В рифму и без неё. Книга пятая

В любом случае гимнастки работают не на высокое искусство, а сиюминутные, дешевые эффекты. Такой антураж выступлений поющих артистов, общепринятый и банальный, приелся до тошноты. Дешевость особенно выпукла и бьёт в глаза, когда певец и певица обходятся одной-двумя плясуньями (кто-то из-за своего не шибко пыльного бюджета, а кто-то – из хитрости, чтобы наверняка обворожить попсалюдинов, падких до гимнастики, коих среди зрителей, в общем-то, большинство). То, как красотки выплясывают, наверно, вполне соответствовало бы гаремному стилю давнишних времен. Только тогдашние плясуньи выступали перед весьма ограниченным контингентом зрителей. А нынешние не только сбросили женский узбекский танец с высот хореографического искусства обратно до гаремного уровня, но и ублажают полные залы, многотысячные стадионы, миллионы людей телеэфира. Любой зритель, имея свободный доступ к тому, что когда-то было привилегией феодальной элиты, может ныне считать себя султаном, ханом и эмиром – и министр, и пекарь, и слесарь, и безработный…

Необходимое уточнение: теперешние плясуньи почти такие же подневольные люди, как гаремные невольницы феодальной эпохи. Разве что последние не могли освободиться от своего ярма, а нынешние – вольны отказаться от навязываемых им стилей и норм. Но за вольным шагом к свободе тут же последуют отторжение от привычной среды, лишение спонсоров, сцены, номеров и заработков. Вряд ли кто-то из плясуний, неумеющих и нежелающих ничего другого, кроме своих плясок, пойдет против требований и воли хозяев шоу-бизнеса. Рабыни они, рабыни…

Не круглая дата

Высказываться о Пушкине – значит, каждый раз поднимать свой голос обо всех и за всех, кто из свобод, возможностей, обязанностей и прав, имеющих особые взаимоотношения с литературой и литературным трудом, а именно: говорить, верить, радоваться, огорчаться, надеяться, любить, страдать, читать, думать, писать, служить высоким идеалам, – хотя бы пару-тройку исполняет по-русски. И наоборот: упоминание о любом из русскоязычных авторов послепушкинских времен, талантливом и неповторимом, так или иначе, приводит к неиссякающим истокам, к Пушкину, к этому солнцу российской и мировой литературы.

Излагать свое понимание Пушкина, его творчества и внутреннего родства с ним – ответственность неимоверная.

Ныне дата, конечно, не круглая. Но ведь по большому счету красивая годовщина, кратная «5» (и особенно – «10»), юбилейная, имеет большое значение лишь для чиновников от литературы и правящей власти. Чтобы устраивать мероприятия, сзывать на них людей (нередко – и сгонять по разнарядке), выступать с речами (собственной готовки или сшитыми теневыми умельцами), объявлять приуроченные конкурсы, давать добро на издание книг, – словом, отметиться и убеждать себя и общественность в том, что без них, правителей и функционеров, культура просто-напросто зачахла бы, а имена и сочинения творцов былых времен канули бы в Лету. Для всех же остальных людей такие потуги особого значения не имеют. А для гения изящной словесности, давным-давно пребывающем в мире ином, – тем паче. Кому дано – тот и без чиновничьих галочек и вех читает, познает, почитает. Кому же не дано… Рядовые люди, коих большинство, так и живут своей скромной жизнью, не чванятся, не озабочиваются украшательством своей культуры и ретушированием эрудиции. Остальные из неданошников гениев от литературы держат на слуху и на языке, превращают их в ширму и камуфляж для своей духовной лени, примитивности и бедности. Славные творцы служат им флагом, чтобы размахивать с трибуны торжества (как футбольный болельщик – на трибуне стадиона). И орудием, чтобы пускать пыль в глаза на публике и в общении с людьми. Обыватели культуры – вот самое верное наименование таким болельщикам и завсегдатаям культурных мероприятий.

Нет, нет, массовки, тем более юбилейные, а также спонсоры, устроители, организаторы, массовики, затейники и статисты, не отвергаются вовсе. Пусть их: и польза от них какая-то имеется.

Только ведь жизнь человеческая устроена таким образом, что никто не знает, что с ним будет в следующий миг, час, день, грядущую неделю: до круглого юбилея еще дожить надо.

