Злодейку не сжигать, или Невеста древнего дракона

— Стабилизирующий сбор арники и корня вереска, — отчеканила она, даже не сделав паузы. — Вы только что стояли под судебным пламенем высшего дракона. Ваше ядро должно было сгореть дотла вместе с кишками. Если вы еще дышите, это не значит, что ваши жилы не потекут через час. Пейте.

Я взяла кружку обеими руками. Глина приятно согревала онемевшие пальцы. Сделала осторожный глоток: на вкус отвар оказался горьким, маслянистым, с тяжелым вяжущим привкусом железа, но тепло почти мгновенно опустилось в желудок, притупляя дрожь в коленях.

— Спасибо, — сказала я, глядя ей прямо в переносицу.

Целительница вздрогнула. Ее пальцы, разбиравшие моток ленты, на мгновение замерли. В глазах мелькнуло искреннее, испуганное недоумение. Похоже, книжная Летиция никогда в жизни не говорила обслуживающему персоналу обычного человеческого «спасибо». Для нее эти люди были не более заметны, чем половые тряпки или ночные горшки.

Женщина поджала губы, справилась с секундным замешательством и развернула голубую ленту. Ткань оказалась плотной, лоснящейся, прошитой по краям мелким серебристым стежком.

— Руку, — сухо велела она.

— Зачем?

— Это распределительная лента союзов. Стандартная медицинская фиксация. Она закрепит остаточный контур вокруг вашего запястья, чтобы эманации разорванной судебной метки не фонили в коридорах. Магистру Орсу не нужны панические обмороки первокурсников на парадной лестнице.

Она сделала шаг вперед, перехватила ленту двумя руками и потянулась к моей правой кисти.

Я не успела убрать руку. Длинный шелковый лоскут коснулся кожи чуть выше косточки на запястье.

И в этот же миг под кожей рвануло.

Это не было похоже на обычное прикосновение ткани. Под моей кожей, прямо в толще мышц, будто лопнула невидимая струна. Что-то чужое, липкое и невероятно тугое за доли секунды оплело вены, впиваясь в кость, словно тончайшая проволочная петля, затягиваемая невидимыми плоскогубцами. Это было механическое, холодное стягивание, от которого дыхание перехватило в горле.

«Оно меня связывает. Не держит — пришивает».

Мысль пришла не из головы — из кончиков пальцев. Чистый, древний рефлекс самосохранения.

Я не закричала. Я выбросила левую руку вперед, вцепилась ногтями в край наложенной ленты и с силой рванула ее от себя.

Раздался сухой, трескучий звук — словно лопнул пересушенный пергамент.

Голубой шелк вспыхнул бледным, ядовито-синим огнем прямо под моими пальцами. В нос ударил резкий запах паленой шерсти и озона. Волна обжигающего жара хлестнула по подушечкам пальцев, заставив кожу мгновенно побелеть от волдырей. Отрезок ленты распался на серые хлопья пепла, не долетев до пола, а затянувшаяся было под кожей петля с сухим щелчком растаяла, оставив после себя тупую ноющую пустоту.

Целительница с коротким вскриком отшатнулась назад, опрокинув табурет. Оловянная миска грохнулась об пол, горячий отвар хлынул по серым плитам.

— Стража! — взвизгнула она, прижимая руки к груди. — Она оскверняет инструмент! Она буйная!

Караульные у дверей сорвались с места одновременно. Железо кирас лязгнуло, тяжелые кованые сапоги загрохотали по камню. Две алебарды опустились на уровень моей груди, наконечники тускло блеснули в полумраке палаты.

— Назад, — сказала я, сжимая обожженную левую ладонь в кулак и поднимаясь на ноги. Ноги подрагивали, но я стояла ровно. — Никто ни на кого не нападал.

— К стене! — рявкнул старший караульный с багровым от гнева лицом. — Руки за спину, шлюха благородная! На колени!

Он сделал шаг вперед, намереваясь опустить древко алебарды мне на плечо.

— Довольно.

Слово прозвучало не громче обычного вздоха. Но воздух в лазарете в ту же секунду сгустился, словно комната мгновенно промерзла до звона, а затем оттаяла от раскаленной печи.

Солдаты замерли, не завершив движения. Наконечник алебарды завис в трех дюймах от моей ключицы.

В проеме тяжелой дубовой двери стоял Кайр Астэр.

