Злодейку не сжигать, или Невеста древнего дракона

— И последнее, — он задержал на мне тяжелый, немигающий взгляд. — Если начнется паника — дыши носом. Рот откроешь — захлебнешься набегающим потоком. Руки от передней дуги не отрывать, что бы ни происходило внизу.

— Я не собираюсь паниковать, лорд Астэр. У меня слишком много дел на земле, чтобы разбиваться в озере.

В уголках его жестких губ дрогнула тень усмешки.

Он отступил на край карниза.

И изменился.

Это не было похоже на судорожные, болезненные трансформации молодых студентов. Кайр перетек из одной формы в другую так, словно сбросил тесное пальто.

Воздух над обрывом сжался со звонким хлопком. Человеческая фигура растаяла в клубах плотного сизого марева, пахнущего грозой, и на каменные плиты опустилось чудовище.

Черный дракон.

Он был огромен — вдвое крупнее любого из студенческих ящеров на плацу. Чешуя не блестела на бледном свету, она поглощала свет, отливая матовым антрацитом и мокрым сланцем. Мощный хребет вздымался крутым базальтовым гребнем, широкая треугольная голова на мускулистой шее покоилась низко над камнями. И только глубоко в левой части груди, под крупными щитками, тлел неровным, больным багрянцем знакомый узловатый рубец.

Кайр опустился на брюхо, распластав по плитам кожистые крылья с огромными загнутыми когтями на суставах. Его янтарный глаз размером с суповую тарелку сфокусировался на мне. Зрачок сузился в вертикальную щель.

— Ну что, партнер, — негромко сказала я себе под нос, подходя к его массивному боку. — Посмотрим, как летают древние легенды.

Я поставила сапог на выступ плечевого сустава, ухватилась здоровой рукой за толстый сыромятный валик и легко перебросила ногу через его холку.

Посадка была жесткой, но удивительно удобной. Тело дракона под бедрами казалось раскаленной печью: сквозь чешую пробивался такой мощный, ровный жар, что ледяной ветер перестал казаться смертельным. Я защелкнула два главных карабина на грудной дуге. Металл встал в пазы с глухим, надежным лязгом. Завела ступни в широкие стремена.

Кайр глухо, утробно зарычал — звук отозвался в моих ребрах мелкой вибрацией.

Дракон поднялся на лапы.

Горизонт резко ушел вниз. Мы оказались выше всех на плацу. Студенты торопливо пятились к скале, освобождая взлетную полосу. На смотровой террасе верхнего яруса я заметила знакомую фигуру в темно-синей мантии с собольим воротником. Гидеон Орс стоял у перил, опершись на золоченый жезл, и его серые глаза неотрывно следили за нами.

— Пошел! — рявкнул мастер Вейн, опуская сигнальный флаг.

Кайр не стал разбегаться.

Он просто сделал два тяжелых, сотрясших скалу шага к краю — и шагнул в пустоту.

Желудок мгновенно подкатил к горлу.

Земля исчезла. Мы падали камнем.

Серая гладь Черного озера неслась навстречу с чудовищной, невозможной скоростью. Ветер ударил в лицо ледяной стеной, выбивая воздух из ноздрей, заставив слезы брызнуть из глаз. Инстинкты вопили: «Хватайся! Падай! Конец!»

Я сжала челюсти. Вдох через нос. Колени плотно вжались в жесткие боковые валики сбруи. Пальцы намертво вцепились в медную переднюю дугу. Никакого крика. Только физика.

В двадцати метрах от темной воды Кайр распахнул крылья.

Раздался звук, похожий на пушечный выстрел.

Тяжелая перепончатая ткань зачерпнула воздух. Нас вжало в перегрузку с такой силой, что ремни затрещали, а в глазах на секунду потемнело. Но сбруя выдержала. Падение прекратилось, сменившись стремительным, бреющим полетом над самой поверхностью озера. Гребни мелких волн с шипением расходились в стороны под напором воздуха от исполинских взмахов.

Кайр заложил плавную дугу влево, поймал восходящий термический поток от прибрежных скал и начал стремительно набирать высоту.

Это было невероятно.

Не магия из дешевой книжки. Чистый восторг огромной скорости и сокрушительной массы. Скалы академии уменьшались, превращаясь в игрушечный замок из серого картона. Небо над головой расчистилось, пропуская бледные солнечные лучи. Я чувствовала каждое движение драконьих лопаток под своими коленями, мерный, мощный ритм работы его легких, биение колоссального сердца.

