Венец из Пяти Ветвей

- Прямо сейчас брать? - ядовито поинтересовалась Асгетт, лениво переведя на него свои медные глаза.

- Прямо тут! Кстати о кустах. Всё у него там прекрасно. Я проверил. Так что можешь не переживать. Что смотришь? Для тебя старался, всю задницу ободрал, пока по репейнику ползал, - Ликой утробно рассмеялся, подмигнув наследнице Венца. - Вот такой. Жеребец!

- Вот такой, - внезапно подала голос царица Висса, выходя на середину залы и совершенно бесстрастно разводя ладони, показывая пальцами явно больший размер. - Что смотришь, зять? Мы в тех кустах, в которые ты меня за шиворот тащил по тому самому репейнику, вместе сидели. Пить меньше надо.

В главном зале Ца'трии на секунду повисла оглушительная, гробовая тишина. Вхар даже рот приоткрыл от такого откровения, а Ликой ошарашенно переводил взгляд с ухмыляющейся Виссы на замершего Дария.

- В упор не помню… - наконец пробормотал седовласый титан, растерянно почесав серебряную бороду - А ну-ка…

Князь Илеи шумно подался вперед, буквально наступая на бедного наследника, намереваясь залезть ему в штаны.

- Стоять, - холодно и отчетливо отрезал Дарий. Он наконец поднял голову, осадив наступающего на него одним лишь царственным жестом руки. В его голосе не было паники - только стальная выдержка Первой стали Просторов, привыкшего командовать легионами. Ликой на секунду замер от такой дисциплины.

- Тишина, - звучным, не терпящим возражений голосом оборвала балаган Царица. Она плавно опустилась во главе массивного стола, и её белоснежные одежды величественно расправились.

Она окинула присутствующих проницательным взглядом, задерживаясь на каждом чуть дольше положенного.

- Великий Совет начнётся через два дня. Принцесса, сегодня ты отправишься в Храм Мира. Кому-то из нашего дома необходимо присутствовать на их вечерней молитве. Так как я на дух не переношу эти унылые песнопения, подобное сомнительное развлечение отныне часто будет входить в твои прямые обязанности.

Асгетт с таким чувством закатила глаза, что ей пришлось приложить немалое усилие, чтобы вернуть их на положенное место. Она даже чуть откинулась на спинку кресла, будто сама мысль о Храме Мира физически её утомила.

- Не делай такое лицо, - Висса усмехнулась. - Оно у тебя всё равно недостаточно трагичное для мученицы.

Асгетт промолчала. Только медный взгляд её на миг стал острее, словно под тонкой кожей терпения уже проступило лезвие.

- Знаю, знаю, ты всю жизнь именно этого и желала, - царица хитро улыбнулась, обнажив острые кончики клыков. - Стоять среди служительниц, слушать, как храмовые певчие тянут одну и ту же ноту до тех пор, пока душа не начнёт сама искать выход из тела… Мечта, а не вечер. Заодно погуляешь, развеешься. На отпрысков великих домов поглядишь, со спины. Вдруг приглянется чей-то...

- Не начинай… - глухо и уныло прервал Вхар и устало потер переносицу.

Разговоры о мужчинах, коих с завидным упрямством совали его дочери чуть ли не силой, начинали царя откровенно утомлять. Ему искренне нравился благородный Дарий. Более того, он лично тренировал жеребчика. Но при этом его вполне устраивала отрешённость дочери к противоположному полу. Успеет ещё девка влезть во все эти узы по самую шею.

Сама же Висса, которая в последнее время втайне начала подозревать свою драгоценную кровь в любви к девицам, после слов царя Цэссы решила благоразумно и очень красноречиво промолчать. Она лишь сделала крошечный глоток из своего кубка.

«Кровь густеет и требует новой», - отрешённо подумала царица, глядя на зятя. Трагическим и жестоким доказательством этой истины послужила судьба матери Асгетт - Башши, чья жизнь оборвалась при родах. Это стало невиданным, оглушительным горем для их рода. Башши с самого начала знала, чем всё закончится. Два огненных рода, разница между которыми крылась лишь в ярости их пламени. Две древние силы, что сплелись воедино - и этим неистовым жаром дотла выжгли жизнь из той, что взрастила их общий плод. Дар провидения ясно показал ей грядущую смерть, но она всё равно зачала это дитя, упрямо пойдя наперекор воле самой Виссы.

