Венец из Пяти Ветвей

- Не расстраивайся, Геда, - голос его был шипящий и глубокий. - Я принес тебе подарок.

Он плавно, бесшумно поднялся с постели и, словно плывя по полу, приблизился к Асгетт вплотную. От его обнажённого тела веяло могильным холодом подземных вод и приятным ароматом ядовитой черной ягоды. Божество нежно обхватило её ладонь своими когтистыми пальцами, подняло руку наследницы чуть выше и скользящим движением надело на её тонкий девичий палец тяжелое кольцо.

Она опустила взгляд и обомлела.

Тяжелым, чужеродным грузом на её руке покоился массивный перстень. Черный металл, казалось, всё ещё хранил леденящую прохладу магии теней и едва заметно поблескивал в теплом свете спальни.

- Удивил так удивил... - ошарашенно выдохнула Асгетт, завороженно разглядывая черный трофей. Она судорожно попыталась понять, как это сокровище вообще ухитрилось здесь оказаться.

Божество мягко улыбался.

- Я сожрал кольцо этого щенка, - он лениво стукнул острым тёмным когтем по перстню на её пальце и протянул: - Палец у этого Жнеца, к слову, был на редкость невкусным.

Нахмурившись, Асгетт пыталась сопоставить воспоминания. Что же тогда забрал Жнец?

- Некоторые вещи лучше не знать, - будто прочитав её мысли, он глухо, утробно рассмеялся, обнажив ряд заточенных зубов, - Но уверен, мальчишка был в полном восторге от моего сувенира.

Жнецы оставили слишком много трупов на улочках Ям. И один маленький кусочек плоти с ядом касаритовых рек Командир унёс с собой вместо желаемого.

Божество сделало шаг назад, плавно отдаляясь от неё:

- Хорошее колечко. Подобное может позволить себе лишь знатный род. Оберег. С ним воин никогда не будет знать страха получить смертельный удар. Отводит чужую сталь, бережёт жизнь хозяина.

Замерев на секунду, Асгетт заливисто, оглушительно рассмеялась на всю опочивальню. В воздухе звенел чистый, безумный восторг. Хорошая получилась партия.

Отсмеявшись, она резко стянула тяжелый матовый перстень и брезгливо швырнула его на комод. В эту же секунду её интерес к Жнецам окончательно сменился на чистую ненависть. Носить на своем теле чужой артефакт, который к тому же болтался и был ей совершенно не по размеру, ей не хотелось. Единственное, чего она сейчас искренне желала, это при первой же возможности лично запихнуть этот перстень в одну очень мерзопакостную задницу.

- Хороший подарок, - Асгетт завалилась обратно в кровать, забираясь под бок к божеству, который уже успел улечься туда во всей своей бледной наготе.

Он лишь улыбнулся, глядя на неё своими чёрными глазами. Его когтистая ладонь бережно скользнула по её роскошным платиновым волосам, перебирая серебряные пряди. Он просто хотел её порадовать. Древнее божество реки не знало привычных чувств, но за годы привязанности уяснило одну истину: когда это дитя грустило, его собственное нутро выворачивало, словно от невыносимой, удушающей хвори. И сейчас, глядя на это счастливое, улыбающееся лицо, Хранитель желал лишь одного - найти того безликого жнеца и заживо сожрать. Медленно. С костями и доспехами. Даже если придется долго и мучительно давиться.

Глава 3

Объединение с Империей дед считал мудрым и своевременным шагом. Цина же видел в этом лишь очередное проявление глупости - сделку, рождённую не расчётом, а наступающим старческим упадком. Каменная Долина и без чужой помощи могла бы поглотить Павиру за одну-единственную ночь.

Безродные дикари никогда не представляли для Жнецов ни малейшей угрозы; они были слишком ничтожны, чтобы вызвать даже презрение. Но дело заключалось вовсе не в этом.

К чему им вообще сдались эти земли?

Жнецов совершенно не интересовали скудные ресурсы и края, что далеки от их границ. Беспородные женщины, с отчаянным безумием перерезавшие себе и своим визжащим выводкам глотки, лишь бы избежать неизбежного надругательства, ни вызывали у них даже мимолётного вожделения. А мужчин и юношей в рабство они не брали - слишком слабые и бесполезные.