Мы летели над ущельем третьим кругом, выполняя стандартную восьмерку.

Я привыкла к ритму. При крене на вираже я подавала корпус вперед и внутрь дуги, снимая сопротивление с его плеча. Мы двигались слаженно, как единый механизм — тяжелый бомбардировщик и его хладнокровный бортовой стрелок.

И в этот момент под чешуей что-то щелкнуло.

Звук был сухим, мерзким, похожим на хруст сломанной ветки.

В воздухе мгновенно запахло паленой медью и тухлым болотным илом.

Кайр не зарычал — он хрипло, надсадно захлебнулся.

Его левое крыло вдруг потеряло жесткость, судорожно дернулось и повисло тряпкой. Тело древнего ящера перекосило на правый борт. Мы сорвались в штопор!

Мир закружился бешеной каруселью: серая скала, темное небо, вода, скала, вода!

Под моими пальцами на нагрудной пластине вспыхнул ядовитый багровый свет!

Я скосила глаза вниз.

Шрам на груди Кайра горел.

Тот самый вросший черный узел пульсировал бешеными, короткими толчками. Что-то холодное, механическое, совершенно не похожее на собственный огонь Кайра, ударило по рубцу и на несколько секунд сорвало подачу пламени. Откуда пришел этот импульс, я не знала.

Пламя дракона захлебнулось. Без внутренней тяги гигантская туша весом в несколько тонн превратилась в падающий кусок скалы.

Мы падали спиралью прямо на острые клыки прибрежных рифов.

«Он не может расправить крыло, — молнией полоснула мысль. — Мышцу свело судорогой. Если не выправить крен — разобьемся оба».

Кайр тяжело повернул массивную голову назад. В его золотом глазу не было страха перед смертью — там была ярость беспомощности и немой приказ: «Срывай замки! Прыгай в воду!»

— Черта с два! — заорала я во весь голос, перекрывая рев падающего воздуха.

Прыгнуть с такой высоты в ледяную воду — переломать все кости о поверхность.

Я не стала срывать карабины.

Я выбросила ноги из стремян, подтянулась на руках и перевалилась вперед, на шею дракона.

Ветер рвал волосы, сдирал куртку, ледяная крупа секла щеки до крови. Больные пальцы взвыли от дикой нагрузки, но я вцепилась в латунный компенсатор левого натяжителя — тот самый рычаг, который регулировал натяжение спинных тросов.

Рычаг заклинило. Заводская пружина перекосилась от удара.

— Держи воздух, ящер! — крикнула я прямо в широкую чешуйчатую складку за его ухом.

Я уперлась обоими коленями в гребень его позвоночника, навалилась всем своим немалым весом на заклинивший рычаг и рванула его на себя против хода резьбы.

Клац!

Стальной храповик с визгом провернулся.

Вспомогательный трос натянулся струной, перехватывая нагрузку с парализованного сустава на здоровые шейные связки. Искусственное сухожилие сбруи сработало вместо живой мышцы!

Левое крыло дракона с глухим хлопком расправилось, ловя упругую плотность воздуха!

Кайр мгновенно понял маневр.

Он не стал бороться с судорогой в груди — он оперся на натянутый мною трос, с ревом выдохнул струю чистого бело-золотого пламени прямо перед собой, создавая воздушную подушку, и резко задрал нос вверх.

Мы вышли из штопора в десяти метрах над скалами.

Когти его задних лап с визгом прочертили глубокие борозды по мокрым верхушкам сосен, сбивая хвою и ветки. Нас тряхнуло, накренило, но инерция падения сменилась тяжелым, натужным набором высоты.

Через минуту мы уже кружили над посадочной площадкой.

Кайр заходил на посадку тяжело, заваливаясь на правый борт, но контролируемо.

Удар о базальтовые плиты плаца выбил искры из-под его когтей. Дракон проскрежетал лапами по камню шагов двадцать, гася скорость, и замер у самого ограждения.

Тишина над лётным мысом встала мертвая.

Студенты застыли у стен. Преподаватели бросили записи. Никто не понимал, что произошло: падение древнего дракона в штопор и немыслимый, акробатический выход из пике с участием наездника выглядели как сложнейший трюк высшего пилотажа.

Я сидела на его спине, тяжело дыша через нос.