Он снял парадный кожаный камзол. Теперь на нем была простая шерстяная куртка темно-серого сукна без знаков различия, глухо застегнутая под самое горло, и высокие сапоги из мягкой яловой кожи. Волосы были влажными от дождя, начавшегося на улице, и черными прядями падали на воротник. Но его лицо оставалось той же гранитной маской, что и на арене.

Кайр не смотрел на солдат. Его золотые зрачки, сузившиеся в тонкие вертикальные щели, были прикованы к серому пятну пепла на каменном полу.

— Выйдите, — не оборачиваясь, бросил он стражникам.

— Лорд Астэр, нам приказано комендантом… — начал было старший, но осекся.

Кайр перевел на него взгляд. Дракон не рычал, не хмурил бровей и не поднимал руки. Он просто посмотрел. В этом взгляде было столько тяжелого, векового безразличия хищника к мелкой докучливой мошкаре, что караульный побледнел, проглотил окончание фразы и торопливо вскинул алебарду к плечу.

— Слушаюсь, ваша светлость. Караул на галерее.

Солдаты выскользнули за дверь так тихо, словно их сдуло сквозняком. Целительница, испуганно косясь на дракона, торопливо подобрала подол фартука, присела в неуклюжем реверансе и выбежала следом, оставив на полу лужу остывающего отвара.

Дверь с глухим стуком захлопнулась.

Мы остались вдвоем.

Тишина в лазарете стала плотной, осязаемой. Было слышно, как за стеклом шуршат по камню тяжелые холодные капли дождя и как мерно потрескивает фитиль сальной свечи на настенном бра.

Кайр сделал два неслышных шага вперед. От него пахло мокрой шерстью, холодным осенним ветром и тем самым глубинным, сухим жаром, который я запомнила у столба казни.

Он молча протянул руку к моей левой ладони. Его широкие, темные пальцы с короткими чистыми ногтями были раскрыты, готовые перехватить мое запястье.

Я отступила на полшага назад и прижала обожженную руку к бедру, спрятав пальцы в складках рубахи.

— Сначала объясните, что вы хотите сделать, лорд Астэр.

Кайр замер. Его рука зависла в воздухе между нами.

На его резком, хищном лице отразилось искреннее, неподдельное удивление. Брови дрогнули, янтарные глаза чуть расширились. Он прожил почти двести лет в мире, где люди либо падали перед драконами ниц, либо трепетали от страха, либо пытались подольститься. Женщина, которая пару часов назад избежала смертной казни, сейчас стояла перед ним босиком, в чужой сорочке, и спокойно требовала объяснений перед тем, как позволить коснуться своей кожи.

— Я хочу осмотреть ожог, — произнес он. Голос звучал ровно, с тем низким рокочущим призвуком, от которого вибрировали стекла в рамах. — Мое пламя не обожгло тебя на арене. Мне нужно знать, вернулось ли оно сейчас.

— Ваше пламя здесь ни при чем, — ответила я, не опуская подбородка. — Это была лента.

Кайр медленно опустил руку вдоль тела. Он не стал давить, не сделал выпада вперед и не повысил голоса.

— Покажи.

Я помедлила секунду, взвешивая его тон, затем осторожно выпростала левую кисть из ткани и раскрыла ладонь.

Кожа на подушечках указательного и среднего пальцев покрылась мелкими белесыми пузырями, вокруг которых разлилась яркая, воспаленная краснота. Пальцы мелко подрагивали — нервные окончания пульсировали острой, колющей болью, словно я схватилась за раскаленный докрасна прут.

Кайр наклонился чуть ближе. Он не стал хватать меня за руку — лишь слегка наклонил голову, внимательно разглядывая повреждения с расстояния в несколько вершков. Я почувствовала, как от его лица исходит сухое тепло, похожее на жар нагретой солнцем глины.

Его взгляд скользнул от моих пальцев к кучке серого пепла на полу.

— Это была церемониальная лента пятого ранга, — тихо, почти про себя сказал он. — Ее ткут из зачарованного шелка на станках ритуальной палаты. В ней нет боевого плетения. Она не может взорваться от простого прикосновения.

— Она не взорвалась, — возразила я, опуская руку. — Она пыталась затянуться внутри. Под кожей.

Кайр резко поднял глаза. Его зрачки снова на миг превратились в две тонкие черные иглы:

— Что ты почувствовала?

— Стяжку, — просто ответила я, подбирая самые точные слова без книжной мистики. — Словно кто-то взял тонкую суровую нить, продел ее сквозь мои вены и потянул за оба конца сразу. Мне это не понравилось. Я ее сорвала.

