Венец из Пяти Ветвей

– Не полезут ли они следом за Империей? – задумчиво протянула Асгетт, пытаясь предугадать дальнейшие ходы жнецов и оценить, насколько высока угроза для Павиры.

Страха перед безликими воинами Висса не испытывала, отнюдь. Но одна мысль о чёрных, удушливых тенях, копошащихся под их доспехами, заставляла её морщиться от отвращения. Царица категорически не признавала саму природу их хладной, лишённой капли тепла крови. Для неё порождения Долины казались уродливым искажением мироздания, досадной ошибкой, которой не должно быть места под солнцем. Ведь эти существа были сотканы из вязкой, первозданной ночи, что безраздельно правила в их проклятых владениях.

– Пусть залезут обратно во тьму, откуда когда–то выползли, – отрезала Висса. Но тут же неуловимо смягчилась, тепло улыбнувшись. – Отдыхай, милая.

Оставив на лбу внучки нежный поцелуй, она плавно развернулась и направилась к выходу. Подол её плаща бесшумно скользнул за порог, и дверь спальни закрылась.

Как только створки дверей сомкнулись, Асгетт сбросила маску покорности. Точно борясь с невидимой тяжестью, она поднялась с ложа, сминая струящийся шёлк, и заставила себя подойти к холодной зеркальной глади.

Оттуда на неё смотрело лицо, которое она давно перестала считать своим, воспринимая скорее как удачный, но слегка раздражающий камуфляж.

Гармоничный облик буквально вопил о благородстве крови: чёткий овал лица с россыпью золотистых веснушек, точёный, горделиво заострённый подбородок, высокие скулы и чувственный изгиб губ. Пепельные волосы завершали этот образ возмутительного благолепия, создавая иллюзию, будто перед миром предстала сущая милочка.

Позади себя, в призрачной глубине зеркального полотна, она вдруг узрела чужое присутствие. Бог Касарит и, по совместительству, та самая облезлая псина, теперь вальяжно раскинулся на её кровати. Он уже успел сменить блохастую ипостась на облик обнажённого юнца, всем своим видом демонстрируя возмутительное чувство комфорта на чужих шелках.

Разумеется, это была лишь удобная ширма. Настоящую форму древнего божества не вместили бы перекрытия этих покоев, а его подлинное величие заставило бы рухнуть на колени даже её - хотя Асгетт предпочла бы откусить себе язык, чем в этом признаться.

Стыда наготы древнее божество не ведало в принципе. Вся эта стеснительность казалась откровенной нелепицей для того, чьи незримые корни веками покоились в загробных водах. Касарит привык ласкать остывшие души на самом дне великой реки, а когда твоя основная компания состоит из мертвецов, переживать об отсутствии штанов как-то не с руки – им давно плевать на приличия.

В этом обличье он казался похожим на Асгетт. Они смотрелись в янтарных покоях дворца Ца'трии как родные брат и сестра, рождённые одной великой силой Древа Иблиса. Только вот его гипнотические глаза до краёв были залиты чёрным ядом. Он нёс в себе потустороннюю суть вод: кожа его отливала мёртвенной лунной бледностью, тонкие уши заострялись кверху, а голову венчали тяжёлые витые рога. По лицу струились сияющие золотые линии, похожие на трещины в обсидиане.

Два совершенных чудовища замерли друг напротив друга.

– Не расстраивайся, Геда, – голос бога звучал шипяще и глубоко. – Я принёс тебе подарок.

Он плавно, бесшумно поднялся с постели и, словно плывя по полу, приблизился к Асгетт вплотную. От его тела веяло могильным холодом подземных вод и приятным ароматом ядовитой ягоды, что росла в его землях.

Божество нежно обхватило ладонь принцессы своими когтистыми пальцами, подняло её руку чуть выше и скользящим движением надело на тонкий девичий палец массивный перстень.

– Нравится? – Его губы растянулись в лукавой, змеиной улыбке, а в глубине залитых тьмой глаз проглянул искренний, почти детский восторг от собственной проказы.

Асгетт опустила взгляд и обомлела. Тяжёлым чужеродным грузом на её пальце покоился массивный чёрный перстень, который эта божественная сущность давеча отгрызла у жнеца вместе с куском перчатки. Чёрный металл всё ещё хранил прохладу магии теней и зловеще поблёскивал в тёплом свете спальни.