Гораздо тревожнее было иное. За узкими границами этого мелкого, упрямого царства, простирались мёртвые земли, о которых даже древние карты предпочитали умалчивать: безмолвные, окутанные ядовитым маревом, где воздух сам по себе был ядом, а горизонт терялся в серой, безжизненной дымке.

Венец. Якобы так некогда именовалось это могущественное Царство, чьё имя хранят лишь древние, пожелтевшие свитки Храма Мира. По легендам, что так любят рассказывать матушки непослушным отпрыскам перед сном, его просторы цвели и вызывали зависть; ни одна война не могла сокрушить их, а древний народ, что жил как и жнецы - тысячелетиями, хранил свою кровь в строгой чистоте, отказываясь отдавать дочерей чужим домам и заключать браки с иноземцами.

Но затем пришла великая Кара Бездны.

Она пронеслась по всем землям подобно неумолимому тарану. Венец был стёрт с лица мира по воле Бога Касарита и погружён в ядовитые реки. Чтобы не отдать души Бездне, божество пожрало всё живое, что жило в тех краях.

С тех пор чёрные воды кишат телами, что превратились в проклятых чудовищ - искажённых, терзаемых вечным, неутолимым голодом. Конечно, никто никогда не видел этих созданий воочию. Всякий, кто осмеливался приблизиться к берегам, назад уже не возвращался.

Цина сомневался в правдивости древних свитков и уж точно не верил ни в какое божество, скрывающееся в ядовитом болоте. Но он вполне верил в то, что не испытывает ни малейшего желания узнать, какие именно твари могут выползти из этих вод на свет, если их потревожить. Хищник слишком хорошо знал цену собственной силе и понимал, когда даже самому могучему зверю следует хранить почтительное расстояние от чужих охотничьих угодий, дабы однажды самому не стать добычей.

Его дед, Равель, ныне правящий Шах, выслушал все доводы и вынес приговор, от которого не было отступления. Союзу быть. Империя щедро осыпала Жнецов золотом, однако истинной ценой сделки стала не казна, а кровь. Имперская принцесса, чьё имя уже давно превратилось в легенду - совершенная, недостижимая.

Самому Цине было глубоко безразлично. Он давно пресытился покорной красотой и явно не испытывал ни малейшей потребности в брачных узах. Брак для него был не более чем политической необходимостью - инструментом для укрепления власти над Долиной. Жена окажется ослепительно прекрасной и высокородной, а значит, достаточно ценной, чтобы носить его имя и потрудиться родить ему наследника.

Вот только кровь не хотела разбавляться, яростно кусаясь. И потому потомство жнецов неохотно шло в этот мир: обычно оно дохло вместе с той, что смогла понести. Случаи, когда иноземкам все же удавалось выносить это бремя до срока, можно было пересчитать по пальцам одной руки. А чтобы сосчитать младенцев, сумевших сделать хотя бы первый вдох, хватило бы и одного пальца. В Каменной долине, несомненно, были женщины их собственной, чистой крови. Но - к прискорбию, в ничтожно малом количестве. Ночь предпочитала даровать им мальчишек, скупо пренебрегая дочерьми. И даже если принцесса сотворит невозможное, она все равно неизбежно подохнет в скором времени. Даже помогать не придётся. Никто в этом мире не жил так долго, как жнецы.

Только бы ему самому кто-нибудь не помог подохнуть.

Три года изнурительной, кровавой войны вместо одной-единственной победоносной ночи - вот какой подарок преподнесла им Павира. Тысячи имперских воинов стали ценой этой горькой иллюзии. Безликие жнецы, чьё ремесло сводилось к быстрой и беспощадной резне, превосходили любых воинов, а тем более - закованных в золочёные доспехи имперских рыцарей. Их полное отсутствие ума и блестящие латы лишь облегчали задачу тем, кто умел наносить удары в щели. Однако даже жнецы, непревзойдённые мастера теней, были неприятно удивлены.

Неорганизованные дикари, которые прежде хаотично и глупо сражались в мелких стычках в Ямах, внезапно явили миру пугающую военную тактику. Слаженно, шаг за шагом, словно научившись терпению, они начали вытеснять чужаков с границ Павиры, а затем и вовсе погнали их по территории Вольных земель, словно волки потрерёпанное сдато овец, оставляя за собой лишь выжженные поля и тлеющие трупы, аккуратно сложенные в молчаливые пирамиды.

