Венец из Пяти Ветвей

Замерев в полном одиночестве на краю скалы, под которой зияла бездонная пропасть, Асгетт нетерпеливо застучала стоптанным сапогом по промёрзшей породе.

– Ну и где ты бродишь? – рявкнула она в глухую ночную мглу.

От затянувшегося ожидания сквозь жалкий образ уличной бродяжки начал отчётливо проступать её истинный нрав. Надменный и бесконечно упрямый.

Командир неслышной тенью шагнул на край плато и едва сдержал кривую усмешку. Его откровенно забавляло её ворчание, но одновременно поражало то, что жалкая оборванка даже не думала дрожать от ужаса. Видимо, до глупышки слишком долго доходит.

Он приближался неспешно, неотвратимо, лениво волоча за собой обнажённый клинок, который с противным, протяжным визгом скрёб по камню, оставляя длинную рваную борозду. В каждом шаге чувствовалось, как он растягивает момент и откровенно смакует грядущую расправу.

Эта выскочка посмела прервать жатву и позариться на древнейшую реликвию, ценившуюся дороже тысяч бесправных рабов. За подобную наглость ей придётся заплатить сполна. Первым делом стоило бы прирезать её плешивую псину, но уродливая гадина трусливо исчезла, словно под землю провалилась. Но бежать некуда, и он её найдёт. В каком бы кусте та ни сидела. Всегда находил.

– Уже соскучилась? – из-под маски донёсся хриплый, тихий смех. – Уж прости, что заставил ждать, принцесса.

«Ты только погляди, какой догадливый попался», – мысленно расхохоталась Асгетт.

Подойдя вплотную, командир одним резким, небрежным движением сдёрнул с неё капюшон и в следующую секунду точной подсечкой выбил землю у неё из-под ног. Тело впечаталось в край обрыва, отозвавшись хрустом, – точно сломанный деревянный солдатик.

– Что тут у нас? – поинтересовался он и, грубо вцепившись в короткие девичьи волосы, безжалостным рывком запрокинул её голову, заставляя смотреть на себя.

Из-под маски его взгляд медленно и плотоядно изучал каждую черту её облика. Кожа девки была бледной, как у трупа. Тусклые, почти бесцветные серые глаза безжизненно смотрели на него из-под глубоких, болезненно-синих кругов. В ней не чувствовалось ни искры воли, ни капли скрытой силы – лишь пустой, измученный лишениями сосуд.

И всё же… Командир слегка наклонился и повёл носом. От неё не несло смрадом Ям. От кожи исходил тонкий, дразнящий и совершенно неуместный здесь аромат дикой, кисло-сладкой ягоды. В остальном же – ничего примечательного. Ни разу не красавица: грязная, до крайности истощённая, с заострившимися скулами и потрескавшимися губами. По правде говоря, он ожидал встретить куда худшее убожество, но даже это жалкое зрелище не пробудило в тёмной душе ни малейшего плотского желания.

– Ну и дрянь, – процедил он сквозь зубы, и в голосе отчётливо проступило глубокое, почти оскорблённое разочарование.

Брать её силой он точно не собирался. Марать себя о подобный мусор было ниже его достоинства. Местную погань, как и тех, кто в ней копошился, он презирал. Однако за спиной уже явственно слышалось дыхание подоспевших воинов. Кое-кто из них вполне мог захотеть вдоволь позабавиться, прежде чем отряд двинется в обратный путь.

Однако «погань» оказалась с сюрпризом. Одно неуловимое движение – и безликий командир перестал быть безликим. Маска отлетела в сторону, обнажив скрытую под ней физиономию.

– Не в твоём вкусе? – притворно огорчилась Асгетт, после чего мстительно клацнула зубами в опасной близости от его носа: – Ну ты сильно не расстраивайся, уродец, ты мне тоже совершенно не мил!

Она про себя философски отметила: слухи не врали – редкостная дрянь. Он себя вообще видел? Под такое сомнительное великолепие даже в эпоху тотального дефицита кавалеров ни одна женщина из Венца, привыкшая к длинноволосым, лощёным мужчинам, в здравом уме по своей воле не легла бы. Если только из чистого, патологического – или плотоядного – любопытства. Среди её народа и такие водились.