Царица понимала: раз её дочь осознанно пошла на такую жертву, значит, так было предрешено самим Древом. Иблис никогда не дарил подобную силу просто так. Это было одновременно величайшим благословением и страшным проклятием.

Проклятием стала безвременная потеря обожаемого дитя. Даром - рождение внучки. Воистину, за всю историю в этих землях ещё не пробуждалось такой силы. Такова была непомерная цена её появления. Дети и так даровались потомкам Иблиса в муках. И чем дольше девицы противились продолжению рода, продолжая ждать столетиями лучшей табуретки, что-бы поудобней присесть - тем более кровавую дань они после платили за потомство. Царица больше не собиралась платить эту цену, и уж тем более не желала подобной участи для своей любимицы.

Она была уверена, что красивее этой девицы мир ещё не видывал. Но принцесса доводила до раздражения, до желания схватить её за плечи и развернуть к зеркалу: смотри же, дурочка, какое оружие тебе выдали боги.

Но юное дарование, разумеется, гнушалась собственной красоты. Её взгляд скользил сквозь шелка, ленты, парадные украшения и чужие восторги - она выискивала любые намёки на очередную беду, в которую можно было влезть с головой. Митэя же, её старшая внучка, в этом плане была куда умнее.

Она прекрасно знала цену своей внешности. Знала, как чуть склонить голову, чтобы серьги поймали свет. Как улыбнуться не слишком широко, но достаточно, чтобы молодой воин забыл, зачем пришёл. Как позволить ресницам опуститься на миг дольше положенного, как говорить тихо - так, чтобы мужчины сами наклонялись ближе и потом считали это собственной идеей.

Красота, по мнению Митэи, была не даром. Дар - это то, что можно растратить по глупости. Красота была инструментом. Монетой, которую принимали в любом зале, у любых ворот и почти в любой постели. И если уж судьба вручила тебе такое прекрасное личико, следовало пользоваться им как подобает.

Она бросила последний взгляд на внучку, поправила складку на рукаве и улыбнулась - мягко, почти по-матерински.

- Я всё подготовила, ступай. Взрослые ещё немного поговорят о делах.

Глава 4

Пространственные переходы Хранителей Храма Мира работали безупречно. Без вспышек, без грохота, без торжественных завихрений воздуха, которыми так любили хвастаться маги помельче. Они просто размыкали саму ткань мироздания - тонко, аккуратно, почти вежливо, словно отодвигали перед гостем тяжёлую занавесь. Секунду назад над головой шумела раскидистая крона Великого Древа, а в следующее мгновение в лицо уже дохнуло вековой прохладой Храма Мира.

Холод здесь был особенный. Не зимний и не подземный - храмовый. Настоянный на камне, благовониях, старом золоте и тысячах молитв, которые веками впитывались в стены.

Асгетт невольно задержала дыхание.

Перед ней раскрывался главный зал священных чертогов: высокий, строгий. Колонны уходили вверх так далеко, что терялись в сумрачной голубизне сводов. Между ними висели длинные полотнища с вышитыми символами древних богов - неяркие, выцветшие от времени, но оттого лишь более весомые. Под ногами тянулся пол, испещрённый тонкими прожилками серебра; в этих линиях угадывались то корни, то реки, то трещины на старой карте мира.

Другим властителям, чтобы попасть на Великий Совет, приходилось проделывать путь куда менее изящный. Они стягивали войска к границам, выслушивали оскорбительно вежливые расспросы на контрольных рубежах, исходили желчью перед закрытыми заставами и, сжав зубы, ждали высочайшего позволения Хранителей на активацию сложной системы переходов. Их послы мерзли в пограничных павильонах, их маги спорили с храмовыми писцами о печатях и допусках, их воины бряцали оружием ровно до тех пор, пока не вспоминали, что на землях Храма даже цари обязаны говорить тише.

Но для Венца из Пяти Ветвей эти законы не писались.

Венец не просил дороги - ему её открывали. Не потому, что боялись. Во всяком случае, не только поэтому. Отношения между дочерьми Иблиса и Хранителями Храма издавна были тёплыми, почти родственными; настолько древними, что никто уже не помнил, где в них заканчивалась дипломатия и начиналась кровь или клятва. Их связывали старые войны, забытые договоры и имена богов, которые в разных землях произносили по-разному, но всё равно узнавали с первого звука.