– Удивил так удивил... Это как ты так исхитрился? – ошарашенно выдохнула Асгетт. Она заворожённо разглядывала трофей, судорожно пытаясь осознать случившееся. – Великий древний бог стал подрабатывать карманником в грязных переулках?

Касарит мягко улыбнулся.

– Настоящий артефакт этого щенка я сожрал, – он с тихим звоном стукнул острым, тёмным когтем по перстню на её руке, а затем приглушённо добавил: – К слову, палец, который я попутно пытался ему отгрызть, оказался на редкость невкусным.

Нахмурившись, Асгетт тщетно пыталась связать обрывки воспоминаний в единую картину, задаваясь вполне логичным вопросом: «Что же тогда, бездна его подери, забрал жнец?»

– Некоторые вещи лучше не знать, – словно прочитав её мысли, Касарит глухо, утробно рассмеялся, обнажив два ряда бритвенно-острых резцов, не оставляющих сомнений в его хищной природе. – Но я уверен, что мальчишка остался в полнейшем восторге от моего скромного сувенира.

В конце концов, жнецы сами были виноваты – не стоило оставлять на мостовых Ям столько мертвецов, провоцируя бога на творчество. Вместо вожделенного артефакта командир бережно унёс с собой кусок чужой плоти, до краев пропитанный ядом рек – секундная ловкость лап и масса незабываемых, хоть и очень коротких, эмоций для безликого воина.

– Подобную роскошь способна купить лишь казна древних родов, – божество сделало шаг назад, плавно отдаляясь от неё. – С такой реликвией воин навеки забудет страх перед смертным часом. Оберег сам станет его щитом – он учует направленное острие, отведет чужую сталь и закроет своего хозяина там, где реакция бессильна.

Замерев на мгновение, Асгетт разразилась заливистым, оглушительным смехом, заполнившим всю опочивальню. В воздухе звенел чистый, безумный восторг. Хорошая получилась партия. Отсмеявшись, она сорвала с пальца тяжёлый перстень и опустила на комод. Артефакт словно кусался, упрямо храня верность лишь прежнему властителю.

В ту же секунду интерес к выходцам из Долины окончательно угас. Даже на расстоянии треклятый жнец умудрился подгадить. Оставалось лишь тешить себя мыслью, что носить вещь, которая сидела неловко и была безнадёжно велика, самой не хотелось.

Такое гадство даже в голодные времена не удастся продать, прижми нужда. Кому нужен артефакт, который норовит переломать пальцы любому покупателю?

Но Асгетт грела мысль, что хозяин перстня в итоге остался без защиты, обнажённый перед любой опасностью. Пусть эта проказа выйдет ему боком при первой же встрече с клинком.

– Хороший подарок, – Асгетт завалилась обратно в постель, забираясь под бок к божеству, которое уже устроилось там. – Спасибо.

Касарит лишь улыбнулся, глядя на неё чёрными бездонными глазами. Когтистая ладонь бережно скользнула по волосам, перебирая пряди. Он просто хотел её порадовать.

Древнее божество не знало привычных чувств, но за годы привязанности уяснило одну истину: когда эта маленькая принцесса грустила, его собственное нутро выворачивало словно от невыносимой, удушающей хвори.

И сейчас, глядя на это счастливое, улыбающееся лицо, хранитель рек жаждал лишь одного – найти того безликого жнеца и заживо сожрать. Медленно. С костями и доспехами.

Даже если придётся долго и мучительно давиться.

Глава 3

Великая Империя, ведомая слепой гордыней и верой в то, что весь континент обязан склониться перед её знамёнами, объявила войну Павире. Высокомерный государь рассчитывал в союзе со жнецами растоптать этот непокорный клочок земли вместе с Вольными землями всего за шесть месяцев.

Равель, ныне правящий Шах Каменной Долины, объединение с имперцами считал мудрым и дальновидным шагом. Цина же видел в этом очередную глупость – сделку, рождённую не прагматичным расчётом, а наступающим старческим упадком. Долина и без чужой помощи могла бы поглотить Павиру за одну-единственную ночь.