Брезгливо, словно отпихивая смердящую падаль, командир всей силой швырнул девчонку на камни. Тонкое запястье с тошнотворным хрустом подломилось под тяжестью его сапога. Оскорблённый уродец не просто наступил – он медленно, с показательным садистским наслаждением переносил вес, дробя хрупкие кости, пока пальцы жертвы не разжались в невольной судороге. Вожделенное украшение с тихим звоном покатилось по промёрзшему камню.

Окружающий мир взирал на низкосортное представление с ледяным равнодушием. Затянутое серой пеленой небо, безжизненные скалы и стылый ветер служили идеальными декорациями для места, где кусок металла всегда стоил дороже чьей-то жизни.

Тщательно, с педантичностью, стерев с перстня грязь, он выпрямился и посмотрел на неё сверху вниз. Его глаза казались мертвее самой Бездны. Ни тени сожаления, ни проблеска жалости. Лишь легкая досада на то, что в процессе изъятия имущества пришлось испачкать сапог.

– Эта вещь стоит куда дороже, чем твоя шкура, – его тихий, скрежещущий голос легко перекрыл завывания ветра.

Он повернулся к замершему позади отряду.

– Кто-то хочет «это» взять?

Несколько воинов молча выступили вперёд и медленно двинулись к лежащей девушке, даже не пытаясь скрыть отвращения к столь паршивой замарашке. Это чувство не могли утаить даже маски. Очевидно, у убийц из Долины имелись свои, весьма взыскательные стандарты красоты, ради которых они готовы были немного пострадать.

– Развлекайтесь, – обронил командир, окончательно потеряв к ней всякий интерес.

Одним выверенным ударом он вонзил свой клинок глубоко в породу. Металл жалобно звякнул, прибивая края её плаща к скале, словно распиная пойманную бабочку булавкой. Оставив добычу у ног своих солдат, он плавно отступил в сторону, бережно возвращая перстень на законное место.

Распластанная, с вдребезги раздробленной кистью, девица вдруг зашлась громким, заливистым смехом. Звонкий и совершенно неуместный звук рассыпался брызгами по скалам. В нём не было ни капли боли или отчаяния – только искренняя, почти безумная радость и торжество того, кто уже видел финал грязного представления и в нетерпении предвкушал развязку.

– Я с подобной мерзостью не сношаюсь, – выплюнула она в скрытые лица с презрительной, откровенной издёвкой.

Из-под масок донёсся низкий, утробный смешок, больше похожий на рычание голодных псов. Асгетт прекрасно знала, о чём они сейчас думали.

В их извращенных умах уже мелькали порочные, жестокие образы: как они по очереди будут вжимать её изломанное тело в ледяные камни, с треском разрывая остатки плаща. Как станут вколачивать в неё своё презрение вместе с похотью, пока девчонка не захлебнётся хрипами и собственной кровью. Они предвкушали, как втопчут эту уличную дрянь ещё глубже – туда, где ей, по их мнению, было самое место – на дно зловонной сточной канавы.

Чужие фантазии – это, конечно, замечательно, но её собственный план был немного иным.

Резко, с животной яростью она рванула всем телом. В плечах раздался сухой, страшный надлом – суставы вывернулись из удерживаемого клинком плаща, а ткань с влажным треском лопнула и осталась на лезвии. За долю секунды преодолев оставшееся расстояние до самого пика, Асгетт обернулась к замершему в растерянности отряду.

Под ногами сухо заскрипел и посыпался вниз мелкий щебень, исчезая в кромешной тьме без единого звука, а серые глаза прищурились по-кошачьи, и на потрескавшихся губах медленно расползлась улыбка.

– Надеюсь, мальчики не в обиде? – с хрипотцой прошипела Асгетт. – Уверена, в своих утехах вы вполне неплохо поможете друг другу и без меня. Сверху вниз... Ну, вы и так знаете.

И подмигнув опешившим жнецам, не колеблясь ни мгновения, она сделала обманчиво лёгкий шаг назад. Просто отпустила себя, проваливаясь в голодную черноту спиной вперёд. Плотный, ледяной воздух мгновенно сомкнулся над ней, проглотив тонкую фигурку, словно жадная пасть чудовища.

Воины стояли неподвижно, глядя в пропасть. Кто-то тихо витиевато выругался. Развлечение, которое они уже были готовы ощутить кожей, ускользнуло в самую последнюю минуту.

