Венец из Пяти Ветвей

Опустошенная оболочка окончательно обмякла. Массивное тело с глухим стуком рухнуло на пол, а остекленевший взор уставился в потолок.

В этот же миг по залу прокатилась волна судорог. Порочная знать разом задергалась, хрипя и отчаянно пытаясь вернуть контроль над собой. Каково это – чувствовать, как внутри черепной коробки закипает и плавится собственный мозг, превращая связные мысли, гордыню и воспоминания в серую кашу?

Цина резко мотнул головой. Сука не просто вышвырнула его из тела марионетки, а нагло забила острые раскалённые иглы прямо в его разум. Прошедшая минута казалась целой вечностью, а каждое мгновение отзывалось в висках тяжелым пульсирующим молотом.

Помутневшим взором он прошелся по залу. Имперская свита и привезенные ими куртизанки, словно разом прибитые обухом по голове, повалились на пол – с диванов, столов и с постов у дверей. Все до единого. По всей видимости, подниматься сегодня они больше не планировали.

Грубым движением Цина оттолкнул обмякшую между его ног шлюху, так и не принесшую никакой пользы. Не спеша запахнув полы одеяния и скрыв обнаженную плоть, он начал подниматься. Расправились широкие плечи, и могучая фигура, окутанная осязаемыми тёмными волнами поднимающегося гнева, начала стремительно заполнять собой всё пространство.

Но в глазах всё по-прежнему плыло.

«Неплохо сходил в гости к имперцам скуку развеять, – мрачно подумал он. – Тебя разнесли на твоей же территории. Прими поражение».

Только в последнее время его слишком часто щёлкали по носу в его же играх. Терпение, копившееся веками, окончательно иссякло. Плевать на правила. Эту дерзкую служанку он собирался разорвать на куски.

– А ну-ка иди сюда, – угрожающе прорычал Цина.

Асгетт нарочито медленно повернулась к жнецу, попутно скользя взглядом по помещению: сборище бесстыдно раскидалось по полу в самых нелепых позах.

«Пить меньше нужно. Словно неразумные дети, ей-богу»

Её глаза запылали, а на губах блуждала одержимая улыбка. Молниеносным движением она выхватила стилет из ножен лежащего на полу воина, легко вскочила на стол и пошла по каменной столешнице навстречу жнецу, размеренно сокращая дистанцию под его почти слепым ликом. Она ещё не закончила песню:

Он всё борется, но тонет в ней...

Она ступала вперёд, глядя сквозь влажные пряди волос. Её взгляд был прикован к его высокой фигуре. Тонкие пальцы медленно, ласково поглаживали шероховатую рукоять оружия.

Переступив через тело голой женщины, бесчувственно растянувшейся на столе, Асгетт раздражённо подумала: «Ну ты посмотри на него... Стоит как каменный, хоть бы пошатнулся!»

Внутренние резервы, увы, были не бесконечны. Нужно было подойти ближе. Ещё ближе. Прикоснуться к нему.

Голос разума кричитДавай убей...

Плавно, словно змейка, соскользнув со стола, она приблизилась к одурманенному противнику. Упёрлась ладонью в его широкую грудь и со сконцентрированной силой толкнула назад, заставляя опуститься на мягкий диван. Он тяжело дышал, до скрежета сжимая челюсти под маской и отчаянно борясь с волнами наваждения, которое Асгетт непрерывно посылала в его сознание.

Силён, выродок. Внутренне ругая себя за то, что так плохо постигала дар Древа, она понимала: подчинить его не удастся. В этой закалённой боями голове порядок не навести – её явно слишком усердно и долго крушили ещё до её появления на свет.

«Ну ничего, и пустая голова может болеть», – эта мысль заставила ухмыльнуться.

Оседлав жнеца, Асгетт грациозно опустилась и крепко сжала его колени. Нарочито медленно, дразняще, она запустила ладонь под ткань: тонкие пальцы скользнули по шее, огладили тугие канаты вен и оттянули ворот тёмного одеяния, чтобы оголить кожу.

Цина, уже почти покорившийся непреодолимому велению её колдовство, что сквозь саму кожу овладевало его волей, взвился. В нём боролись ярость и вынужденное наслаждение. Его вело, словно под узду. Пальцы стальной хваткой впились в девичьи бёдра. Он грубо притянул её к себе, лишая малейшей возможности отстраниться. Швы жёстких перчаток безжалостно врезались в её нежную плоть, оставляя горящие красные борозды.