Руки мелко тряслись. Пальцы свело судорогой вокруг латунного рычага. Шерстяная куртка на спине промокла от пота, несмотря на мороз.

Воздух снова сжался.

Чешуя под моими ногами растаяла.

Я соскользнула с опускающегося тела и твердо встала сапогами на обледенелые плиты. Ноги подрагивали, но держали.

Рядом со мной стоял Кайр.

Он снова был человеком. Черные волосы выбились из хвоста, тяжело падали на лоб. Дыхание глубокое, хриплое, пар вырывался изо рта густыми белыми клубами. Лицо бледное, заострившееся. Ворот лётного колета расстегнут, и на его ключице старый шрам медленно остывал, меняя цвет с багрового на тускло-серый.

Он посмотрел на меня.

В его золотых глазах стояло такое дикое, ошеломленное напряжение, словно он заново пересчитывал мои кости. Он видел десятки человеческих наездников, которые в момент штопора закрывали глаза и молились богам. А я вместо молитвы просто перелезла ему на загривок и перенастроила механику сбруи прямо в свободном падении.

Тяжелые шаги заставили нас обернуться.

По дорожке от верхней башни спускался Гидеон Орс.

Ректор шел не спеша, поглаживая соболиный мех на своей мантии. За ним следовали двое коронных инспекторов и мастер полетов Вейн. Лицо Орса сияло торжественной, безупречной гордостью.

Он остановился в пяти шагах от нас, окинул взглядом дымящуюся сбрую, след от когтей на камнях и всплеснул руками:

— Великолепно! Просто поразительно!

Его негромкий, бархатный голос раскатился по всему плацу, притягивая внимание десятков зевак:

— Коллеги, вы видели это? Мгновенная синхронизация! Выход из критической перегрузки без потери несущего контура! Природный резонанс исключительной силы!

Орс повернулся к стоявшим рядом инспекторам, повысив голос так, чтобы его услышал каждый студент на галереях:

— Сама стихия подтверждает то, что предписано свыше. Эти двое созданы для совместной работы. Они буквально предназначены друг другу.

Слово «предназначены» упало на плиты, как ком мокрой глины.

Меня передернуло. То самое слово из дешевого романа. Сладкое, липкое, фальшивое, за которым прятался железный капкан. Орс не просто хвалил нас — он на глазах у всей академии запечатывал нас в рамку идеальной пары.

Ректор подошел ближе, заглядывая мне в глаза с отеческим теплом:

— Ввиду столь выдающихся результатов и сложной обстановки на северной границе, ректорат принимает решение. До самого дня Великого Выбора закрепить студентку Летицию Варн и лорда Кайра Астэра как постоянную практическую пару высшей категории. Все лётные и боевые тренировки проводить исключительно совместно. Поздравляю вас, дитя мое.

Он слегка поклонился и пошел обратно к башне, уводя за собой свиту.

Студенты на плацу начали шумно, возбужденно переговариваться. Слух об «идеальной паре древнего дракона и ожившей злодейки» только что получил официальное благословение ректората.

Мы остались вдвоем у парапета.

Ветер с озера рвал полы моей куртки.

Кайр подошел вплотную. Его плечо заслонило меня от любопытных взглядов с галереи. От него пахло озоном, горячей кожей и раскаленным металлом.

Он наклонился ко мне. Его губы почти коснулись моего уха.

— Импульс пришел не от тебя, — очень тихо, на грани слышимости произнес он. В его низком голосе вибрировала глухая, темная сталь. — И не из моего ядра.

Я подняла на него глаза.

— Тогда откуда?

Кайр на секунду посмотрел в сторону верхних башен, потом снова на меня.

— Не знаю. Но это был не обычный срыв.

Его пальцы медленно, скрытно легли на рукоять ножа на поясе.

До Великого Выбора оставалось четырнадцать дней.

Глава 8

К полудню седьмого дня академия окончательно сошла с ума.

После вчерашнего полета над озером слухи не просто ползли по коридорам — они стояли в воздухе густым, удушливым туманом, пахнущим дешевой пудрой, сургучом и жареным миндалем из буфета. Вчера на посадочной площадке Орс слишком громко, перед десятком преподавателей и сотней зевак на галереях, назвал наш с Кайром резонанс «исключительным».

Этого хватило. Для закрытого дворянского пансиона, где половина девиц с первого курса грезила древними чешуйчатыми лордами, а вторая половина судорожно высчитывала шансы на престижное назначение к северным маякам, мы мгновенно превратились в главную сплетню сезона.