Командир лишь молча выдернул клинок, убирая его в ножны. Охота была окончена.

Оказавшись на дне ущелья, он предвкушал, как вырвет душу гадины и вдоволь насладится видом кровавого месива. Однако вместо улова его ждала лишь сухая шелуха, рассыпавшаяся при малейшем прикосновении. Ни крови. Ни разорванных внутренностей. Ни единого следа духа.

Сначала он невольно подумал, что проклятая псина воистину восстала из Бездны, ухитрилась опередить его и сожрала добычу – командир уже ничему бы не удивился. Но чутьё подсказывало иное: в пустом вместилище искры жизни не было изначально. Опустившись на колено, он зачерпнул рукой серые крупицы. С тихим шуршанием они просочились сквозь пальцы невесомым прахом, окончательно стирая последние иллюзии.

Оставив позади удушливый смрад трущоб, отряд жнецов безмолвными призраками пересёк границу Каменной Долины.

Лишь в глубоком полумраке собственных покоев, скрытый от чужих глаз, будущий Шах наконец позволил себе сбросить тяжёлую матовую броню. Лишившись стальных пластин, он отнюдь не перестал быть воплощением смерти. Напротив, воин казался ещё опаснее – словно матёрый зверь, сбросивший лишний панцирь ради чистой, неуловимой скорости.

Цина, наречённый в честь прадеда (и, видимо, унаследовавший от него не только имя, но и скверный нрав), обладал внешностью... скажем так, на любителя. На очень смелого, желательно вооружённого любителя. Настоящий волк, которому даже не нужно было утруждать себя оскалом, чтобы заставить встречных судорожно вспоминать молитвы.

Лицо словно высекли из горной породы Долины, не найдя материала получше. Причём мастер тогда явно был не в духе: резкие скулы, строгий прямой нос, а уж профиль и вовсе годился для чеканки на монетах какой-нибудь тиранической империи. Тяжёлый излом челюсти завершался чётко очерченным, упрямым подбородком и плотно сжатыми губами, на которых застыло вечное пренебрежение ко всему живому.

Из-под густых, вечно нахмуренных бровей и смоляных ресниц взгляд резал мрак комнаты насквозь. Отливающие красным глаза светились изнутри первобытной магией и дышали вековым равнодушием. Тёмно-кофейные пряди были сострижены неровно и небрежно падали на лицо, частично скрывая этот пристальный взор. Грудь, плечи и шея были сплошь покрыты ритуальными татуировками – чернильные узоры въелись в медово-бронзовую кожу. А на руке неизменно покоился тускло поблёскивающий массивный перстень.

Теперь, избавившись от доспеха жнеца, он сидел в полумраке, крепко сцепив пальцы, и упрямо перебирал в мыслях случившееся.

За годы безупречной репутации ублюдка будущий правитель Каменной Долины привык к определенному стандарту: женщины должны были падать к его ногам с жалкими мольбами. Никто не готовил его к девицам, предпочитающим сорвать с него маску, отпустить сомнительные комплименты, а после – броситься в саму бездну на острые камни. Он сейчас попросту не мог выкинуть из головы эту драную девку. Её звонкий хохот, открытое презрение и абсолютное бесстрашие, неуместный запах и то, как она без единого колебания шагнула в пустоту, – всё это царапало по обнажённым нервам.

Ещё и проклятая зубастая тварь, оставившая саднящую рану. Всё смешалось в кучу, и никак не удавалось нащупать истину. Воспоминания распаляли внутри не просто досаду, а всепоглощающую тёмную злость.

Морок. Сильная, абсолютно неведомая ему магия, природу которой он не мог разгадать. Цина любил играть с чужими телами, подчиняя их, но то были создания из костей и жил, выношенные во чреве матери. Из чего было соткано *это* – он не мог представить даже в самых безумных фантазиях. А с воображением у него проблем не было никогда.

Личина, что так искусно управлялась неведомым кукловодом, теперь очень долго будет преследовать его в мыслях.

– Что же ты такое?... – сорвалось с губ в пустую темноту, пока он смотрел, как перстень обращается в гниющую плоть и поспешно разлагается на его пальце, оставляя тошноту и кисло-сладкий шлейф.

А это «что-то» уже тихо пробуждалось. Далеко, на самом краю мира.