Асгетт лишь скривила губы, чувствуя, как поводок слабеет. Погрузив весь зал в ночной сон, она не могла справиться всего с одним наглецом. Приходилось греть себя мыслью, что жнец делал именно то, что она милостиво ему позволяла. От досады тем временем захотелось вцепиться в его глотку.

А кто, собственно, запрещает?

Песня продолжилась:

Клыки блеснулиИ вонзились с болью...

В один миг Асгетт отпустила его волю, и со всей яростью, по-звериному, вгрызлась в шею. Цина утробно зарычал от неожиданной вспышки боли. Схватив эту дикарку за длинные волосы, он рванул их назад, пытаясь оторвать её от себя, но та присосалась намертво. Казалось, эта безумная планировала сожрать его заживо, упиваясь вкусом крови.

Утолив эту мимолётную жестокость, Асгетт наконец перестала терзать израненную плоть и приставила к горлу жнеца стилет. На её губах остался металлический привкус, а по татуированной шее прижатого к дивану мужчины медленно потекла багровая струйка, исчезая под воротом одеяния. Сталь холодила кожу у самого кадыка, заставляя его замереть и ловить каждое её движение.

Прильнув к уху жнеца, едва касаясь устами мочки, она тихо, ласково и пугающе интимно прошептала последние строки:

Смешался вкусСтрасти с нежной больюВ глухой реке чужих не примет дноОн станет прахом под зловещей властьюОставив кости там, где так темно...

Таковы были правила. Песню всегда нужно доводить до конца.

В огромном помещении, где недавно гремел пьяный хохот, висела оглушительная тишина. Они остались вдвоём. Ну и эти – там, на полу.

Асгетт больше не пыталась призывать свою магию – притомилась. Но жнецу об этом знать вовсе не обязательно. С него на сегодня хватит, а то ещё чего доброго войдёт во вкус.

Тело под ней содрогнулось. Грудь мужчины загнанно вздымалась, пока он сжимал в кулаке намотанные волосы и по-прежнему придерживал её другой рукой снизу – даже почти бережно.

«Фу, какая дрянь, – Асгетт изо всех сил боролась с искушением сплюнуть на пол. – Говорил же мне отец: не бери в рот всякую скверну».

Поборов этот позыв и слегка наклонив голову набок, она посмотрела сверху вниз на тяжело дышащего жнеца в маске и поинтересовалась:

– На ком я сижу, позвольте узнать?

– На наследнике Каменной Долины, госпожа–а… – прошипел Цина с сочащейся издёвкой, разумеется, и близко не признавая за ней этого статуса.

Он без колебаний назвал свой титул, прекрасно понимая: служанка отсюда своими ногами уже не выйдет.

Демонстративно, неохотно Цина убрал забытую ладонь с её задницы. Следом разжал пальцы, выпуская серебряные волосы, но напоследок резко дёрнул руку, вырывая с корнем несколько прядей. Девка даже не пискнула.

Он отчаянно боролся с закипающим гневом. Его тело всё ещё мелко потряхивало, а взор никак не желал фокусироваться. Цина пытался разглядеть её лицо сквозь прорези своей тёмной маски, уставившись в эти медные, хитрые омуты.

Желание убивать рвалось наружу, готовое окутать его чёрным мраком, но ледяная сталь, прижатая к горлу, успокаивающе советовала не дёргаться.

Он мог бы без особого труда перехватить её запястье и выбить оружие. Вот только с подобными фокусами ему ещё не доводилось сталкиваться за все три столетия жизни. И потому оставалось лишь выжидать, чтобы успеть заткнуть рот этой суке до того, как она вновь завоет свою проклятую песню.

Слишком много сил ушло на битву за оболочку марионетки. А теперь приходилось воевать со своим собственным рассудком, возвращая ему контроль и ясность. На самом дне оскверненного разума едва теплилось чуждое, вязкое влечение к женскому теплу – слепой позыв, словно занесённый извне. Мысли казались истерзанными, будто по ним глубокими бороздами прошелся тяжелый, безжалостный плуг.

– Какая честь, – ядовито протянула Асгетт, ни на толику не отводя лезвие стилета от его горла. – И как же быстро его устами я была вознесена до госпожи. Глядишь, ещё немного тут посижу, и сама дочерью какого-нибудь царя стану.