Безродные дикари никогда не представляли для жнецов угрозы – они казались слишком ничтожными даже для презрения. Но Цина занимало вовсе не это. Вопрос выгоды оставался открытым.

К чему им вообще сдались эти земли?

Их народ совершенно не интересовали скудные ресурсы окраин, лежащих далеко от родных границ. Беспородные женщины, с отчаянным безумием перерезавшие глотки себе и своим визжащим выводкам ради спасения от неизбежного надругательства, не вызывали у воинов даже мимолётного вожделения. А мужчин и юношей в рабство они не брали – слишком слабы и бесполезны.

Но гораздо тревожнее было иное. За узкими пределами этого мелкого, упрямого государства простирались мёртвые земли, о которых даже древние карты предпочитали умалчивать. Безмолвные края, окутанные удушливым маревом, где сам воздух был чистой отравой, а горизонт терялся в серой, безжизненной дымке.

Венец. Якобы так некогда именовались эти опасные земли, чьё имя теперь хранят лишь пожелтевшие свитки храма Мира. Согласно легендам, которыми матери любят пугать непослушных отпрысков перед сном, эти просторы когда-то цвели и вызывали всеобщую зависть. Ни одна война не могла сокрушить оплот из пяти правящих династий, а населявшая их раса – жившая, подобно жнецам, тысячелетиями – хранила свою кровь в строгой чистоте, отвергая союзы с иноземцами.

Но затем пришла великая Кара Бездны.

Она пронеслась по всем землям и, подобно неумолимому тарану, ударила в Венец. По воле Бога Касарита царство было стёрто с лица мира и погружено в ядовитые реки. Чтобы не отдать души своего народа Бездне, божество пожрало всё живое, что обитало в тех краях.

С тех пор чёрные воды кишат телами, превратившимися в проклятых чудовищ – искажённых, терзаемых вечным, неутолимым голодом. Конечно, никто никогда не видел этих созданий воочию. Всякий, кто осмеливался приблизиться к берегам, назад уже не возвращался.

Цина сомневался в правдивости древних свитков. За пятьдесят тысяч лет, прошедших с момента последнего визита Бездны, можно и не такие сказки придумать. Свидетелей–то не осталось.

И уж точно он не верил ни в какое божество, скрывающееся в ядовитом болоте. Но был вполне уверен в том, что не испытывает ни малейшего желания проверять, какие именно твари могут выползти из этих вод на свет, если их потревожить.

Хищник слишком хорошо знал цену собственной силе и понимал, когда даже самому могучему зверю следует держаться на почтительном расстоянии от чужих охотничьих угодий, дабы однажды самому не стать добычей.

Дед Равель выслушал доводы всех сторон и вынес приговор, от которого не было отступления. Союзу быть. Империя обещала щедро осыпать жнецов за помощь золотом, однако истинной ценой сделки стала не казна, а кровь. Имперская принцесса, чьё имя уже давно превратилось в легенду – совершенная, недостижимая.

Самому Цине было глубоко безразлично. Он давно пресытился покорной красотой и явно не испытывал ни малейшей потребности в брачных узах. Брак для него оставался не более чем политической необходимостью – инструментом для укрепления власти над Долиной и железным союзом с голодной до чужих земель Империей.

Жена окажется величественной и высокородной, а значит, достаточно ценной, чтобы носить его имя и потрудиться родить наследника.

Вот только кровь не хотела разбавляться, яростно кусаясь. И потому потомство жнецов неохотно шло в этот мир: обычно оно дохло вместе с той, что смогла понести. Случаи, когда иноземкам все же удавалось выносить это бремя до срока, можно было пересчитать по пальцам одной руки. А чтобы сосчитать младенцев, сумевших сделать хотя бы первый вдох, хватило бы и одного пальца.

В Каменной Долине, несомненно, были женщины их собственной, чистой крови. Однако в ничтожно малом количестве: Ночь предпочитала даровать им мальчишек, скупо пренебрегая дочерьми.

И даже если принцесса сотворит невозможное, она все равно неизбежно подохнет в скором времени. Даже помогать не придётся – никто в этом мире не жил так долго, как жнецы.