Дракон молчал несколько секунд. Его лицо снова стало непроницаемым, но под тонкой тканью рубахи у него на груди — там, где под кожей прятался рваный старый шрам, — на мгновение проступил тусклый багровый отсвет. Всего на долю секунды, словно тлеющий уголь раздуло ветром.

Кайр выпрямился, заложив руки за спину.

— Ты не должна была этого чувствовать, — произнес он глухо. — Ни один человек без глубокого посвящения в ритуальную магию не способен ощутить стабилизирующий шов до того, как он встанет на место.

— Значит, ваша целительница ошиблась с дозировкой, — парировала я, садясь обратно на край кушетки. Стоять босиком на ледяном полу становилось невмоготу. — Или ваш шелк испортился от сырости.

В уголке тонких губ дракона промелькнула едва заметная тень. Не улыбка — скорее сухой, одобрительный отклик бойца на чужую стойкость.

— Шелк не портится, Летиция Варн. И ты это знаешь.

Дверь лазарета снова скрипнула.

На пороге стоял Гидеон Орс.

Ректор успел сменить тяжелый церемониальный сюртук на темно-синюю профессорскую мантию из тонкого кашемира, подбитую серым собольим мехом. Он вошел легко, мягко ступая сафьяновыми туфлями по залитому отваром полу, и остановился посреди палаты, сцепив пальцы на округлом животе. От него пахло дорогим трубочным табаком с вишневым листом, чистой шерстью и старыми книгами. Лицо его было спокойным, почти домашним, а в добрых морщинках вокруг серых глаз светилась отцовская озабоченность.

— Какая досадная неосторожность, — мягко произнес он, окинув взглядом разбитую посуду и золу на плитах. — Матушка Ильда всегда была слишком ретива в предписаниях. Я предупреждал ее, что после потрясения на арене ваша нервная система будет излишне возбуждена.

Орс подошел к столу, кончиком носка туфли аккуратно отодвинул черепок глиняной кружки и повернулся ко мне:

— Как вы себя чувствуете, дитя мое?

«Дитя мое».

Слова были медовыми, интонация — безупречно ласковой. Но в этой ласке сквозил холод полированного хирургического стола. Так опытный директор крупной компании говорит с ценным, но опасным сотрудником, который знает о черной бухгалтерии чуть больше, чем положено по штатному расписанию.

— Я чувствую себя человеком, которого два часа назад пытались сжечь заживо, господин ректор. — Я выдержала его взгляд. — А теперь предлагают выпить болотной жижи и надеть поводок.

Орс негромко рассмеялся — тихо, благодушно, словно услышал удачную детскую шутку.

— Остроумие всегда было фамильной чертой рода Варн. Хотя последние недели вы, признаться, больше изволили гневаться и бить фарфор в столовой. Рад видеть, что рассудок вернулся к вам вместе с жизнью.

Он перевел взгляд на Кайра:

— Лорд Астэр, благодарю вас за бдительность. Караул у дверей был излишней мерой, но комендант действовал по уставу военного времени. Я уже распорядился снять оцепление.

— Она остается объектом судебного дознания, Орс, — голос дракона прозвучал жестко и холодно. — Закон требует надзора.

— Разумеется, разумеется, — ректор примирительно поднял пухлую, унизанную перстнями ладонь. — Но надзор не должен походить на пыточный каземат. Девочка выдержала испытание чистым пламенем. Мы не можем игнорировать знамение такой силы.

Орс повернулся ко мне, и его лицо приняло серьезное, участливое выражение:

— Летиция, я буду с вами предельно откровенен. Ситуация беспрецедентна. Суд короны в растерянности, Драконий Совет требует объяснений. По закону империи Авелор отвергнутый пламенем приговор не может быть приведен в исполнение повторно тем же составом судей. Для пересмотра дела требуется чрезвычайная выездная комиссия высших палафоров и старших лордов Совета.

— И когда она прибудет? — спросила я, срезая витиеватые обороты.

— Ровно через двадцать дней, — мягко ответил ректор. — В день осеннего равноденствия. До этого момента вы не признаны невиновной, но и преступницей перед законом более не являетесь. Ваш статус — лицо, ожидающее высочайшего решения.

«Двадцать дней. Понятный дедлайн. Три недели на то, чтобы понять правила игры и найти выход из петли».

— Каковы условия? — спросила я. — Где я должна находиться?