Она тихо, дразняще рассмеялась, и этот мягкий смех прозвучал в замершем пространстве как откровенная пощёчина.

Асгетт искусно держала лицо, но внутри всё встрепенулось. Осознание того, на ком именно она сейчас восседает, ледяной спицей прошило череп, едва не выдав её внезапную тревогу.

Наследник Долины.

«Вот же дерьмо!» – мысленно выругалась она, сильнее сжав рукоять стилета, чтобы пальцы не задрожали.

– Не знаю, как насчёт дочери царя, но если вы, госпожа-а, – Цина вновь выплюнул это обращение с показным почтением, – ещё немного поёрзаете на моём члене, то точно в скором времени станете женой преемника Шаха.

Под литой личиной спряталась улыбка, и едва ли она была нежной. Взор его наконец начал проясняться, прогоняя туман, и перед ним предстало поистине занимательное зрелище.

Эта бестия была красива. Эдакая запретная реликвия, обитающая в стенах храма. «Знал бы раньше – давно посетил бы эту святыню. Пожалуй, даже уверовал бы. Кому они там вообще молятся? Каким-то богиням? Дайте две».

Его взгляд, жадно и словно вопреки воле ведомый чужим призывом, скользнул по её гибкому стану. Он очертил тонкую талию и замер на высокой груди, почти полностью обнажившейся после их недавнего, отчаянного столкновения у его шеи. И в этот момент догадка наконец озарила его потрёпанный рассудок – на нём сидела вовсе не служанка.

– Ух. Жена самого преемника, – Асгетт коварно сощурила глаза и подалась вперёд.

Она бесстыдно и плотно прижалась к жнецу. Раз уж увязла по уши в болоте и упорно продолжала идти на дно, стесняться было поздно. А терять уже нечего.

– Какие же чудеса ваше естество умеет творить. Однако дозволено ли будет узнать: пробудилось ли в будущем властителе Каменной Долины что-то столь же выдающееся, как и его пресловутое, подобное камню достоинство?

А размеры противника действительно поражали.

– Точно не каменное терпение, – ответил Цина, и его низкий голос завибрировал, – всякое видел, но чтобы столь прекрасная девица скрывала такое изящество под маской – впервые. Все служанки тут настолько хороши?

– Сходи ещё полови, – предложила Асгетт, наклонившись ближе к его непроницаемому лику, ничуть не заботясь о халате, уже сползшем на манер юбки. – Доселе не доводилось созерцать, чтобы высокородный наследник трусливо скрывался в чужом теле. По красивому личику выбирал, потому что твоё красоты никогда не знало, жнец?

Приговор она подписала себе ещё в тот момент, когда вошла в эти двери, так что теперь можно со спокойной совестью развлекаться.

– Так сними мою маску, девочка, взгляни. Может, тебе и это, далёкое от прекрасного лицо понравится? – он завёл ладонь между лезвием и своим горлом.

«Уже оценила, премного благодарна», – мысленно фыркнула Асгетт, с огромным трудом подавив желание закатить глаза. Этот напыщенный индюк даже не подозревал, что свою квоту на созерцание его физиономии она уже исчерпала в трущобах.

Цина медленно отводил сталь в сторону. Его логика была проста и, как ему казалось, безупречна. Если бы эта девчонка действительно могла, она бы уже давно выжгла ему мозг или отделила его голову от плеч. Но она медлила. Значит, – попросту не могла. Это приятное открытие невольно разожгло в нём тёмное, порочное желание проверить пределы её внезапной беспомощности.

Можно было бы попробовать овладеть ей тенями, подавив волю и превратив в послушную куклу, но это лишало процесс всякой услады. Цина предпочитал, чтобы жертва оставалась в ясном уме, чувствовала каждый оттенок страха, каждую каплю боли и отчётливо помнила, кто именно был в ней. Физически он превосходил её в разы, а ломать чужое сопротивление по старинке, вручную, всегда было его излюбленной забавой.

Вторая ладонь скользнула выше, нагло и уверенно исследуя каждый изгиб её тела. Пальцы по-хозяйски сомкнулись на груди, сильно сжимая её обнажённое, податливое тепло. Бёдра чуть приподнялись, намеренно, и он сильнее толкнулся навстречу, заставляя кожей почувствовать, как сильно она на него действует.

– К чему же калечить будущего Шаха, милая, если мы можем подарить друг другу наслаждение? – вкрадчиво прошептал он.