«Идеальная пара». «Драконье предопределение». «Огонь избрал невесту прямо у позорного столба».

Меня тошнило от этих формулировок.

В моем прежнем мире стоило жениху на предсвадебном банкете случайно подать бокал свидетельнице или слишком долго смотреть в декольте певицы, как половина гостей уже мысленно делила совместно нажитое имущество и заказывала драку у гардероба. Люди обожают простые, пошлые сценарии. Им страшно признать, что под ногами нет рельсов, поэтому они с упоением впихивают живых людей в картонные рамки: вот палач, вот жертва, вот злодейка, а вот — великая романтическая страсть, освященная предками.

Я сидела в дальнем углу библиотечной гостиной на третьем ярусе центрального донжона.

Здесь было прохладно, пахло старой кожей переплетов, сушеной лавандой, которую сыпали в ящики от книжной моли, и холодным камнем. Высокие стрельчатые окна выходили на северное ущелье. Сквозь толстые свинцовые переплеты сочился белесый, рассеянный свет предгрозового дня.

Передо мной на полированном дубовом столе лежала тяжелая стопка пожелтевших фолиантов: «Регламент церемониальных союзов Авелора», «Драконьи клятвы эпохи Первого щита» и две подшивки отчетов пограничной службы за прошлый век. Я честно пыталась разобраться в структуре Великого Выбора, но сухой юридический слог имперских законников вызывал только глухое раздражение.

По правилам все выглядело безупречно: добровольность, право каждого участника отозвать согласие вплоть до финального замыкания контура, три контрольные проверки ядра, возможность расторгнуть служебную связь через три года. Ни слова о принуждении. Ни единого намека на скрытые швы.

Скрипнула тяжелая кованая дверь в конце зала.

По паркету зашуршали мягкие сафьяновые подошвы. Я не подняла головы, продолжая методично водить пальцем по выцветшим строкам, но боковым зрением отметила: вошедшая двигалась тихо, чуть припадая на левую сторону — сказывалась общая слабость после недавнего спазма жил.

Элира Сорель.

Она была в простой шерстяной накидке цвета топленого молока, надетой поверх целительского халата. В руках — плетеная корзинка с пузатыми стеклянными склянками, в каких обычно носят спиртовые вытяжки из корней. Волосы собраны в тугой практичный узел, переколотый костяной иглой. Лицо бледное, под серыми глазами лежали глубокие, синеватые тени, но подбородок девушка держала ровно.

Элира прошла вдоль длинных стеллажей к столу каталогов, поставила корзинку на дерево с глухим звяканьем стекла и замерла.

Она увидела меня.

В огромном зале мы были одни, если не считать старого архивариуса, дремавшего за конторкой под тяжелым шерстяным пледом.

Воздух между нами мгновенно натянулся.

Элира не стала кричать, не позвала стражу и не бросилась вон. Она медленно положила ладонь на край каталожного ящика. Пальцы ее чуть заметно побелели от нажима, но дыхание осталось размеренным.

Я закрыла фолиант. Кожаный переплет захлопнулся с глухим, пыльным стуком.

— Сорель, — негромко произнесла я, удерживая ее взгляд.

Девушка помолчала секунду, словно взвешивая, стоит ли отвечать, затем сделала три шага к моему столу и остановилась по ту сторону массивной дубовой столешницы. Дистанция в два метра — безопасная, контролируемая.

— Варн, — ее голос прозвучал ровно, сухо, без дрожи, но с той холодной настороженностью опытного медика, который зашел в палату к буйному пациенту. — Говорят, вчера на взлетном мысу вы едва не сожгли страховочные стропы.

— Врут. — Я перевела взгляд на ее перевязанное запястье. Под белым полотном угадывался след от вчерашнего натяжения жил. — Стропы были в порядке. Подвели карабины.

Элира опустила глаза на корешки моих книг. Ее тонкие брови чуть сдвинулись:

— Ищете прецеденты расторжения помолвки? Дом Марель вчера разослал нотариальные копии отказа во все коллегии. Адриан не вернется.

— Мне плевать на Адриана Мареля, — я спокойно отодвинула книгу в сторону. — Если бы он не сбежал сам, я выставила бы его за дверь на следующий день после суда. Я читаю регламент Выбора.