— Здесь. В стенах академии.

— В тюремной башне?

— Зачем же в башне? — Орс искренне, чуть укоризненно покачал головой. — Вы вернетесь в свою комнату в восточном крыле общежития выпускниц. Вы продолжите посещать теоретические и практические занятия вашего курса. Вы будете питаться в общей столовой и готовиться к выпуску.

Я нахмурилась. Это не укладывалось ни в какую логику. Человека, обвиненного в попытке отравить студентку и чудом избежавшего костра, отправляют обратно за парту?

— Студенты знают меня как отравительницу, — сказала я. — Они видели арену. Вы хотите, чтобы меня прирезали за углом первой же аудитории?

— Академия находится под защитой древних клятв, Летиция, здесь не устраивают самосудов, — в голосе Орса прозвучала мягкая, несокрушимая уверенность государственного мужа. — Кроме того, изоляция только укрепит слухи о вашей безусловной вине. Если мы запрем вас в подвале, город решит, что академия союзов покрывает преступления аристократии. Вы должны быть на виду. Спокойная, сдержанная, готовая сотрудничать со следствием. Это в ваших же интересах.

— А если я решу уйти?

Орс улыбнулся. Очень тепло и очень ясно.

— Вы не сможете покинуть территорию академии, дитя мое. Внешний периметр закрыт защитным куполом. Любая попытка пересечь границу без сопроводительного листа ректората активирует охранные руны, и поверьте, их магия куда менее разборчива, чем пламя лорда Астэра. Вы остаетесь здесь. Под присмотром преподавателей. И… под личным наблюдением лорда Кайра.

Я перевела взгляд на дракона.

Кайр стоял у окна, скрестив руки на груди. В полумраке его фигура казалась темным монолитом.

— Я остаюсь при академии до прибытия Совета, — ровно подтвердил он, не глядя на Орса. — Мое пламя не исполнило долг. Я обязан понять, почему. Я буду присутствовать на ваших практических занятиях и контролировать резонанс вашего ядра.

«Вот оно что. Орс хочет сохранить лицо школы и не поднимать панику в городе. Дракон хочет изучить баг в собственной магии. А я — лабораторный кролик, которому выделили двадцать дней жизни в стеклянной банке».

Вариантов не было. Попытаться прорваться сквозь охрану прямо сейчас — чистое самоубийство. Бежать босиком через горы без денег, без связей и без понимания географии этого мира — глупость не меньшая. В любом проекте, когда заказчик загоняет тебя в жесткие рамки, первое правило — закрепиться на площадке и выиграть время.

— Хорошо, — сказала я, поднимаясь с кушетки. — Я принимаю эти условия. До двадцатого дня.

Орс удовлетворённо кивнул:

— Прекрасно. Зрелое, взвешенное решение. Ваша одежда и вещи остались в вашей комнате. Матушка Ильда подберет вам простую обувь на первое время. С сегодняшнего вечера вы возвращаетесь к обычному расписанию выпускного курса.

Он слегка поклонился — церемонно, с безупречной светской учтивостью, словно откланивался на балу, — и направился к выходу. У самых дверей ректор обернулся:

— Да, и еще одно, Летиция. Постарайтесь не заходить в целительское крыло. Девочка Элира все еще слаба после действия яда, и лишние волнения ей ни к чему. Мы ведь не хотим новых инцидентов, правда?

Дверь за ним закрылась с мягким, бархатным щелчком.

В лазарете снова стало тихо.

Кайр не шевелился. Он стоял у окна, глядя сквозь мокрое стекло на внутренний двор, где под дождем торопливо сновали фигурки студентов в темных форменных плащах.

Я подошла к соседнему окну. Холод от каменного подоконника остужал разгоряченную кожу предплечий.

Отсюда, с третьего этажа лазаретного корпуса, Академия союзов представала во всей своей монументальной, подавляющей красе.

Это был настоящий каменный город, вросший в скалы над бездонным темным озером. Высокие башни с узкими шпилями соединялись крытыми арочными переходами, похожими на паучьи мосты. На широких террасах верхних ярусов виднелись массивные железные кольца и взлетные помосты для драконов. Внизу, на мощеном брусчаткой плацу, звенело учебное оружие, слуги тащили корзины с провизией, а у входа в библиотечный корпус стояла группа студенток в ярких шерстяных накидках.

Они смеялись, прячась под одним широким зонтом. Молодые, беспечные, уверенные в том, что завтрашний день принадлежит им по праву рождения.

