей с грохотом врезались в стены. Судя по силе удара, вошедшая следом фигура в белом открыла их пинком.

Позади неё в зал неспешно прошествовали еще девять силуэтов. Двое из них были укутаны в мантии теней Первозданных, остальные – в такие же белоснежные плащи. Похоже, этим не совсем достопочтенным господам забыли объяснить здешний устав. Впрочем, не Цине было судить невежд: на все эти предписания он клал ровно то же, что и вновь прибывшие.

Подойдя к столу и заняв место представителей Павиры, фигура небрежно сбросила накидку и стянула с лица маску. Тяжёлый металл с резким звоном ударился о каменную столешницу, заставив слабодушных вздрогнуть. Оглядев присутствующих пронзительным взглядом, гостья не просто села, а устроилась в кресле точно на законном престоле и надменно произнесла:

– Снимайте уже маски. Или вы намерены заставить нас ждать вечность?

Незнакомка оказалась женщиной – не дурна лицом, молода и давяще высокомерна. От её тона собственная спесь Цины на мгновение пошатнулась.

«А так можно было?» – озадаченно подумал он.

Представители Империи, возмущенные присутствием нахальной бабы за столом на сугубо мужских переговорах, едва не взорвались от негодования. Однако по-настоящему всех озадачило другое – молчание Хранителей. Ни единого замечания, ни тени упрека. И хотя этот орден никогда не выбирал сторону, их немое одобрение подобной дерзости заставило многих усомниться в их хваленой беспристрастности.

Следом подтянулись остальные. Заняв предписанные места в древнем кругу, они единым жестом сбросили тяжёлые ритуальные облачения. На свет явились пять мужчин и ещё четыре женщины – абсолютно безоружных.

Последние были единственными представительницами своего пола во всём этом колоссальном пространстве, если не считать храмовых служительниц, Вита'е Арбрис, скрывающихся во мгле нефов. Именно на этих дев сейчас в немом шоке взирали собравшиеся.

По залу прокатался тихий, свистящий выдох удивления. Советники Империи переглянулись, словно ожидая, что своды храма вот-вот рухнут от подобного святотатства.

Однако центром всеобщего притяжения стали двое: женщина в причудливых шейных украшениях и юная сереброволосая девица. Золотые когти и тонкая цепочка, тянувшаяся змейкой по прелестному лицу, приковывали к себе взоры.

Сама же она равнодушно окинула взглядом чертог и замерла, глядя в никуда сквозь полуопущенные ресницы, демонстративно игнорируя чужое липкое любопытство. Но если эта особа казалась чем-то экзотически съедобным - тем, что хотелось попробовать, - то сидевшая рядом с ней женщина выглядела существом, способным перекусить каждым в этом зале – неторопливо, не оставив даже костей.

«Тварь, до чего же хороша», – мысль ударила под дых, заставив Цину на мгновение замереть. Он пытливо, с почти болезненным восхищением скользил взглядом по лицу, изучая её черты при полноценном, ярком освещении.

Припухшие, искусанные им же губы. Эти едва заметные россыпи веснушек на карамельно'золотой коже... Этот омут по-настоящему медных глаз, усыпанный крапинками чистейшего золота, в которых хотелось утонуть прежде, чем вырвать их напрочь. Слепящее желание пустить ей кровь неохотно отступило в тень. Ровно настолько, чтобы позволить хищнику вдоволь насладиться красотой своей жертвы.

Из всей делегации Павиры на ногах остался лишь один мужчина. Цина напрягся, стоило ему внимательнее присмотреться к чужаку. Знакомый отлив прядей, узнаваемые черты – сходство было слишком очевидным.

Воспоминание о мягком весе девичьего тела на его коленях и о том, как эти самые волосы скользили по пальцам, заставило сильнее стиснуть челюсти.

Высокомерная гостья, первой ступившая в зал, этот незнакомец и девка с золотой нитью на лице – все они явно были мазаны одной кровью.

Высокая фигура мужчины излучала суровую грацию. Длинные волосы, небрежно перехваченные на затылке, волнами спадали на широкие плечи. Он замер вполоборота, облаченный в строгий темный мундир, чью мрачность разбивал лишь холодный блеск золочёных наплечников. Однако всё это меркло перед его ликом: узкие, пронзительные глаза светились диким янтарным огнем, словно у затаившегося зверя.

Тяжелую тишину разорвал безупречно поставленный голос:

– Мое имя Миракс. Сегодня я буду говорить от лица властителя Павиры, Сура.

Из его узких, жёстких губ этот короткий манифест прозвучал невероятно притягательно. Мужчина плавно опустился в кресло по правую руку от правителя и едва уловимым, величественным жестом велел Хранителям начинать.

Имперская сторона тут же разразилась протестами – почему безродный выскочка смеет говорить за владыку этих земель? Однако этот выпад все проигнорировали. Самые сообразительные и искушенные в интригах умы быстро осознали глубину нанесенного оскорбления. Варвары не просто демонстрировали пренебрежение этикетом. Они презирали чужую культуру и принципиально отказывались ломать языки о всеобщее наречие, считая его грязной скверной, недостойной их уст.

Владыки стали поочередно представляться: они открывали лица, распахивали накидки, а затем занимали свои места вместе с приближенными. Делегация Вархи восседала рядом с имперцами, безмолвно демонстрируя им полную лояльность.