Элира коротко, горько усмехнулась уголком губ. В этой усмешке не было девичьей злости — только тяжелая, вымороженная усталость человека, которого уже достали чужие ожидания:

— Зачем? Все общежитие только и говорит, что о вашем союзе с лордом Астэром. Первокурсницы делают ставки, какое платье вы наденете на центральный круг — красное или серебряное. Магистр Вельс утром на перевязке намекнула, что Совет может утвердить ваше распределение без общего конкурса.

— Люди идиоты, Сорель. Они готовы поженить стол со стулом, просто потому что оба сделаны из одного дуба.

Элира вскинула голову. В ее серых глазах мелькнуло искреннее, неподдельное удивление. Она явно ждала триумфальной улыбки, ядовитого намека на то, что «правильная невеста из пророчества» осталась ни с чем, а бывшая злодейка забрала главный приз. Но я сидела перед ней в темно-синей просторной куртке с заживающими ожогами на пальцах и говорила о драконе Совета с тем же сухим скепсисом, с каким говорят о неудобном графике дежурств.

— Вы действительно… не хотите этого? — тихо спросила она.

— Я хочу прожить оставшиеся тринадцать дней без новых костров и удавок на шее, — ответила я, глядя ей прямо в переносицу. — И меньше всего мне улыбается перспектива стать служебным придатком к древнему боевому ящеру, пусть даже трижды герою империи. У него свои шрамы, у меня свои проблемы.

Элира молчала долго. Было слышно, как за узким окном шумит предгорный ветер, швыряя в стекло мелкую крупу первого сухого снега.

— Моя бабушка говорила, что люди не меняются за несколько дней, Варн, — наконец произнесла она. Слова падали веско, без злобы, но как тяжелые свинцовые грузила. — Нельзя сначала отравить человека, а потом за несколько дней стать святой мученицей, радеющей за свободу воли. Я помню настой белены в своей кружке. Помню, как у меня отнимались ноги, пока вы стояли у дверей лаборатории и улыбались.

Сердце внутри глухо толкнулось в ребра.

Вот она — стена. Настоящая, не книжная. Никакие подвиги на манеже, никакое спасение чужих жизней не стирают память о подлости. Прежняя Летиция оставила после себя выжженную землю, и расплачиваться за нее приходилось мне.

— Я знаю, что ты помнишь, — ответила я негромко. — И я не прошу тебя забыть. Прощения не будет, Сорель. Я его не требую и не жду. Но если на Великом Выборе этот замок попытается провернуть с тобой то же, что случилось на той практике, — держись ближе к проходам. И не позволяй надевать на себя вторую ленту.

Элира нахмурилась. Ее пальцы нервно дернули край накидки:

— Какую вторую? По протоколу выдается только одна…

— Просто запомни, — перебила я ее, поднимаясь со стула. Ступни в тяжелых яловых сапогах уверенно встали на паркет. — Одну ленту ты снимешь сама, если контур начнет жечь. А вот со второй тебе уже не дадут сказать «нет».

Я собрала книги в стопку, кивнула ей и пошла к выходу.

Элира не окликнула меня. Она осталась стоять у стола, маленькая, прямая, прижимая к груди корзинку с лекарствами, и я чувствовала ее тяжелый, озадаченный взгляд между лопаток до самых дверей. Примирения не случилось. Но между нами появилась граница взаимного признания: мы обе были заложницами в чужой игре, и обе это понимали.

На галерее четвертого яруса жилого корпуса меня уже ждали.

Сабина Рейт стояла, прислонившись спиной к стрельчатому окну, скрестив руки на груди. На ней была вылинявшая форменная куртка защитного факультета с оборванными нашивками — знак того, что ее практические часы урезали вдвое из-за скандала в столовой. Рыжие короткие волосы всклокочены, лицо серое от злости и недосыпа.

Увидев меня, она оттолкнулась от стены и перегородила узкий каменный проход:

— Гуляешь, Варн? — голос ее сочился ядом. — Книжки читаешь? Адептки внизу шепчутся, что лорд Астэр вчера катал тебя на загривке над самым замком. Высоко взлетела, дрянь?

Я остановилась в двух шагах. Глубоко вдохнула через нос, удерживая привычное профессиональное спокойствие. Никаких ответных оскорблений. Никакой базарной перебранки. Когда пьяный гость на банкете лезет в драку, первое правило распорядителя — не давать ему эмоционального топлива.

— Отойди с дороги, Сабина, — спокойно сказала я.