Как и всякая носящая сан Асеки Иблис бен Касарит, Асгетт уже посещала эти священные чертоги раньше. В детстве - чтобы склонить голову там, где требовал обычай. Позже - чтобы проявить должное уважение к древним богам храма, которые, если говорить прямо, были её богами. Тут они были не главными. Не первыми. Не теми, чьи имена произносили в доме перед рождением, смертью и войной. Тут её боги были лишь тенью. Но всё же достаточно почитаемыми, чтобы не отворачиваться от их алтарей.

Древо Иблис - божество жизни и душ, что однажды расцветут вновь. Его ветви держали над миром золотой свод, его огнево текло в крови потомков, его цветы раскрывались там, где душа была готова вернуться. Не той же самой - нет, такие глупости оставляли храмовым утешителям, - но очищенной, перемолотой временем, обретшей новый корень, новое имя, новую плоть.

А под Древом, в темноте, куда не доставал ни солнечный свет, ни милосердие молитв, уходили корни Касарита.

Касарит был богом смерти - не величественным. Его ядовитые корни держали тех, кто уже никогда не возродится: души предателей, душегубов, клятвопреступников и тех несчастных, чья сущность истончилась настолько, что новый цветок из неё уже не мог подняться. Там, в чёрной глубине, смерть не карала и не прощала. Она просто удерживала.

И в этом, пожалуй, заключалась вся суть веры Иблис бен Касарит: жизнь не отрицала смерть, а смерть не враждовала с жизнью. Древо тянулось вверх только потому, что корни уходили вниз. Цветение было возможно лишь потому, что под ним лежала тьма, принимающая всё, чему больше нельзя возвращаться.

Хранители же, как и вся Трита, молились сёстрам-богиням - Ведающей и Карающей. Одной, что знала сокрытое и помнила забытое. Другой, что приходила следом, когда знание уже не могло спасти. Они верили истово и без тени сомнения: в их жилах течёт кровь этих богинь, и сами они - прямые их потомки.

В храме их имена произносили с благоговением. В Трите - с голодной, фанатичной преданностью. Но истина лежала гораздо глубже: сёстры не стояли над Древом и не были богинями в том смысле, в каком их привыкли величать. Они сами были детьми Древа - его порождением, его волей, его кровью.

Вернее сказать - дочери Иблиса и были ими.

Не избранницами. Не отражениями божественной воли. А её живым продолжением - плотью от плоти Древа, памятью его и судом его.

Хранители же, как и все иные, обитавшие за пределами пустошей, были травой, взошедшей на почве, вскормленной под тенью Иблиса. Увы - большая часть этой травы давно обратилась сорной: растущей вдали, жадной до света, но утратившей память о корне. Народы Венца, напротив, были ветвями и листьями, густо усеявшими его могучую крону. И даже если великое древо однажды начнёт умирать, гниющие листья без остатка отдадут свою силу ветвям, а ветви - исполинскому стволу. Но если и он обратится в труху, в самой глубине, под надежной защитой древних корней, уцелеет один крошечный росток. И даже на мертвой, выжженной дотла земле он когда-нибудь обязательно взойдет вновь.

У каждого своё место.

И потому, входя под своды храма Мира, Асгетт всегда склоняла голову безупречно низко. Почти достаточно, чтобы скрыть усмешку.

Здесь молились её богам.

И, в некотором смысле, ей самой.

И всё же каждый раз, ступая под своды храма Мира, она чувствовала одно и то же: раздражающее, почти детское желание выпрямиться, поправить рукава и не дышать слишком громко.

Эти стены умели напоминать даже самым гордым, что до них здесь уже молились, предавали, клялись и прощали. И будут делать это ещё долго после того, как очередной Великий Совет превратится в пару сухих строк в храмовой летописи.

........

После невыносимо бесконечной молитвы, что закончилась лишь на рассвете, Хранители лично провели принцессу через тайные узлы, минуя общие залы, галереи и прочие места, где высокородным гостям полагалось чинно сталкиваться друг с другом под присмотром десятка лишних глаз. Её разместили в самых роскошных покоях храмового комплекса - скрытых от посторонних, утопающих в прохладе белого камня, шёлке, золоте и благовонном полумраке.