Худые, высокие бойцы в лёгких, развевающихся накидках поначалу казались безликим воинам неинтересной и лёгкой добычей - жалкой дичью, которую не стоило даже пачкать клинки. Но когда эти дикари схватились за копья да взяли в руки по два изогнутых клинка и с безумной, почти священной яростью закружились в смертоносном танце, исход всей кампании начал стремительно и необратимо меняться, словно сама земля решила напомнить завоевателям, что не всякая кровь проливается легко.

Павирцы двигались неумолимо и безостановочно, сплетая вокруг себя живой стальной щит, из которого невозможно было вырвать ни одного бойца. Никто не мог приблизиться на расстояние удара - их строй оставался целостным, словно состоял не из плоти, а из острых шипов. Их выносливость превосходила всякое разумение, и хотя Жнецы ещё могли бы справиться с этим упорством, скорость и реакция павирцев превратились в непреодолимую преграду для воинов. В ближнем бою Жнецов спасала лишь тёмная магия, которую они призывали с отчаянным хладнокровием. Имперцев же не спасало ничего. Их косили целыми отрядами, словно бесполезную траву, и золото их доспехов лишь ярче сверкало под потоками собственной крови.

У будущего Шаха упорно не сходилась картина этой войны. Дикари не могли так драться. Будто кто-то направлял их клинки, кто-то тенью стоял за их спинами, диктуя правила игры. Цина раздраженно сжал кулак, и на его покрытых рисунками пальцах тупо заныл старый шрам от укуса. Вдобавок ко всему, эта проклятая тварь, ухитрившаяся стащить его родовой перстень и оставить взамен кусок смердящей плоти, намертво засела в мыслях.

Наследник долины поминутно возвращался мыслями к каменистому обрыву, пытаясь разгадать эту аномалию. Тело морока, рассыпавшееся серым прахом, полное отсутствие искры души, не пойми куда пропавшая псина и этот въевшийся в ноздри, сводящий с ума запах...

Новости прилетели быстрее, чем наследник успел вернуться в родные земли. Воины Триты, словно сорвавшиеся с цепи псы, обрушились на приграничные провинции Империи с яростной, почти одержимой жестокостью. Вдохновившись подвигами Павиры, они выжигали сытые долины дотла, оставляя после себя лишь чёрные поля, усеянные обугленными трупами, и дымящиеся руины, над которыми ещё долго висел тяжёлый, сладковатый запах горелого мяса.

Обезумевшие от ярости и унижения имперцы не стали терпеть дальнейших потерь. Властитель ответил на это радикально и без промедления - он созвал Великий совет. Закон был непреклонен: при звуке этого зова все цари и подвластные им князья обязаны были немедленно сложить оружие и явиться в священный Храм Мира, дабы разрешить спор словом, а не сталью. Никто не имел права игнорировать призыв, не рискуя навлечь на себя гнев всех народов одновременно. Отказ от такого совета означал не просто вызов - это было равносильно объявлению войны всему живому.

Для Цины это означало лишь одно: война с Павирой временно затихает, и ему придётся сбросить пропитанные кровью доспехи, чтобы облачиться в тяжёлые парадные одеяния и сопровождать деда в этот фарс, именуемый миром. Будущий Шах раздражённо повёл плечом, и в полумраке покоев его глаза сузились в холодные, кроваво-красные щели. В Храме Мира соберутся все - имперские петухи в золоте, святая, мать их, сталь Триты, братья по оружию из Вархи, древние выродившиеся дома из Саривии, Владыка Павиры со своим отребъем...

Что-то в землях за пустошами начало меняться, и Цине это до бешенства не нравилось.

........

Три года. Ничтожный, мимолетный срок для живущих тысячелетиями созданий. Но для Асгетт эти года тянулись безумно, невыносимо долго.

Бессмысленное кровопролитие за границами пустошей она совершенно не понимала. Радовало лишь то, что воины Венца были неописуемо превосходны и слаженны в бою. Великая Цэсса с гербом огненного стихийного исполина, принадлежавшего её отцу - Царю Вхару - намертво укрепила рубежи Павиры, облачившись в их одеяния и взяв их стяги.

Пустынные воины по праву считались вторым из самых страшных и безжалостных орудий их земель. Бойцы раскаленных песков изо дня в день сражались с похождениями пустыни, что вылезали под покровом ночи. Бесстрашные, заколенные зноем несокрушимые воины были для Павиры главным щитом.