Только бы ему самому кто–нибудь не помог подохнуть.

Вместо одной-единственной победоносной ночи или шести месяцев, как планировала Империя, Павира преподнесла им совсем другой подарок – три года изнурительной, кровавой войны.

Тысячи имперских жизней стали ценой этой горькой иллюзии. Безликие жнецы, чьё ремесло сводилось к быстрой и беспощадной резне, превосходили любых воинов на континенте, а тем более союзников – закованных в золочёные доспехи имперских рыцарей. Их полное отсутствие ума и блестящие латы лишь облегчали задачу тем, кто умел наносить удары в щели.

Однако даже они, непревзойдённые мастера теней, были неприятно удивлены, когда забирали тела павших братьев с поля боя.

Неорганизованные дикари, которые прежде хаотично и глупо сражались в мелких стычках в Ямах, внезапно явили миру пугающую военную тактику. Слаженно, шаг за шагом, словно научившись терпению, они начали вытеснять чужаков с границ Павиры. А затем и вовсе погнали их по территории Вольных земель, словно волки потрёпанное стадо овец, оставляя за собой лишь выжженные поля и тлеющие трупы, аккуратно сложенные в молчаливые пирамиды.

Худые, высокие бойцы в лёгких, развевающихся накидках поначалу казались воинам Долины неинтересной и лёгкой добычей – жалкой дичью, о которую не стоило даже пачкать клинки.

Но когда эти дикари схватились за копья да взяли в руки по два изогнутых клинка и с безумной, почти священной яростью закружились в смертоносном танце, исход всей кампании начал стремительно и необратимо меняться. Словно сама земля решила напомнить завоевателям, что не всякая кровь проливается легко.

Павирцы двигались неумолимо и безостановочно, сплетая вокруг себя живой стальной щит, из которого невозможно было вырвать ни одного бойца. Никто не мог приблизиться на расстояние удара – их строй оставался целостным, словно состоял не из плоти, а из острых шипов. Их выносливость превосходила всякое разумение, и хотя жнецы ещё могли бы справиться с этим упорством, скорость и реакция павирцев превратились в непреодолимую преграду для захватчиков.

В ближнем бою жнецов спасала лишь тёмная магия теней, которую они призывали с отчаянным хладнокровием. Имперцев же не спасало ничего. Их косили целыми шеренгами, словно бесполезную траву, и золото их доспехов лишь ярче сверкало под потоками собственной крови.

У Цины упорно не сходилась картина этой войны. Дикари не могли научиться так драться за столь короткий промежуток времени. Будто кто-то направлял их клинки, кто-то тенью стоял за спинами, диктуя правила игры.

Он раздражённо сжал кулак, и на покрытых рисунками пальцах тупо заныл старый след от укуса. Вдобавок ко всему, эта проклятая тварь, что ухитрилась стащить родовой перстень, оставив взамен кусок смердящей плоти. Без оберега приходилось тяжело, и на теле, что давно отвыкло от увечий, проступали новые шрамы.

Наследник Долины иногда возвращался к тому каменистому обрыву, пытаясь разгадать эту аномалию. Тело морока, рассыпавшееся серым прахом, полное отсутствие искры души, бесследно исчезнувшая псина и этот въевшийся в ноздри запах...

Однако призрачный аромат в его мыслях быстро сменился вполне реальной гарью – плохие вести догнали наследника на полпути к родным землям.

Воины Триты, словно сорвавшиеся с цепи псы, обрушились на приграничные провинции Империи с яростной, почти одержимой жестокостью. Вдохновившись подвигами Павиры, они выжигали сытые, цветущие княжества дотла, оставляя после себя лишь чёрные поля, усеянные обугленными трупами, и дымящиеся руины, над которыми ещё долго висел тяжёлый, сладковатый запах горелого мяса.

Трита, долго терпевшая имперскую возню у своих границ, объявила войну. Обезумевшие от ярости и унижения имперцы не желали сносить новые удары. Властитель ответил на это радикально и без промедления – он созвал Великий Совет.

Закон был непреклонен: при звуке этого зова все цари и подвластные им князья обязаны были немедленно сложить оружие и явиться в священный храм Мира, дабы разрешить спор словом, а не сталью. Никто не имел права игнорировать призыв, не рискуя навлечь на себя гнев всех народов одновременно. Отказ от участия в нем означал не просто вызов – это было равносильно объявлению войны всему живому.