Глава 2

Из глубокой, колышущейся тени в углу спальни неспешно выступила фигура.

Асгетт очнулась ровно настолько, чтобы осознать: её с умыслом разбудили. Только глубже зарывшись в прохладный шёлк подушек, она лениво потянулась и даже не подумала подниматься навстречу правительнице. Любимая внучка, знаете ли. Хороший статус не отменяется одним лишь фактом «гость вошёл».

Висса.

Царица Ца'трии носила сан Асеки (высший титул той, что стоит у власти) Иблис бен Касарит (титул каждой старшей дочери рода). Она выглядела величественно совершенно без суетливых усилий. Время почти не имело власти над дочерьми Иблиса, оттого женщина казалась лишь умудренной жизнью старшей родственницей с тысячелетним опытом, но совершенно не тронутой увяданием. Кожа, напоминающая безупречный мрамор, отливала благородной бледностью. Длинные русые волосы хитросплетением прядей укладывались в причёску, щедро усыпанную золотыми шпильками и венцами, которые мерцали, в точности повторяя форму сияющих листьев Великого Древа.

Наряд царицы был данью уважения их первородному предку. Белоснежное, как ствол Древа, платье облегало стройную фигуру. На шее золотой брошью в виде рогатого льва – герба их древнего рода, крепился тяжёлый красный плащ, что ниспадал за спиной кровавым водопадом. У самого пола ткань градиентом перетекала в непроглядную черноту – символ глубоких касаритовых корней, питающих их род.

О её безграничной власти безмолвно кричало не только священное убранство, но и пронзительный, всеведающий взор. Глаза сияли золотом – древним, живым пламенем, что веками рождалось из смолы, текшей по ветвям Древа-прародителя и его детей. И когда её губы тронула мягкая, обманчиво ласковая улыбка, показались острые клыки.

– Иблис бен Касарит, приветствую тебя. Как погуляла?

– Было очень весело. Поначалу, – честно отозвалась Асгетт.

Принцесса прищурила свои хитрые медные глаза, усыпанные золотистыми крапинками. Их пронзительный взгляд вместе с тёплой, карамельно-золотой кожей она унаследовала от отца. А вот дикая, броская внешность и роскошные длинные волосы цвета холодного пепельного серебра достались ей от деда – владыки княжества Катрат.

В залы Катрата князь Раду привносил отчётливый, тревожный дух диких лесов. В воздухе сразу становилось чуть сыро и колюче, как перед грозой. Он всегда сидел, едва прикрытый белоснежной тканью на бёдрах. Его могучий торс обвивали кольца огромной чешуйчатой змеи. Хищная рептилия ластилась к его шее, словно признавая в хозяине существо куда более опасное, чем она сама.

Как они умудрились сойтись и нажить с Виссой детей, не закончив брачную ночь взаимным кровопролитием, оставалась для двора мистической загадкой. Именно эта дикая, не знающая поводьев порода деда теперь кипела в жилах наследницы Венца, делая её столь же необузданной. Просто в Асгетт эта необузданность была ещё и упакована в девичью вежливость. Почти съедобную.

– Твой подарок был просто чудом. Жаль только, что с куклой пришлось попрощаться раньше времени, – Асгетт слегка склонила голову, демонстрируя обманчивую покорность. –

Сделаешь мне новую, бабушка?

Висса приглушенно рассмеялась, и этот звук напоминал шелест листьев, в которых таилась скрытая мощь ветров. Она подошла ближе к кровати, плавно покачивая бедрами. Тяжёлый, выцветающий в черноту край её плаща мягко шуршал по толстому ковру.

– Потеряла куклу? Надо же. И кто же умудрился довести моё драгоценное дитя до того, что ей пришлось развеять морок? – Она опустилась на край ложа, внимательно разглядывая точёное лицо внучки, обрамленное спутавшимися прядями. – Неужели обитатели Ям эволюционировали и научились отращивать когти?

Именно Висса и подарила ей морок – магический слепок из яда касаритовых корней, позволявший любимице путешествовать по гнилому внешнему миру, пока её истинное тело и душа спали в запертых покоях. Царица лично прикрывала эти отлучки, полагая, что глоток чужого, грязного воздуха пойдёт будущей правительнице на пользу. Да и что таить, она сама в юности чудила ничуть не меньше.