– О, поверьте, господи-ин, – процедила сквозь зубы Асгетт, напрягая руку, которая сжимала стилет. – Вам уже более чем достаточно.

Лишь коротко усмехнувшись, Цина перехватил свободную руку Асгетт, что всё это время упиралась ему в грудь, и зафиксировал в стальной замок. Не оставляя девчонке ни единого шанса на сопротивление, он силой принудил её ладонь опуститься вниз и прикоснуться к плотной ткани, которая опасно натянулась от бешеного желания.

– Разве может плоть того, кому достаточно, быть такой твёрдой? – за маской Цины расцвела ухмылка.

Не дожидаясь ответа, он вырвал оружие и швырнул его прочь. Железо в отместку скользнуло по шву перчатки, прорезав кожу и оставив на ней тонкую алую линию.

– Поосторожнее, великий Шах, не стоит кусать то, что не сможешь проглотить, – голос Асгетт стал ниже, почти бархатным, - Потом сплёвывать придётся.

Она попыталась высвободить перехваченное запястье, но куда уж там.

Кисть, заключённая в его волчьей хватке, сжалась вокруг пульсирующего средоточия с такой отчаянной яростью, будто она действительно хотела оставить в его памяти самые незабываемые ощущения.

Оставила. Жнец издал низкий, протяжный стон, от которого по её спине медленно прокатилась волна холодных мурашек. Этот звук был настолько сытым, порочным и откровенным, что Асгетт едва удержала бесстрастную мину, хотя внутри всё перевернулось.

«Он совсем одуревший», – мелькнуло у неё в мыслях.

Её дар, по всей видимости, по своему усмотрению подействовал на этого змея, и теперь у неё решительно всё шло как-то не так.

– Как бы тебе не пришлось сплёвывать, девочка, – хрипло пообещал Цина.

Он быстро, словно терпения больше не осталось, откинул маску в сторону и тут же впился в её губы. Зубы с силой ударились друг о друга, а дыхание смешалось в рваном, судорожном ритме, став общим.

Обычно он брезговал прикасаться к чужим устам, но сейчас желание оказалось сильнее привычки. Цина жёстко направлял девичью руку, полностью подчинив её движения. Он заставлял ласкать и удерживать себя через ткань, одновременно сминая её губы и зарываясь ладонью в волосы, пока она отчаянно пыталась отстраниться, упираясь свободной рукой в его грудь.

Острая боль расцвела во рту, мгновенно наполнив его солоноватой жидкостью. Цина отпрянул, сильнее сжимая девичье запястье на своей плоти.

Эта дикарка прикусила ему язык.

Тёмные капли стекали по его волевому подбородку, оставляя неровные полосы. Выдержав паузу, она плавно провела ноготком по его нижней губе, собирая багровую росу.

«Даже жалко несчастного, – мелькнула мысль. – Видимо, ему настолько редко греют постель, что бедняга совсем потерял голову от моего скромного дара. Никакой выдержки».

– Вот так сплёвывать, господин? – склонив голову к плечу, совершенно невинно поинтересовалась Асгетт, похлопав длинными ресницами. – Или… всё же лучше глотать?

Вместо ожидаемой вспышки ярости последовало нечто куда более некомфортное. Наследник Долины перехватил её кисть так крепко, что хрустнули суставы. Не разрывая зрительного контакта, он медленно провёл кровоточащим языком по перепачканной подушечке её пальца. Эта почти греховная нежность, с которой он смаковал собственную кровь, ясно давала понять: пугать его болью было так же бессмысленно, как пытаться утопить рыбу.

Цину эти попытки борьбы возбуждали. Любая другая на её месте уже давно корчилась бы на полу со свёрнутой шеей. Но эта… эта так легко не отделается. Смерть в её случае стала бы актом величайшего милосердия, а жнецы милосердием отродясь не страдали.

Он насильно перехватил оба тонких запястья одной широкой ладонью, намертво сжимая их.

– Глотай, – его низкий голос вибрировал, а коварная улыбка обнажила ряд ровных, испачканных кровью белоснежных зубов.

По скромному мнению Асгетт, там всё ещё катастрофически не хватало клыков. Но даже без них картина служила идеальной иллюстрацией того, что прелюдия окончена и начались настоящие проблемы.