То бишь memento mori! О смерти помните! И чтоб успеть сказать о сокровенном вслух, иль сделать ближнему добро, спешите жить и в чувствах разобраться торопитесь. Красивых дат и случаев не ждите. Коль час наступит, коль созреет слово, без промедленья волю дать им потрудитесь…

2003 г.

Когда мужчина плачет

Высоки талант и мастерство Автора, способного радостями и страданиями героя своего произведения вызвать у Человека Разумного сочувствие и сопереживание. Они, дар и умение Донора Искусств, еще выше, если Акцептор при этом и слезу обронит: Человек не чужд стихии духа себе подобного и не совсем подобного, но поэзия, музыка, образ, пришедшие к нему извне, от Производителя, и несущие в себе таинство, силу, импульс, заставят его заплакать только тогда, когда они пронзительно напомнят ему, Потребителю, о нем самом.

На страницах журнала «Русский Глобус» [4] я нежданно-негаданно столкнулся с Макаренко – именно такой Искрой Божией, чей блеск, чьи переливы, чья магия... Нет, нет, речь не о «Педагогической поэме», а небольшой новелле «Жозефина Богарне, талисман Наполеона» (№4, 2003).

[4. http://www.russian-globe.com/]

Да и Чудо в данном случае зовут не Антоном, а Светланой. Воистину, когда Женщина заставляет Мужчину плакать о своей мужской доле, пусть и не навзрыд, а лишь слегка увлажнив его глаза, и, благодарение небесам, не жестоким и коварным флиртом, но сплетением фраз, слов, рифм, значений (ах, как ласкает это ее выражение мой слух и мою душу!), запечатленных в сочиненном ею произведении, – о-о-о! – тогда она, без сомнений, имеет в себе дар самой высокой пробы. К тому же у ней и внешне все на месте – и распахнутые глаза, и артистизм, и умение подать себя в объектив фотоаппарата, и уверенность в своей очаровательности. Еще немного, еще чуть-чуть, и можно пустить слезу не только по себе, но и по ней, Светлане Макаренко, вроде бы такой близкой на дисплее, но на самом деле неизмеримо далекой и недоступной, живущей в другом государстве...

А пока такого не случилось, поспешу сейчас (случится – будет уже поздно, невозможно, недосуг) высказать... Нет, нет, не замечание, даже не пожелание, но выражение лишь сугубо личной точки зрения (слегка трансформированная цитата из другого произведения Св.Макаренко, посвященного двум ликам другой колдуньи – Черубиной де Габриак).

Я бы убрал одно слово в заголовке: «Жозефина, талисман Наполеона».

Здоровья, сил и терпения ей, Светлане Макаренко, в осуществлении того, что она называет своей главной мечтой, – быть и оставаться самой собой. Впрочем, это – ее крест. Как и других, подобных ей.

Ну а «Флаги на башнях» Антона Семеновича Макаренко, давным-давно прочитанные, а потом и увиденные на экране, греют меня и поныне, пусть и чуть-чуть, пусть и всего лишь почти забытыми воспоминаниями о давнем тепле.

Декабрь 2003 г.

Процессы

Если к моим наклонностям в литературном творчестве нужно прикрепить ярлыки, то более всего подходят, как мне кажется, три из них: документалист, неонатуралист, миксер. Это я к тому, что жизнь интереснее и щедрее на выдумки, чем самое богатое воображение и самый сногсшибательный вымысел человеческого разума. Другие могут писать, как угодно и о чем угодно, это их право, но мне в своем творчестве интересно следовать за жизнью, натурой, а иное – навевает скуку. Но при этом я – не фотограф, а скорее – живописец. Уверен: живо написанная литература документализма и неонатурализма будет занимать в 21 веке значительное место.

А еще я склонен, как могут сказать теоретики литературы, смешивать жанры. На то и миксер. При этом я считаю так: интересно читать – имеет право на существование, даже если в этом литературном произведении вообще не усматривается никакого жанра; если же читать скучно или, более того, противно, то пусть эта литература хоть трижды отвечает всем теоретическим канонам, пусть ее всеми правдами и неправдами будут проталкивать в прокат, со временем она все равно окажется на задворках читательского интереса.