Первым же клинком Венца считался Катрат. Её глухие леса были окутаны удушливыми туманами, а топи делали их абсолютно непроходимыми. Эти земли взрастили существ, которые в своей свирепости были куда опаснее монстров из касаритовых рек. Ослепительные красавицы с пастью, полной острейших зубов, прямо во время боя легко меняли облик, превращая тонкие руки в длинные когтистые лапы. Они заживо могли рвать плоть врагов, насылая кошмарные, сводящие с ума видения на всякого несчастного, встретившегося им на пути и осмелившегося посмотреть в золотые глаза.

Женщина, что заменила ей мать, была родом именно оттуда. Древняя, как само мироздание, она растила Асгетт вместе с названной сестрой, Сабари.

Прекрасные творения Иблиса, с длинными, ослепительно белоснежными волосами, мать и дочь - как и всякая из Катрата - обладали тем совершенством, которое могло затмить любую чужеземную красавицу. А если не затмить, то попросту сожрать. В еде эти лесные создания привередливостью не отличались.

Дорогая матушка стала учить принцессу взывать к дару Великого Древа с того самого дня, как девочка уверенно встала на ноги. Дитя ещё не говорило, но уже училось охотиться и красться бесшумно, словно дикая кошка. Почти полное отсутствие брезгливости было закономерным итогом их совместной жизни.

.........

Во главе одного их легионов, преследовавших чужаков в Вольных землях, стоял Дарий. Княжеский сын, наследник плодородных равнин, где носились беспощадные ветра и вольные кони.

Первая сталь Просторов был красив. Он обладал той редкой, безупречной мужской красотой, которая внушала союзникам благоговение. Высокий, статный, с идеальной осанкой рожденного в седле всадника, он нес себя с врождённым достоинством.

Доспехи, сковывающие движения он не любил, предпочитая им свободные, глубокого черного цвета одежды из благородных тканей и тяжелый летящий плащ на одном плече, скрепленный круглой серебряной брошью. Его длинные, черные, ухоженные волосы шелковым полотном рассыпались по плечам, обрамляя точеное, словно высеченное искусным скульптором лицо. В глазах чистого зелёного цвета сквозило величие.

Но за этой обманчивой, изысканной утонченностью скрывался превосходный воин, получивший безупречное воспитание. Он сражался длинным, идеально сбалансированным копьем, лезвие которого пело в его руках, выкашивая ряды противников на дистанции, недосягаемой для их мечей. В его движениях не было хаоса или грязной ярости - каждый выпад, каждый разворот оружия казался выверенным, благородным, почти церемониальным жестом.

Его магия полностью подчинялась этой безупречной дисциплине: удушливый зеленый смог, который он призывал по щелчку пальцев, расстилался по земле идеальным, плотным ковром. Эта ядовитая дымка мгновенно заволакивала поля, забивая легкие всего живого, заживо выжигая изнутри. Но в этой войне воинами Венца подобная сила не требовалась, они и так сокрушали противников сталью.

Молодой наследник, всего-то четыреста лет от роду, был одним из самых близких наставников девочки. Именно от него, завороженно наблюдая за изящными тренировками, Асгетт впитала эту фанатичную любовь к длинным копьям. А теперь этот безупречный элитный всадник оказывал принцессе явные, вполне недвусмысленные знаки внимания. Асгетт при виде его благородных жестов лишь закатывала глаза, едва сдерживая ироничную улыбку.

Сидя в парадном зале дворца Ца'трии в тяжелом резном кресле, она лениво слушала доклады о грядущем Великом совете. Царица действительно как в воду глядела.

Слева от Асгетт восседал Дарий, как всегда безупречный, холодный и собранный в своих темных одеждах. А прямо по центру, вальяжно и тяжело откинувшись на спинку центрального трона, расположился её отец.

Вхар - царь Цэссы, дышал неподъемным, царственным зноем. В его облике не было ни капли утонченного аристократизма Дария - только давящая, сытая роскошь самого богатого южного дома. Одеяние царя, состоящее из свободных бежевых тканей, было распахнуто на груди, открывая мощный смуглый торс. Длинные каштановые волосы ложились на плечи тяжелыми волнами. Божественно красив. Не удивительно что её мать когда-то ослушалась бабку, и завладела этим демоном.