Он вновь подался к её устам, и в этом поцелуе больше не было пощады. Язык проникал глубже, настойчивее, заполняя её рот вязкой влагой. Прервавшись лишь на краткий миг, Цина зубами рванул жёсткую перчатку, и нагло, с размаху, ударил ладонью по её округлым ягодицам, заставив девчонку вздрогнуть от такой вопиющей, но весьма бодрящей фамильярности.

Она укусила вновь, остервенело, с явным намерением нанести увечья. Однако мужчина и не думал играть в благородство. Он укусил в ответ – резко сомкнув челюсти до влажного треска прорванной кожи, намеренно смакуя вкус её крови на своих губах.

«Вот же тварь», – с искренней ненавистью подумала Асгетт.

– Мне сломать тебе пару рёбер, чтобы ты стала покладистее? – в тон ей, совсем невинно поинтересовался Цина, продолжив иследовать её рот.

Шёлк халата жалобно зашуршал, когда он проник под ткань. Проведя ледяной рукой по вспыхнувшей от удара коже, он скользнул ниже, под самые бёдра. Цина сжал их с такой жестокостью, что на теле моментально начали наливаться лиловые синяки, до боли оттягивая плоть.

Злобное шипение девицы стало для него лучшей наградой: он стремительно добрался до лона и, словно клеймя, с нажимом принялся вычерчивать круги на самом нежном месте, превращая её уязвимость в изощренную пытку.

Асгетт мысленно составила целый список того, кем он является и какие части тела она ему оторвёт. Она до белых костяшек сжимала кулаки, запертые в его хватке, и изо всех сил упиралась в его твёрдый живот. С тихим, задушенным стоном она тщетно попыталась приподняться, стремясь спасти сокровенное от наглых действий. Ублюдок лез туда, где его совершенно не ждали.

И вот теперь по её венам хлынуло настоящее, первобытное огнево.

С трудом заставив себя разорвать поцелуй, Цина оставил её влажные, измазанные кровью губы и прильнул к набухшей груди. Жадно вбирая кожу под отборные ругательства, он прикусывал и терзал её, пока в нос ударял дурманящий аромат мяты, исходящий от девичьей кожи. Отпустив грудь, он повел языком по шее, к подбородку.

– Какая ты стала горячая… Нравится? –

насмешливо выдохнул он и вновь вцепился в её губы, полностью игнорируя полыхающие гневом глаза и готовое сорваться с языка новое оскорбление.

«Нравится, прям пылаю. Буквально, – думала Асгетт, примеряясь, какую его часть тела поджечь. Руки опасно нагревались. – Интересно, а в Каменной Долине водятся евнухи? Или этот станет первым?»

Словно из-под самого дивана выползла тёмная фигура в мантии ордена Хранителей и беззвучно возникла за спиной жнеца.

Длинная, неестественно гибкая рука, будто отдельное живое существо, медленно скользнула по его плечу. Чужеродное движение на теле заставило Цину выругаться про себя и отпрянуть от девицы, обрывая этот насильственный поцелуй.

– Вот это вы разошлись, детки – раздался сзади совсем недобрый мужской голос.

Цина хотел развернуться, но незнакомец позади него действовал на опережение. Сильный захват молниеносно сомкнулась на его горле, а локтевой сгиб, словно стальной хомут, вдавился в кадык, наглухо перекрывая доступ к воздуху.

– Советую не двигаться, щенок, – голос за спиной тихо прошептал прямо в ухо, – я сегодня очень злой…

– О, я вполне сама справлялась – Асгетт ухмыльнулась.

– О, я заметил. Чего ж меня не позвала? Мне, может, тоже хотелось? – поинтересовалось божество, с откровенным весельем оценивая из–под капюшона всё это безобразие.

– На этих коленях больше нет свободного места, – уточнила она, глядя на дорогого друга.

Она позволила себе расслабиться. Мысль о том, что ей не придётся потом выслушивать верещание родни из-за спаленного дотла храма, очень грела душу принцессе.

– Тоже мне проблема. Я сзади пристроюсь. – божество провело длинным языком по щеке жнеца, заставив того дёрнуться и напрочь позабыть о недавнем возбуждении. – Сзади жнеца, разумеется.

Окинув взором валяющиеся на каменных плитах тела, божество резюмировало:

– На безрыбье и рак рыба.

Явно выбрав клинком в глаз и признавая полную капитуляцию, Цина медленно разжал пальцы, освобождая запястья девицы, и послушно приподнял ладони. Его взгляд оставался прикован к девушке.