И в этот мир мне предстояло спуститься.

Не героем-спасителем. Не невинной жертвой. А ненавидимой всеми тварью, чье имя здесь шептали с омерзением и страхом.

— Твоя комната в северной башне, — не оборачиваясь, произнес Кайр. Его голос перекрыл шум дождя. — На четвертом ярусе. Номер сорок два.

— Я помню, — соврала я, глядя на темные верхушки сосен за каменной стеной.

— Сомневаюсь, — дракон повернул голову. Его янтарный взгляд был острым и тяжелым. — За последние два часа ты ни разу не назвала меня палачом, не пригрозила отцовским трибуналом и не пролила ни единой слезы. Ты ведешь себя так, словно родилась не в замке Варнов, а на поле боя.

— На поле боя люди хотя бы знают, кто их враг, лорд Астэр, — тихо отозвалась я, глядя ему прямо в глаза. — А здесь у меня за спиной только палачи и судьи.

Кайр помолчал секунду. Его желтые зрачки медленно скользнули по моему спокойному лицу, задержались на обожженных пальцах левой руки и снова вернулись к глазам.

— У тебя двадцать дней, Летиция, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучало нечто похожее на предостережение. — Используй их с умом. Потому что на двадцатый день огонь спросит снова. И если он найдет вину — я не стану его удерживать.

Он развернулся и вышел из палаты широким, бесшумным шагом, оставив за собой легкий запах дыма и открытую дверь.

Я осталась одна перед мокрым окном, глядя на громаду академии.

Двадцать дней.

Счет пошел.

Глава 3

Ночью я почти не спала. Каждый раз, когда веки тяжелели, в ушах снова вставал рев трибун, треск раскалывающейся метки и глухой, низкий голос древнего дракона: «Судебное пламя не ошибается». Под утро дождь стих, оставив за мутным стеклом сырую, промозглую стынь предгорья.

Кончики пальцев на левой руке дергало мелкой, пульсирующей болью. Пузыри от вчерашнего ожога помутнели, кожу вокруг стянуло, и любая попытка сжать ладонь отзывалась резким покалыванием. Матушка Ильда на рассвете молча швырнула мне на край тюфяка глиняную баночку с вонючей серной мазью и пару грубых холщовых тапочек на веревочной подошве. Ни единого слова. Даже сквозь зубы.

— В мастерскую, — бросил стоявший у порога караульный, когда я натянула вчерашнюю измятую юбку. — Ректор велел выдать форму. Шаг вправо — алебарда в бок.

— Успокойтесь, сержант, — ответила я, заплетая тяжелые, густые темные волосы в тугую косу на затылке. — Прыгать из окон в вашей обуви — верный способ свернуть шею.

Солдат сплюнул, но шаг замедлил.

Мастерская форменного платья ютилась в полуподвале между хозяйственным двором и складами фуража. Здесь было жарко, душно и шумно. В воздухе висела едкая смесь запахов перегретого чугуна, влажной шерсти, мела и кислой мыльной пены, в которой вываривали сукно.

У длинных дубовых столов сновали подмастерья. Тяжелые портновские ножницы лязгали по плотной ткани с сухим, хрустящим звуком, похожим на хруст свежего наста.

За главным раскройным столом стояла невысокая, сухощавая женщина лет пятидесяти с лицом цвета некрашеного холста. На ее шее, как связка ключей у тюремщика, висела мерная лента из желтой вощеной кожи, а на пальце правой руки поблескивал массивный серебряный наперсток.

Увидев меня в дверях, она замерла. Ножницы в ее руке застыли в полудюйме от темно-серого сукна.

В мастерской разом стихли все звуки. Две молоденькие швеи у гладильного пресса испуганно переглянулись и синхронно отступили за стойку с готовыми плащами, словно в комнату ввалился чумной бродяга.

— Варн, — медленно, с глубокой неприязнью произнесла портниха. — Значит, слухи не врут. Живая.

— Как видите, госпожа… — я сделала паузу, не зная имени.

— Мастер Грета, — отрезала она, бросив ножницы на стол с тяжелым стуком. — И для вас я «мастер», даже если ваш батюшка грозился сгноить мою семью на рудниках за кривую строчку на бальном корсете. Зачем явились? Комендант прислал записку, но я думала, это дурная шутка.

— Мне нужна форма выпускного курса, — спокойно сказала я, останавливаясь у края стола. Караульный остался караулить у входа, прислонившись спиной к косяку. — Стандартный комплект.