До официального начала Совета оставался один день и девица могла бы наслаждаться всеми благами храма Мира в абсолютном уединении.

Если бы, конечно, не один наглый спутник.

Божество увязался за ней вопреки всем правилам приличия, здравого смысла и, вероятно, сразу нескольким священным запретам. Он счёл забавным прийти в храм, где молились ему и его детям, - и теперь развлекался тем, что с видом оскорблённого гостя находил недостатки буквально во всём.

- Вино разбавлено, мясо пережарено, а от ароматических масел в этих чашах у меня разовьётся чесотка, - пожаловался он, лениво ковыряя когтем дорогую резьбу на стене. - В касаритовых реках грязь и то была душевнее.

Асгетт скользнула взглядом по блюдам.

Насчёт мяса она была полностью согласна. Она предпочитала, чтобы оно ещё немного бегало по тарелке - или хотя бы убедительно делало вид, что недавно могло. Эту пересушенную подошву есть было попросту невозможно.

Благо, еда им требовалась не так уж часто.

Бог тем временем поддел когтем крошечный завиток резьбы, отколол его с тихим хрустом и задумчиво рассмотрел.

- И кто это делал? - спросил он с искренним отвращением. - У мастера были руки или храмовые обеты запрещают пользоваться пальцами?

- Потерпи. Скоро прибудут имперцы. Выберешь себе кого-нибудь пожирнее и успокоишься, - Асгетт, стоявшая перед огромной кроватью, устало вздохнула.

Перед ней, на бархатной подставке, уже покоилась ритуальная маска - тяжёлая, глухая, полностью скрывающая лицо. Тёмный металл почти не отражал света, лишь тускло ловил дрожание свечей по краям. Узкие прорези для глаз казались слишком строгими, а внутренняя сторона пахла старой кожей.

Древний, нерушимый закон храма Мира был прост: до официального объявления Великого Совета, все без исключения правители и их князья, наследники и свита обязаны были носить закрытые одеяния и маски. Никаких лиц, гербов, родовых цветов, узнаваемых украшений. Никто не имел права знать, кто именно проходит мимо него по коридорам дворца, молится в соседней нише или стоит за спиной у окна.

Лишь во время ритуала всё становилось явным. Маски клали на длинный стол в середине зала, одну за другой, и только тогда Властители называли свои имена, земли и регалии. До этого мгновения в храме существовали не личности, а тени будущих переговоров - равные, безликие и, как надеялись Хранители, достаточно сдержанные, чтобы не вцепиться друг другу в горло раньше времени.

Служители говорили, что этот обычай учил смирению.

Асгетт же полагала, что причина была куда проще: так храм избегал кровной мести, случайных дуэлей и драк ещё до того, как властители успевали сесть за стол переговоров. Под маской можно было пройти плечом к плечу с врагом своего дома - и узнать об этом лишь тогда, когда убивать его становилось уже крайне невежливо.

Времени в запасе оставалось достаточно, и она решила посетить купальни в полном уединении. Ей жизненно необходимо было охладиться: едва она увидела, какие именно вещи царица велела собрать ей в дорогу, по телу тут же разлилось злое, обжигающее огнево.

Принцесса всерьёз обдумывала возможность ходить вовсе без одежды. В этом, по крайней мере, было бы больше честности, потому что от присланных тряпок не было ровным счётом никакого толка.

Одеяния, бережно уложенные в дорожные сундуки, были сотканы из тончайшей, невесомой и пугающе прозрачной белой ткани. На первый взгляд - храмовая скромность, чистота, благочестие. На второй - издевательство, достойное царицы.

Свободные рукава, струящиеся юбки, умопомрачительно глубокие вырезы и неприлично высокие боковые разрезы, оголяющие бёдра при каждом шаге, - эти платья почти ничего не скрывали. Ткань льнула к телу от малейшего движения, подчёркивала изгибы, ловила свет и становилась ещё прозрачнее там, где приличие требовало хотя бы капли милосердия.

Асгетт мрачно посмотрела на одно из платьев, зажатое в пальцах. Если закон храма Мира требовал закрытых одеяний, то царица, очевидно, решила истолковать это требование как можно более творчески. Формально ткань присутствовала. Практической пользы от неё не было никакой.