Однако, сейчас тем, кто не имеет достаточно известного имени, влиятельных покровителей и состоятельных спонсоров, за проблемами выживания, добывания средств к существованию, как правило, на творчество не остается ни времени, ни сил. Даже если они одарены от рождения искрой Божией. И это – универсальная аксиома нашего времени. А есть или нет во мне того самого дара свыше, – теорема. Понятно, что сугубо личная. Во всяком случае, в часы бдений возле компьютера. Писал, пишу и буду писать. Значит, пытаюсь доказать. Естественно, что оценку, как всегда, выносят читатель, время и Время. Прорваться к первому – архисложно. Достучаться до второго – трудностей не меньше. Уломать или хотя бы упросить третьего – исключено. Но в еще одной аксиоме – предпосылке той самой теоремы – они, оценщики, могут не сомневаться: я безотрывно пребываю в бывшей союзной республике бывшего СССР, в которой национальные авторы худо-бедно, но существуют; а домашние литераторы, пишущие на русском языке, никому не нужны, – ни друг другу, ни властям, ни почитывающей публике.

И в своем одиночестве я далеко не одинок. У меня есть немало братьев и сестер по духу, образу жизни, творческой судьбе. И в моей Отчизне, и в других странах, бывших столько-то лет назад советскими, социалистическими.

Так и живем. Вопреки правилам, положенному, должному. Одна отдушина – связь с Россией через Интернет. Только не у всех она есть, эта связь…

И думаем, надеемся, верим, что в России всегда будут люди, способные проникнуться положением в странах СНГ литераторов, для которых русский язык – в творчестве единственно возможный. И оказывать нам, литераторам, настоящую, действенную, адресную поддержку.

Впрочем, в моей Отчизне, несмотря на усилия сверху донизу в течение последних 15 лет по реконструкции лингвистического пространства в пользу местного и английского языков, великий и могучий, кроме всего прочего, продолжает оставаться средством межнационального общения. Таковым ему быть и впредь.

Что же касается прочего, то тут достаточно сказать, что у руководителей стран СНГ нет альтернативного русскому языку инструмента межгосударственного и межличностного общения. Да им и не надо! Не будет же каждый из них возить с десяток переводчиков и сидеть в их окружении на своих общих встречах! И не будут же, скажем, туркмен и узбек вести двухсторонние переговоры через толмачей: хоть и родственны языки, да на слух понятно совсем немного! Разговора не получится, если каждый будет на своем. Благо, есть русский. Между прочим, наследие империи. Получается, благо-наследие. Которым пользуются вовсю, а благодарностей не слышно.

А на каком языке наши главы выступают в Нью-Йорке на ассамблеях ООН? На русском, of course! А какая страна вскормила, взрастила и вывела в люди тех, кому сейчас, скажем, за 30, в том числе и наших президентов? Та же самая империя!

Так позвольте же, отцы-благодетели, мне за вас, великих сынов народа (вам-то недосуг за государственными делами и политикой!), и за нас, всех остальных, – просто детей своих родителей и просто родителей своих детей, – поклониться Дому, бывшему для всех советских людей Общим. А также тем явлениям и реалиям, названия которых происходят от одного слова – Русь: языку, судьбе, истории, литературе, духу, душе, народу.

И чтобы не было кривотолков: партию октябрят для поголовного охвата первоклашек придумали, когда я уже был студентом МГУ; в пионерах и комсомольцах состоял; в коммунистах или в какой-нибудь из нынешних политических партий – никогда и ни за что!

Интернет, Россия, надежды, меценаты, читатели, случай… – а время-то идет! Бывшие советские литераторы, наблюдающие сейчас эпоху назад к капитализму, могут быть счастливы хотя бы тем, что дожили до Суда Времени: им дана возможность покаяться. У нас же, людей уже немолодых, не сумевших прорваться в прозаики или поэты в бытность империи, собственная гордость: нет на душе грехов, наделанных на ниве словоблудия. Теперь же мы и подавно не сможем пойти против совести своей, коли уж тогда не сумели. (Потому и не прорвались, а быть избранными, на миру бодавшимися с тоталитарно-коммунистической Системой, не привелось.) Но нам, видимо, так и суждено до окончания дней своих пребывать в основном в тени (о некоторых из причин уже сказано). Потому как оставшейся нашей жизни (лично себе я хочу еще не менее четверти века) может не хватить, чтобы наши, так называемые, независимые государства вышли из полосы прозябания. А в стране, которую лихорадит, процветать, кроме избранных, могут лишь те литераторы, кто производит чтиво. Которое должно соответствовать либо заказам власть и/или мошну имущих, либо запросам потребителей. Последние, судя по обрезкам, то бишь чтиву (каково сукно, таковы и обрезки), или весьма далеки от высоких чувств и штиля, или не гнушаются порнухи, дешевки, суррогата. А нам – ничего подобного не дано. Как и тем, кто из нашей же породы, но моложе нас на два-три-четыре десятилетия. И тем из наших, кто старше нас и – хвала Всевышнему! – здравствуют и действуют. И нашим наследникам, которые пока ходят пешком под стол или вовсе еще не появились на свет. Словом, всем, кому так же, как и нам, предопределено болеть Литературой.