Для Цины это означало лишь одно: война с Павирой временно затихает. Ему придётся сбросить пропитанные кровью доспехи, чтобы, облачившись в тяжёлые парадные одеяния, сопровождать деда на этот фарс, именуемый миром.

Наследник Долины раздражённо повёл плечом, и в полумраке покоев его глаза сузились в холодные, кроваво-красные щели.

В храме Мира соберутся все: имперские павлины в золоте, которым придётся выказывать почтение; братья по оружию из Вархи; древние, выродившиеся дома Саривии и владыка Павиры со своим отребьем...

Что-то в землях за пустошами начало меняться, и Цине это до бешенства не нравилось.

А ведь именно там, за ядовитой дымкой мёртвых земель, скрывалось от всего мира древнее и благоденствующее государство.

Три года. Ничтожный, мимолётный срок для живущих тысячелетиями созданий. Но для Асгетт, запертой в безмолвии здешних земель, эти годы тянулись безумно, невыносимо долго.

Бессмысленное кровопролитие за границами пустошей она совершенно не понимала. Наполняло гордостью лишь то, что воины Венца были неописуемо слаженны и превосходны в бою.

Великая Цэсса с гербом огненного стихийного исполина, принадлежавшего её отцу, царю Вхару, намертво укрепила рубежи Павиры, облачившись в одеяния союзников и взяв чужие стяги.

Пустынные воины по праву считались вторым из самых страшных и безжалостных клинков. В раскалённых землях они изо дня в день сражались с порождениями песков, выползавшими под покровом ночи. Бесстрашные, закалённые зноем, эти несокрушимые бойцы стали для Павиры главным щитом.

Первым же разящим клинком Венца считался Катрат. Его глухие леса были окутаны удушливыми туманами, а топи делали эти края абсолютно непроходимыми. Здешние дебри взрастили существ, которые в своей свирепости были куда опаснее малахоров из касаритовых рек.

Девы с пастью, полной острейших зубов, прямо во время боя легко меняли облик, превращая тонкие руки в длинные когтистые лапы. Они заживо рвали плоть врагов, насылая кошмарные, сводящие с ума видения на каждого, кто осмеливался взглянуть в их золотые глаза.

Женщина, заменившая ей мать, была родом именно оттуда. Древняя, словно само мироздание, она растила Асгетт вместе с её названной сестрой, Сабари.

Творения Иблиса с длинными, ослепительно белоснежными волосами, мать и дочь – как и всякая женщина из Катрата, – обладали тем качеством, которое могло затмить любую чужеземку. Они были способны попросту сожрать конкурентку. В еде эти лесные создания привередливостью не отличались.

Дорогая матушка стала учить Асгетт взывать к дару Великого Древа с того самого дня, как та уверенно встала на ноги. Дитя ещё не говорило, но уже училось охотиться и красться бесшумно, словно дикая кошка. Абсолютная небрезгливость к плоти и крови стала закономерным итогом их совместной жизни.

Не меньше повлиял на её жизнь и Дарий – наследник плодородных равнин, где носились беспощадные ветры и вольные кони.

Княжеский сын, совсем молодой, всего–то четыреста лет от роду, был одним из самых близких наставников девочки. Именно у него Асгетт, заворожённо наблюдавшая за тренировками, переняла эту фанатичную любовь к копьям.

Теперь же во главе одного из легионов, преследовавших чужаков в Вольных землях, стоял именно он.

Первая сталь Просторов обладал качеством, внушающим союзникам благоговение. Высокий, статный, с идеальной осанкой рождённого в седле всадника, он нёс себя с истинным достоинством.

Дарий всегда предпочитал свободные одежды, даже в бою – наряды глубокого чёрного цвета из благородных тканей и тяжёлый летящий плащ, скреплённый на одном плече круглой серебряной брошью. Его длинные чёрные волосы шёлковым полотном рассыпались по спине, обрамляя точёное, словно высеченное искусным скульптором лицо. В глазах чистого зелёного цвета сквозило величие.