— А если не отойду? — она подалась вперед, в ее серых глазах полыхнуло бешенство. — Ударишь? Позовешь своего драконьего сторожа? Моей сестре Мире никто не помог, когда ты подрезала ей ремни на сбруе! Она падала с десяти саженей, ломая ребра, пока ты пила шампанское в ложе ректората! А теперь ты ходишь королевой, потому что древний ящер решил поразвлечься с живой куклой?!

— Сабина, — я посмотрела ей прямо в зрачки, понизив голос до сухого, металлического шепота. — Твоя сестра жива. Она покалечена, но она дышит. Если ты сейчас сорвешься и кинешься на меня с кулаками на глазах у дежурного караула, тебя вышвырнут из академии до заката. Без права восстановления. Без диплома. И кто тогда будет покупать Мире обезболивающие мази для ее разбитого плеча? Ты? На жалованье уличной судомойки?

Рейт замерла, будто налетела на каменный столб.

Ее кулаки мелко дрожали, челюсти сжались так, что на скулах заходили желваки. Она была готова к драке, к крику, к слезам — к чему угодно, кроме этого хладнокровного, беспощадного удара по самым больным семейным расчетам.

— Ты тварь, Варн, — прохрипела она, но в голосе уже слышалась трещина растерянности.

— Возможно, — ответила я, обходя ее по краю перехода. Мое плечо едва не задело ее рукав, но Сабина не шевельнулась. — Но я помню имя твоей сестры. И если мне удастся дожить до двадцатого дня, я найду способ вернуть ей право на пересмотр дела. Не ради тебя. Ради справедливости. А теперь отойди и не мешай мне работать.

Я прошла мимо, не оборачиваясь. За спиной слышалось только ее тяжелое, сбивчивое дыхание, но шагов не последовало. Рейт осталась на галерее, оглушенная тем, что ее ненависть внезапно наткнулась не на стену высокомерия, а на холодный, взрослый расчет.

В комнате сорок два пахло сыростью, пылью и старым лавандовым мылом.

Я заперла тяжелую дубовую дверь на два оборота ключа, опустила кованый засов и прислонилась спиной к дереву.

Тело ныло. Пальцы левой руки после долгого сидения в холодной библиотеке пульсировали тупой болью. До вечерней встречи с Кайром оставалось около двух часов — самое время закончить то, ради чего я вернулась сюда засветло.

Разобрать тайники прежней Летиции.

После обыска дознавателей комната все еще напоминала разоренный курятник. Платья, выброшенные из шкафа, я вчера сложила на сундук, но массивный туалетный столик из палисандра оставался нетронутым. Зеркало в серебряной раме было заляпано потеками засохшей пудры, выдвижные ящички перекошены.

На нижней полке под зеркалом стояла тяжелая резная шкатулка из слоновой кости с потускневшими медными уголками. Замка на ней не было — его сорвали еще во время первого ареста, крышка держалась на одной петле.

Я подошла к столику, отодвинула хрустальный флакон с остатками розовой воды и открыла шкатулку.

Внутри царил форменный хлам: связки шелковых лент для волос, сломанные костяные гребни, засохшие стручки ванили, флакончики из темного стекла с притертыми пробками — судебные медики уже взяли оттуда пробы, определив безобидную настойку мяты и валерианы.

Но на самом дне, под истлевшим бархатным вкладышем, пальцы нащупали плотный прямоугольник.

Я вытащила его наружу.

Это был обрывок пригласительного билета на Великий Выбор — плотная мелованная бумага с золотым тисненым гербом академии и силуэтом парящего дракона. Край листа был грубо оторван, словно его вырвали из официального конверта в спешке.

Я перевернула его.

На обороте чернели торопливые, угловатые строчки. Чернила местами расплылись от высохших капель влаги — то ли пота, то ли слез. Почерк был резким, яростным, с глубоким нажимом пера, прорывавшим плотную бумагу:

«Орс обещал, что знак свяжет только нас. Он лгал. Я видела списки у него на столе. Семьдесят три пары. Они вшивают проводник во все церемониальные ленты. Если они доведут Выбор до конца, никто уже не сможет сказать, что не согласен. Никто. Даже Кайр. Я должна остановить это до того, как они замкнут круг. Пусть лучше меня сожгут, чем…»

На этом фраза обрывалась. Перо соскочило, оставив длинную черную кляксу, протянувшуюся к краю листа.