– На жнецов напоролась, представляешь, какая неприятность? – беззаботно вздохнула Асгетт. Её губы изогнулись в настолько приторно-кроткой улыбке, что в неё не поверил бы даже слепой.

– Или это они, бедолаги, напоролись на тебя? – в тон ей, с притворной наивностью уточнила Висса, а в её золотых глазах вспыхнули искры.

Слова были излишни – лгать бабке всё равно было затеей не просто бесполезной, а откровенно глупой. Асгетт плавно протянула руку, и стоило их пальцам соприкоснуться, как барьеры рухнули. Дар Древа, пульсировавший в их крови, раскрылся во всей своей красоте, даруя им право безраздельно блуждать по сознанию друг друга, словно по анфиладам собственных владений. Вот только вместо кристально чистой воды этот ментальный поток притащил с собой всё очарование минувшей ночи: едкий дым костров, хлюпанье кровавой жижи под ногами и чужой страх, который Асгетт, несомненно, находила весьма забавным.

– Скверно, – тихо выдохнула Висса, разрывая контакт.

Она медленно поднялась на ноги, ободряюще погладила внучку по макушке и принялась мерно расхаживать по просторной, утопающей в тёплом янтарном свете спальне. Лёгкие пологи кровати едва заметно колыхались вслед за её плавными, царственными движениями, словно сам воздух в комнате покорно расступался пред ней.

– Едва ли меня устраивает тот балаган, что развернулся прямо под нашей калиткой, – заговорила Висса, и её глубокий голос зазвучал весомо, раскатисто. – Выродки из Каменной Долины заполонили Ямы и хозяйничают там, как у себя дома. Империя, которой тесно в собственных границах, потеряла всякий страх. Она лезет в Павиру, точно жирный вепрь в трясину, надеясь урвать лишний кусок земли, и попутно грызётся с воинством Триты, которое несёт свою истину, словно пьяный трактирный проповедник.

Царица резко остановилась и посмотрела на внучку своим пронизывающим взглядом:

– Великие дома вновь примутся с упоением вырезать друг друга, щедро кормя Бездну. Их роды и так истончились, а если они не остановятся, то от хвалёной крови не останется даже следа на грязном полу. Но лгать не буду, на них мне плевать. Их судьба предрешена их деяниями, - процедила Висса с омерзением.

Она отвернулась, подошла к высокому арочному окну и принялась задумчиво выстукивать ритм по холодному подоконнику. Массивные золотые кольца на её длинных пальцах издавали тихий, мерный звон, словно отсчитывая оставшееся этому миру время.

– Павира – наши ближайшие соседи. Одни из немногих, кто знает о нашем скромном существовании, – продолжала Висса, глядя на раскинувшийся внизу процветающий край. – Я хочу укрепить это добрососедство, отдав Вольные земли под их контроль, первоначально прогнав оттуда всё прожорливое вороньё.

Асгетт подалась вперёд, уперев ладони в колени, и напряжённо вглядывалась в силуэт бабушки, пытаясь разглядеть её истинные мысли.

– Что ты удумала? – в её голосе послышалась тревога, смешанная с невольным предвкушением.

– Подождём Великий Совет. Уже скоро... – по губам Виссы скользнула холодная усмешка. – Когда до бестолковой Империи дойдёт, что они не возьмут своими рогами ворота Павиры, за которыми будем стоять мы, они побегут на ковёр к Хранителям, чтобы жаловаться им на низкорождённых выродков, кидая на стол переговоров свитки с требованиями и скрытыми угрозами. Идеальное время для личного знакомства, не считаешь?

Висса подошла к кровати вплотную, заставляя внучку подобраться и сесть ровнее под давлением её тяжёлого взора.

– Что до морока… Достаточно, ты начала забываться в нём. Пора начинать свыкаться с телом, которое породило для тебя Великое Древо. Пора брать силу, что принадлежит тебе по праву рождения.

Висса слегка улыбнулась. В её глазах скользнула тень далёкой юности – того времени, когда она сама предпочитала ломать правила, а не писать их.

– Как и любой уважающей себя занудной бабке, мне положено произнести следующее, – вздохнула царица, хотя её голос оставался властным и твердым. – Венец на твоей макушке будет невероятно тонок, но его вес с легкостью ломает шеи. Начинай мириться со своей судьбой, любовь моя.