Вхар любил золото и носил его с вызывающим, варварским извращением: бесчисленные тонкие цепи путались у него на груди, запястья закрывали массивные резные наручи, а пальцы с чёрными, острыми когтями были сплошь усыпаны перстнями. Лениво смотрели глаза, залитые раскалённой медью. У них с Асгетт был одинаково хитрый разрез глаз, да и нрав во многом совпадал. Вот только характер у Владыки Цэссы был совершенно несносным.

- Где твоя бабка? - возмутился он, и его глубокий, вибрирующий голос эхом разнесся под высокими сводами залы.

- Не бабка, а Асеки Иблис бен Касарит, - не поворачивая головы, ровным тоном поправила Асгетт, лениво рассматривая свои ногти.

- Я так и сказал, - Царь раздраженно качнул головой, отчего золотые серьги в его ушах негромко звякнули.

На самом деле он уважал божественную суть царицы. Но у него был другой бог. Вхар буквально был его порождением, сыном чистого, первобытного огня - беспощадного, карающего пламени пустыни. И потому ему изначально было свойственно это пренебрежение к чужим авторитетам.

В этот момент тяжелые двери залы бесшумно разошлись, и в помещение плавно вплыла царица Висса в своем традиционном белоснежном платье и красном плаще. Подол её плаща, черный, как корни, мягко скользнул по мрамору.

- Хвала великому Иблису, явилась! - шумно выдохнул Вхар. - Я тут почти закончился, пока ждал тебя.

- Когда ж тот день придёт, когда ты закончишься, - холодно и иронично отозвалась царица, даже не замедляя своего шага. - Одно меня искренне радует в твоём здесь нахождении - это собрание закончится быстро. А не как обычно, на рассвете второго дня.

Висса остановилась у подножия тронов и окинула царя Вхара золотым взглядом:

- В одном помещении с тобой больше двух часов может провести только самый сильный духом. И это, заметь, если ты вообще рот открывать не станешь.

Вхар лишь оскалился в ответ, сверкнув идеальными длинными клыками, и подался вперед:

- Сильна ли ты духом, старуха?

- О, помилуй. Я и часа не выдержу. - парировала царица, и на её губах заиграла тонкая ухмылка. - Нервы с возрастом не к черту. Не мне тебе рассказывать.

- С вашими ебучими собраниями… Думал, приду позже, как раз закончите, а вы даже не начали.

Массивный, седовласый великан Ликой вошел в залу тяжелой, грохочущей по мрамору поступью, явно пребывая в скверном расположении духа. Его начищенные до блеска доспехи тускло поблескивали, а аккуратная серебряная борода сердито топорщилась. Следом за ним, бесшумно и грациозно скользя в тени отца, шла Митэя, двоюродная кузина Асгетт. Единственная дочь Князя Илеи, одетая в струящееся, легкое серое платье. Глаза княжны были пронзительного, кристально-голубого цвета с золотой обводкой, а локоны были заплетены точно золотая корона. Серебряный медальон на тонкой шее мерцал в такт ее дыханию, выдавая скрытую внутри магическую искру, способную превратить любого в вечный лёд.

Ликой окинул взглядом присутствующих, остановил взор на наставнике Асгетт и осклабился.

- Дарий, дорогой! Как хорош, а, Владыка? - громогласно обратился названый дядя к её отцу.

- Хорош, - лениво подтвердил Вхар, перебирая кольца на смуглых пальцах

- Да-а-арий… Ух, красавец, - протянул Ликой, вальяжно подходя ближе. - Так ты мне уже нравишься, ни дать ни взять. Сколько душ забрал у горного хребта?

- Я не считал, Князь, - ровным, бархатным голосом отозвался Дарий, даже не шелохнувшись под этим давящим авторитетом. Его зеленые глаза оставались совершенно спокойными.

- Привратница! - рявкнул Ликой, оборачиваясь к затененному углу залы.

Из тени бесшумно выступила Служительница Иблиса. Окутанная в ритуальные золотые одежды, она сверкнула скрытым взором и безэмоционально, холодно отчеканила:

- Восемьсот двадцать три. Но должен был забрать больше.

- Ну ты посмотри на него. Жеребец! - Князь Илеи восхищенно хлопнул себя ладонями по окованным сталью бедрам. - Ещё и скромный! Не хотел на фоне других бахвалиться. Ты ж мой сладенький.

Дарий приглушенно, устало вздохнул, слегка качнув головой, отчего длинные шелковистые пряди его темных волос скользнули по плечам.