Но за этой обманчивой утончённостью скрывался превосходный воин, получивший образцовое воспитание.

Он сражался длинным, идеально сбалансированным копьём, лезвие которого пело в его руках, выкашивая ряды противников на дистанции, недосягаемой для их мечей. В его движениях не было хаоса или грязной ярости – каждый выпад, каждый разворот оружия казался выверенным, благородным, почти церемониальным жестом.

Его магия полностью подчинялась этой безупречной дисциплине: удушливый зелёный смог, который он призывал по одному щелчку пальцев, расстилался по земле идеальным, плотным ковром. Ядовитая дымка была способна мгновенно заволакивать поля, забивая лёгкие всего живого и выжигая врагов изнутри.

Но в нынешней войне воинам Венца подобная сила не требовалась – они оберегали тайну своего существования и сокрушали противников исключительно сталью.

А теперь, сидя в парадном зале дворца Ца'трии в тяжёлом резном кресле и лениво слушая доклады, Асгетт ловила на себе явные, недвусмысленные знаки внимания от этого всадника. При виде его благородных жестов она лишь незаметно закатывала глаза, едва сдерживая ироничную улыбку.

Царица действительно как в воду глядела – Великий Совет был созван.

Дарий, как и всегда, холодный и собранный в своих тёмных одеждах, восседал от Асгетт по левую сторону.

А прямо по центру, вальяжно и тяжело откинувшись на спинку, расположился её отец.

Вхар, царь Цэссы, дышал неподъёмным, царственным зноем. В его облике не было ни капли утончённого аристократизма Дария – только давящая, сытая роскошь самого богатого южного дома.

Одеяние царя, состоящее из свободных бежевых тканей, было распахнуто на груди, открывая мощный смуглый торс. Длинные каштановые волосы ложились на плечи тяжёлыми волнами.

Неудивительно, что её мать когда–то ослушалась бабку и завладела этим демоном.

Отец любил золото и носил его с вызывающим, варварским извращением: бесчисленные тонкие цепи путались у него на груди, запястья закрывали массивные резные наручи, а пальцы с чёрными, острыми когтями были сплошь усыпаны перстнями.

Взгляд его глаз, залитых раскалённой медью, был отягощён кошачьей полудремой. У них с Асгетт был одинаково хитрый разрез век, да и нрав во многом совпадал.

Вот только характер у владыки был абсолютно несносным.

– Где твоя бабка? – возмутился он, и его глубокий, вибрирующий голос эхом разнесся под высокими сводами залы.

– Не бабка, а Асеки Иблис бен Касарит, – не поворачивая головы, ровным тоном поправила Асгетт, рассматривая свои ногти.

– Я так и сказал, – отец раздраженно качнул головой, отчего золотые серьги в его ушах негромко звякнули.

На самом деле он уважал божественную суть царицы. Но в песках правил иной бог. Вхар буквально являлся порождением этой силы, созданным из чистого, первобытного огня — сыном беспощадного, карающего пламени пустыни.

И потому ему изначально было свойственно пренебрежение к чужим авторитетам.

В этот момент тяжелые двери залы бесшумно разошлись, и в помещение плавно вплыла Висса в своем традиционном белоснежном платье и красном плаще.

Подол её плаща, черный, как корни, мягко скользнул по мрамору.

– Хвала великому Иблису, явилась! – шумно выдохнул Вхар. – Я тут почти закончился, пока ждал тебя.

– Когда ж тот день придёт, когда ты закончишься, – холодно и иронично отозвалась царица, даже не замедляя своего шага. – Одно меня искренне радует в твоём здесь нахождении – это собрание закончится быстро. А не как обычно, на рассвете второго дня.

Висса остановилась у подножия тронов и окинула царя Вхара золотым взглядом:

– В одном помещении с тобой больше двух часов может провести только самый сильный духом. И это, заметь, если ты вообще рот открывать не станешь.

Вхар лишь оскалился в ответ, сверкнув идеальными длинными клыками, и подался вперед:

– Сильна ли ты духом, старуха?

– О, помилуй. Я и часа не выдержу. – парировала царица, и на её губах заиграла тонкая ухмылка. – Нервы с возрастом не к черту. Не мне тебе рассказывать.