В воздухе ощутимо похолодело. Явилась та самая редкая строгость, скрытая под маской заботы, перед которой мгновенно пасовала любая девичья спесь. Висса плавно, но весомо опустила ладонь на плечо внучки.

– Я желаю, чтобы ты оставалась под сенью Древа, – в её золотых глазах вспыхнуло безжалостное пламя, не терпящее возражений.

– Мы сильны, да, но не бессмертны... И жизнь наша долга, но отнюдь не вечна.

Асгетт была в корне не согласна, но перечить не смела. Только не правительнице. Окажись на месте Виссы тётка или родной отец, принцесса спорила бы с упоением. Часами напролёт, абсолютно без уважения к титулам и без малейшего страха, что чьё-то веское слово перевесит её упрямое «нет».

Она бы скалилась, наглядно напоминая родственникам, что клыки ей достались не только для красивой улыбки, и методично доводила бы собеседников до нервного тика. Но раз уж сама царица требует от неё смирения... что ж, придётся это смирение познать. Или хотя бы очень талантливо его сымитировать.

– Они не уйдут добром, – хмуро отозвалась Асгетт, искренне разочарованная потерей чуть ли не единственной отдушины в своей жизни – тайных вылазок в чужие края.

– Добром мы заплатим после кнута, – Висса коварно ухмыльнулась. – Пустоши нам немало богатств предоставят. В пещерах мёртвых земель хранится более чем достойная плата.

Асгетт тут же поморщилась. Она прекрасно знала, что лежит в тех подземных чертогах у самых границ. Кальс. Голубой, слепящий глаза минерал. Ей слишком хорошо было знакомо истинное, грязное происхождение этой дряни.

Пещеры на стыке Пустошей и Вольных земель были рассадником для полчищ ядовитых пауков. Когда Венец ещё не был скрыт пеленой забвения и тумана, отчаянные безумцы сотнями лезли в эти подземелья. Они надеялись унести с собой хотя бы крошечный осколок голубого камня, но выбраться удавалось лишь единицам.

Сами пауки и порождали это проклятое сокровище. Когда корыстолюбивые скитальцы попадали в ловушку, едкий паучий яд проникал в их тела, заживо кристаллизуя плоть и кости, медленно превращая бьющихся в агонии в голубые глыбы. А тот манящий, призрачный свет, что испускал готовый камень, был вовсе не магией недр, – это слабо тлели остатки запертых душ, мучительно угасающих в этой вечной тюрьме.

Для чужаков за пределами Пустошей кальс оставался самым желанным, недосягаемым сокровищем. Злая ирония заключалась в том, что на деле этот трупный камень не стоил и одной ломаной ржавой монеты. Пока правители чужих краёв с гордостью вешали тяжёлые ожерелья из голубого камня на шеи своих женщин, скупая когда–то украденные крупицы за баснословные деньги, в Венце эту гадость побрезговали бы взять голыми руками.

А ведь народы, населявшие их государство и княжества, едва ли отличались особой брезгливостью.

Короткий едкий смешок невольно сорвался с её губ, стоило Асгетт только представить эту абсурдную сделку. Но внезапная мысль о скором неизбежном выходе из тени в истинном облике тут же заставила её сердце болезненно пропустить удар. Чтобы прогнать липкую тревогу, она резко тряхнула головой, отчего локоны рассыпались по плечам.

– Мы прибудем на Великий Совет под гербом Павиры? – спросила Асгетт, косо глянув на бабку.

– Конечно, дитя, – умиротворяюще, с мягкой покровительственной улыбкой отозвалась Висса.

Вот только мимолетное выражение, мелькнувшее на её лице, Асгетт совсем не понравилось. Царица всегда знала на десяток шагов вперед больше остальных, но делиться планами не спешила никогда. Что эта лиса задумала на этот раз – один Иблис ведает.

– А что жнецы? – наконец Асгетт задала вопрос, который, казалось, интересовал её сильнее всего.

– А что жнецы? – эхом отозвалась Висса, безразлично пожав плечами, словно речь шла о назойливой степной мошкаре.

И всё же, несмотря на напускное равнодушие, при одном лишь упоминании Каменной Долины лицо правительницы неизменно искажалось в брезгливой гримасе.