– Оставь, – спокойно произнесла Асгетт, плавно слезая со жнеца и возвращая ему его же недавние слова: – К чему калечить будущего Шаха, если мы уже доставили друг другу столько наслаждения?

Соскользнув с него на пол, она по-дружески хлопнула наследника Долины по колену, словно между ними только что произошла обычная, вполне приятная встреча.

– Хорошего вечера, господи-ин. – за улыбкой сверкнули клыки – Думаю, мы сможем благоразумно забыть это маленькое недоразумение и впредь не доставлять друг другу лишних проблем?

Она игриво подмигнула мужчине, небрежно накинула висящий на поясе халат на плечи и, развернувшись, направилась к выходу, позабыв о плаще служительницы. На нём мирно спал тот, кто привёл её в это прекрасное место.

Бог Касарит отпустил жнеца, и пока тот пытался вспомнить как дышать, с лёгкой грацией перелез через спинку дивана и, спустившись на пол, будто ничего не произошло, неторопливо двинулся следом за Асгетт.

Цина откинулся назад, обессиленный, но, невзирая на неудачу, с явным удовлетворением на лице. Хранитель храма Мира явился очень некстати и девчонке несказанно повезло. А над ним нависли очень большие проблемы.

Узнай дед, который прибудет поутру, что его внук тут делал, – и на Цину обрушится кара. Не за деяния – за то, что не сумел скрыть следы без лишней огласки.

Но девице удалось по-настоящему его заинтересовать и оттеснить вглубь тревоги о последствиях. А в этом мире мало что могло вызвать у него подобное чувство.

Цина хрипло проговорил, не отрывая взгляда от уходящих спин:

– Скажешь своё имя и род?

– Ты у всякой служанки имя спрашиваешь, жнец? – спросила Асгетт у самой двери, обернувшись на прощание.

– Только у тех, кого жажду наблюдать со спины, пока буду вжимать в постель, – голос Цины звучал низко и надтреснуто.

Он едва заметно наклонил голову, принюхиваясь к тяжёлому воздуху.

Атмосфера в зале стала настолько плотной, что дышать сделалось практически невозможным. И дело было далеко не в порочном удовольствии от удушья.

Божество в мантии Хранителя, застывшее рядом со своей любимицей, не сдвинулось с места. Но его вывод по этому поводу превратился в силу, что наотмашь хлынула в помещение, принося с собой невидимые утопленные души из касаритовых рек.

Щенка сейчас хотелось долго и упорно бить лицом об камень пола. До последнего удара сердца. А после – упокоить в чёрной ядовитой воде.

Не обращая внимания на привычную тягостную ауру Бога, Асгетт, привыкшая оставлять последнее слово за собой, смолчать не смогла. Слабости выходцев Каменной Долины знала каждая собака – их непримиримую ненависть ко всем грязнокровкам и дикарям.

Она заглянула прямо в его горящие красные глаза и, искусно пародируя бабкин тон, произнесла:

– Прошу простить, господи-ин. Но у павирских женщин нет ни имени, ни рода, – и тут же отвесила поклон такой глубины и почтения, какого от неё не удостаивался ещё ни один живущий.

Едва разогнувшись после болезненного спазма, стянувшего спину, Асгетт бросила на мучителя последний взгляд. Она не отказала себе в удовольствии сполна насладиться тем, как будущего Шаха – искренне мнившего себя абсолютной вершиной пищевой цепи – брезгливо передёрнуло. Его губы скривились от чистейшего, неконтролируемого отвращения.

Развернувшись, она с лязгом отодвинула тяжёлый засов и выскользнула навстречу спасительной прохладе пустых коридоров, стремительно меряя их широкими, совсем не аристократичными шагами.

На ходу вытирая кровь с лица оторванным лоскутом шёлкового халата, Асгетт отчаянно молилась богам. На всякий случай всем сразу: и ныне здравствующим, и давно почившим, и даже тем, чьи имена приличным девушкам знать не полагалось. Лишь бы остаток этой бесконечной ночи обошёлся без новых, ещё более грандиозных катастроф.

– Ты где вообще шлялся, друг мой дорогой? И откуда, позволь спросить, эта мантия? – с неподдельным интересом поинтересовалась Асгетт, смерив взглядом балахон, который явно был снят с чьего-то плеча.