Мастер Грета смерила меня тяжелым, прищуренным взглядом снизу вверх. Ее губы скривились в саркастической усмешке:

— Стандартный? Вы три года заказывали шелка из метрополии и требовали утягивать лиф до обмороков, чтобы талия казалась тоньше, чем у целительниц. Три портнихи уволились, потому что вам, изволите видеть, шерсть колола нежные ключицы, а драконья кожа на наплечниках казалась «слишком мужицкой».

Она шагнула к дальнему стеллажу, где лежали готовые тюки, и наугад выдернула темно-синий шерстяной жакет с медными форменными пуговицами.

— Держите. Сорок четвертый размер. Ваш старый заказ перешивать никто не станет, его вчера по приказу дознавателей опечатали в общежитии вместе с гардеробом. Втискивайтесь, как умеете.

Я взяла жакет в руки. Сукно было добротным, тяжелым, но крой — катастрофическим. Пройма рукава вырезана высоко и узко, в груди ткань натягивалась плоско, а в талии стояли жесткие костяные планшетки, рассчитанные на плоскую, гибкую девичью фигуру.

Если я надену это, я не смогу ни поднять руку, ни сделать глубокий вдох. На первой же лестнице швы поползут по спине, а ребра сдавит так, что через двадцать минут начнется гипервентиляция.

— Мне нужен сорок восьмой, мастер Грета.

Портниха опешила. На ее лице проступило откровенное недоверие.

— Что? — переспросила она.

— Сорок восьмой размер, — повторила я ровным, деловым тоном, каким раньше объясняла упрямым костюмерам разницу между выставочным манекеном и живым ведущим на многочасовом мероприятии. — С широкой спинкой и глубокой проймой. Планшетки из боковых швов нужно убрать. Мне не нужен корсет. Мне нужна одежда, в которой можно ходить по винтовым лестницам, сидеть по шесть часов на лекциях и бегать при пожарной тревоге.

В мастерской повисла звенящая тишина. Подмастерья у гладильного пресса вытянули шеи.

Грета подошла ближе, скрестив руки на груди:

— Вы в своем уме, Варн? Сорок восьмой? Вы будете выглядеть в нем вдвое шире, чем есть. Адепты защитного факультета и так зубоскалят за вашей спиной, а в этом балахоне…

— Мне плевать, как зубоскалят адепты, — я положила тесный жакет обратно на сукно. — Одежда существует для того, чтобы защищать тело и не мешать работать, а не для того, чтобы собирать комплименты в коридорах. Если жакет жмет под мышками, кровь застаивается в пальцах. Если подол путается в ногах, на каменных ступенях легко сломать лодыжку. Вы ведь шьете форму для академии союзов, а не для столичного борделя, верно?

Портниха моргнула. Раз, другой.

В ее взгляде что-то сдвинулось — раздражение сменилось профессиональным ошеломлением. Похоже, от капризной, истеричной аристократки, готовой задыхаться ради силуэта, она такого разговора не ожидала. А перед ней стояла взрослая, крупная женщина, которая спокойно и абсолютно грамотно говорила о функциональности кроя.

Грета молча развернулась, подошла к другому стеллажу и достала плотную темно-синюю куртку прямого кроя из плотной смесовой шерсти.

— Примерьте.

Я сбросила лазаретную рубаху, оставшись в простом полотняном исподнем, и натянула куртку.

Ткань легла на плечи тяжело, приятно. Рукава были чуть длинноваты, закрывая запястья до середины косточки, но в проймах оставался свободный воздух. Грудь поместилась свободно, пуговицы застегнулись без треска. Я развела руки в стороны, свела лопатки, сделала глубокий вдох — ничего не врезалось в ребра.

— Длину подола у юбки сделайте на ладонь выше щиколотки, — добавила я, глядя в мутное настенное зеркало. Из рамы на меня смотрела высокая, статная женщина с густыми бровями, прямым жестким взглядом и сильными плечами. Никакой болезненной худобы. Здоровое, крепкое тело. — И карманы. Глубокие, в боковых швах. Чтобы помещалась записная книжка.

Грета достала из кармана кусок сухого мыла, опустилась на колени и чиркнула по подолу юбки ровную белую черту.

— Карманники говорят, вы вчера едва не сожгли лазаретную ленту, — негромко, в пол, произнесла она.

— Лента была бракованной. — Я посмотрела на ее седеющий пробор.