- Князь, я начинаю тебя бояться, - невозмутимо заметил он, хотя в его тоне прорезалась тонкая ирония. - Мне уже в моменты уединения твой оскал из кустов мерещится.

Ликой громогласно рассмеялся, и этот треск ломающихся костей в его голосе заставил задрожать золотые подвески в ушах Царя Цэссы.

- Кстати говоря, этот племенной красавец отказался от… от скольких девиц он отказался?

- От семидесяти шети, - бесстрастно отозвался ровный голос Привратницы из-под капюшона.

- От семидесяти шести! - взревел Ликой. - Там такие кобылы породистые были, что только поводья держи да ноги свесь, сами куда нужно поскачут. А этот всё на дикую и необъезженную смотрит, вместо того чтобы ей в рот… удила вставить. Семьдесят шесть!

Асгетт, сидевшая в своем кресле, медленно прикусила изнутри губу, пряча ядовитую ухмылку. Она прекрасно понимала, в чей огород сейчас был брошен этот камень. Митэя, стоявшая чуть поодаль, лишь едва заметно хмыкнула, скрестив руки на груди и наблюдая за отцовским спектаклем.

- О, прошу, не обращайте на меня внимания, - Дарий тихо и обреченно прикрыл ладонью глаза, понимая, что Князя уже не остановить.

- Умён, высок, красив. Воспитан! Слышали такое слово? - Ликой зашагал по залу, активно жестикулируя тяжелыми руками. - Чистейшая, кипящая древняя кровь, но при этом спокоен, умеет укрощать свой нрав. И горяч, если нужно укротить чужой! Один из лучших воинов, что наравне сражался с лучшими и учился у лучших. Хоть и силён как тот... этот самый, при этом не-е-жен. Или что там вам, девкам, ещё нужно? Да будь я девицей, я бы прям тут ему отдался, такой он уже хорошенький!

- А как же любо-о-овь? - со смешком протянула Митэя, вальяжно оттолкнувшись от колонны. Она прекрасно знала о холодном равнодушии своей младшей кузины ко всем этим ухаживаниям и намеренно пыталась увести опасный разговор в другое, шутливое русло.

- Любовь? - Ликой резко остановился, и его седая борода воинственно дернулась. - Что от твоей любви останется, когда ты будешь детей рожать своему ободранцу, или кого ты там мне присунешь? Наследников, что на него как отражение водной глади похожи будут. Ждать будешь его в постели, пока он под звёздным небом других трахает и сказки им о любви рассказывает. Те сказки, что он до этого рассказывал тебе. Тут сказочников по молодости - воз и телега, и нихрена не маленькая. Один лучше другого, хоть басни пиши. На ходу выдумывали, да так складно, что сами Боги верили.

Князь весомо припечатал ладонью по рукояти своего оружия:

- Клятва! Вот это уже совсем другой разговор. А похоть сказочника, что так любит дарить мимолётное в обёртке любви, покинет его уже к утру. Так что же у тебя останется в итоге? Пыль.

- А если у него член не такой? - задорно поинтересовала Асгетт, издевательски вскинув бровь и косясь на стремительно бледнеющего от безупречного воспитания Дария.

- Какой не такой? - искренне возмутился Ликой, округлив свои глаза. - Великая мать, да он у всех одинаковый! Или думаешь, где-то есть волшебный?

Вхар на своем троне не выдержал и громогласно, раскатисто расхохотался, отчего тяжелые золотые цепи на его смуглой груди заходили ходуном. Асгетт же стиснула зубы, изо всех сил стараясь сохранить царственное выражение лица, хотя внутри неё так же клокотал дикий смех:

- Ну, может, там не дуб вековой, а прутик ивы? - не унималась она. - Как же таким наследников делать, коль так?

- Вы ведь все так скачете этих наследников делать, что аж волосы назад! - громыхнул Ликой, всплеснув руками. - Хрен догонишь, хрен найдёшь. Сук примотает. А если уж КТО-ТО снизойдёт до продолжения рода… ну-у-у… как-то намолим мы уже тех наследников. Вот все соберёмся и намолим!

Князь сделал весомую паузу, картинно оглядев притихшую залу:

- Если бы я сейчас говорил как отец сына, соверши мой отрок подобные деяния, я бы сказал, что он... ИДИОТ! Но как отец дочери, я говорю, что надо брать! Потому что ТАКОГО идиота мы больше нигде не найдём.