Она слишком хорошо разгадала затею. Коварная бабка, признававшая только собственные законы, явно рассчитывала, что в таком виде её внучка станет главным развлечением дальних коридоров храма: если её не пустят там по кругу, то точно будут провожать взглядами и мысленно раздевать, хотя царица и без того почти избавила всех от лишней работы.

Благо, одна из служительниц, Вита'е Арбрис, сжалилась и даровала несчастной собственный ритуальный плащ с капюшоном - плотный, грубый, грязно-соломенного цвета. Из всего этого безобразия он был единственной вещью, которую Асгетт готова была признать пригодной для жизни.

Платья же она продолжала перебирать с таким выражением лица, будто царица прислала ей не дорожные одеяния, а личное оскорбление, заботливо сложенное в сундуки.

- Поганая бабка! - яростно прошипела Асгетт, отбрасывая в сторону очередную тонкую тряпку.

Белая ткань невинно вспорхнула в воздухе, скользнула по краю ложа и осела на пол почти прозрачным облаком.

- Не «поганая бабка», а Асеки… - начал Бог Касарит, развалившийся на диване с видом существа, которому чужой гнев заменял хорошее вино.

Он улыбался во весь рот - широко, хищно и совершенно счастливо.

- Я так и сказала, - отрезала девица, даже не повернувшись.

Она ещё несколько мгновений смотрела на содержимое сундука, будто пыталась взглядом поджечь эти жалкие лоскуты вместе с замыслом бабки, а затем резко перевела глаза на божество.

- Ты можешь её сожрать?

Божество заинтересованно приподняло голову.

- Могу. Костлявая правда… Но если очень сильно желаешь...

- Желаю.

Схватив ритуальную маску и накинув на голое тело шелковый халат, который просвечивал на свету как решето и разумеется, был белым, Асгетт взглянула в зеркало. Свободная, струящаяся ткань белым туманом легла на ее плечи, глубокий вырез едва прикрывал грудь, а украшения на сосках проступали под тканью так отчётливо, будто царица лично позаботилась и об этой мелочи. Плащ не спасал положение, потому что полы халата при каждом шаге издевательски скользили по бедрам, заставляя рычать наследницу от досады.

Служительницы храма, Вита'е Арбрис, навязались проводить девушку до самых дверей и настойчиво, с приторными улыбками, предлагали посетить ещё и сегодняшнюю вечернюю молитву. Асгетт отнекивалась всеми правдами и неправдами. Наконец отвязавшись от настырных провожатых, она с облегчением выдохнула, твёрдо решив, что просидит в воде до тех пор, пока не покроется чешуёй или не превратится в жабу - лишь бы её больше никто не трогал.

Купальни храма Мира встретили наследницу Венца благословенной прохладой. Огромные чаши из белоснежного мрамора были до краев наполнены чистейшей водой, над которой поднимался едва заметный, прохладный пар, пахнущий диким лотосом и мятой. Она с тихим стуком опустила маску на бортик, сбросила плащ и ненавистное просвечивающее одеяние и плавно скользнула в воду. Холод сомкнулся вокруг тела мягко и властно, забираясь под кожу, остужая злое огнево в крови. Запрокинув голову она закрыла глаза и почувствовала, как отступает раздражение, уступая место покою.

........

Стемнело. Кажется, прошла целая вечность, когда девица решила наконец вылезти - или, скорее, не очень грациозно выползти - из прохладной мраморной чаши. Освежающий, резкий запах мяты намертво впитался в её карамельно-золотую кожу и мокрые серебряные волосы. Коротко выжав тяжелые пряди, Асгетт накинула прямо на влажное тело длинный халат, завязав его небрежным узлом на талии и потянувшись за маской замерла, когда прямо за её спиной неожиданно раздался тихий голос.

- Здравствуй, дитя.

Она резко обернулась.

«Это всё потому, что ты мало молишься, бесстыдница», - ехидно пропел внутренний голос. Он прозрачно намекал, что отбить колени на нудной ночной молитве сейчас было бы настоящим спасением, а не наказанием.

Высокая фигура в серой мантии стояла и преграждала дверь.

- Что за юное, прекрасное создание? Интересно, чья же это кровь?

- Лиха лесного, - нагло отрезала Асгетт.

Ей сейчас хотелось бежать, как перепуганной горной козе, оставляя за собой характерный след, но гордость и остатки здравого смысла удержали её на месте.

Ну конечно.

Тени Первозданных, Раа'сиРа'ми.

Кто же ещё.

Асгетт никогда раньше не видела их воочию. Эти святые признавали только собственные храмы и обычно по чужим обителям не шлялись. Зато наслышана она была достаточно. О белоснежной как мел, коже, словно каждая из них вылеплена из воска; полупрозрачные, выцветшие зрачки, в которых будто остыл любой огонь желания; голоса - хрупкие, шуршащие, напоминающие сухой шёлк, скользящий по столетней бумаге. И главное - они умели смотреть на свежую кровь так, будто в тёмной влаге уже читали выписанный судом приговор: сколько осталось ударов сердца, сколько вдохов, на какую чашу склонится чья-то жизнь.

Пиявки.

У неё на них будто имелась врождённая непереносимость. Она чуть склонила голову, изображая почтение настолько оскорбительно, насколько могла.

- Неужто это сами Раа'си Ра'ми? Те, что по собственной воле пришли в это место греха, а нерушимой верой своей до краев наполнили эту недостойную обитель? Чем же заслужено подобное благословение? Что вы вообще тут делаете? Заблудились?

- Великий совет обязывает присутствовать всех, - раздался сухой, скрипучий голос другой женщины, явно старше первой.

Она медленно, с величавой неторопливостью выступила не пойми откуда, будто сама тень арки сгустилась и обрела плоть. Её мантия была чёрной.

- Чудо, не иначе, - издевательски протянула Асгетт и всплеснула руками, ничуть не заботясь о том, что халат при этом опасно съехал с плеча и едва не позволил её груди лично поприветствовать святых. - Когда ж это вы начали беспрекословно следовать чужим догматам? Нужно немедля вписать это великое событие в золотые трактаты. Помнится, у Вита'е Арбрис целых четыре свободных часа в сутках. К чему им праздный сон? Теперь они могут с пользой потратить это время на молитву, восхваляя этот, поистине, знаменательный день. Приветствую вас. Искренне надеюсь, что тут вы получите достаточно удовольствия.

- Каков нрав, - голос старшей, чёрной тени проникал в самые потаенные уголки купален. - Неудивительно, ведь невиданный прежде союз древней крови, словно боевой клич, течёт в этих жилах. Великие дома так любят бахвалиться своей родословной, но по сравнению с этим густым вином их кровь - лишь подкрашенная, разбавленная вода.

Она медленно принюхалась к замершему воздуху:

- М-мм, кисло-сладкий яд со звериной хищностью, упрямство могучих ветров и, полагаю, сами Богини, что крепко вплели свои хитрые нити в это наследство? Очень опасная смесь. Но эта кровь - лишь капли, что легли узором гравировок на лезвии. Сам же клинок выкован совсем из иного материала. Основа в красоте и тонком стане - что всякого заставит этот клинок возжелать. Уверена, даже камни, что веками неподвижны и безразличны, при виде вас начинают двигаться навстречу.

Женщина сделала плавный шаг, её черный подол зашуршал по мрамору. Она улыбнулась, едва заметно - не губами, а голосом.

- Основа в своенравии и мятежном характере, что всякого заставит захотеть этот клинок подчинить. Да только найдётся ли такой могучий воин? А на дне этих насмешливых, бездонных глаз, что словно омут затягивают, неоспоримым правом повелевать всем, на что упадёт взгляд, таится само дикое огнево, что есть сердцевина. И горит то пламя не маленьким костром, а неукротимым лесным пожаром. Так юна. Прекрасна настолько, что едва вспомнишь и одну, что хоть едва бы сравнилась с ней. Не связана узами брачной клятвы. Чиста. Сокровище, что снаружи, что внутри. То ли прятать вас нужно получше, чтобы идиоты не соблазнялись, то ли всем показывать, чтобы завидовали.

Она наконец склонила голову - медленно, с пугающе безупречной учтивостью.

- Приветствуем. Для нас честь.

На губах принцессы расцвела острая улыбка.

- А вы проницательнее, чем кажетесь на первый взгляд, - протянула она, окинув чёрную фигуру медным взором. - Неужто в ваших краях ещё осталась истинная сталь, а не только тупое, негодное железо