О главном. Пишу для людей. Для всех. В том числе и для воинствующей кучки литературных денди. Что парят в высотах, вроде бы недоступных для широкой публики. На самом же деле…

Звукосочетания, раздающиеся с высот, – пустое это или не совсем? Пусть, как говаривали прежде, местами, кое-где и не всегда. Не об этом здесь речь. А о том, что голоса из кучки, как это ни парадоксально, становятся все громче и безапелляционнее. Глушить нельзя, любому инакомыслию звучать! – такова нынче мода. Не у нас – в России! Хотя, когда речь о литературе и творчестве, то Россия – больше, чем у нас. Ибо, как уже сказано выше, виртуальная связь с ней – отдушина. Словом, Рунет для меня – и воздух, и солнце, и вода, и звезды. Так вот, и у нас в России не всегда ее, моду на пущай инакомыслие, соблюдают. Но декларируют. А те, высотники, и рады. И пусть бы. И обошелся бы я, как герой старого мультфильма, без переноса запятой влево на одно слово. Ведь это только им, не традиционно ориентированным литераторам, всегда мнится одно и то же: мы – соль, все остальное – ноль. На самом же деле все это уже было – и не раз. Но нынешние мода на звукосочетания, кучка, денди, голоса, всплывшие на поверхность из толщи времен (новое – это забытое старое), так крикливы и амбициозны, находят такую финансовую поддержку неких кругов и групп (у тех – свои интересы, отнюдь не литературные), настолько далеки – и откровенно! – от взаимной терпимости к сторонникам классических средств выражения своих мыслей и чувств, что безобидными они никак не могут оставаться. Притязания кучки, помноженные на возможности современных информационных технологий, гипнотизируют некоторую часть литературной братии и сестрии. Она, часть, относящаяся к литературе и творчеству по принципу что сейчас принято носить, начинает вторить высотникам: мол, сегодня сочинять такие стихи, писать по старинке (читайте: ясно и понятно), является признаком дурного тона. Эстетствующие модники и модницы как древность, рухлядь и архаику не прочь списать со счетов даже Пушкина.

Стоит ли удивляться при таких-то делах: крушение Общего Дома, растаскивание его обломков для независимых построек, стагнация, обрыв наработанных за 70 лет связей, железные пальцы Выживания на горле, всякого рода ревизии прошлого и прошлых ценностей, новая групповщина, сведение старых счетов между новыми и новых между старыми, у каждой пташки свои замашки, насилие, разбой, порнуха, суррогат, хорошо забытое старое, авангард, притязания, спонсоры, цеховые и меркантильные интересы, низвержение кумиров, коррупция и т.д. и т.п., – что мы, бывшие советские, но и поныне не шибко умеющие отделять зерна от плевел, не только перестали быть самыми читающими на планете, но едва ли не вовсе отвернулись от современной литературы. Своей, домашней. А ведь свято место пусто не бывает…

Какая же поэзия современности нужна читателям? Какая проза? Чьи сочинения народ сочтет литературой по-настоящему близкой, родной, целительной? Тех ли авангардистов, в основном стихотворцев, чьи звукокомбинации и словосочетания лишь ограниченной кучке доставляют элитарный кайф? Или тех авторов, кто не видит для себя иной жизни и иного смысла, кроме как быть верными традициям золотого и серебряного веков?

Скорее всего, истина лежит посередине, во всяком случае, не на полюсах. Глушить – нельзя! Никого! Никому! Никого из тех, кто творчеством своим, так или иначе, зовет к Свету и Добру.

Ну, а трудности, преграды и препоны, видимо, за тем и существуют в литературе, чтобы неисправимые графоманы либо сходили с дистанции, либо плелись в хвосте явными аутсайдерами. Чтобы оставались в строю – и при жизни, и после! – и пробивались в лидирующую группу лишь те, кого действительно стоит читать.

Апологетов же Мрака и Зла… – Не здесь их судить.

В своих оценках не столь отдаленных перспектив (25 лет) я могу и ошибаться: не исключено, что быт наш будет еще заметно хромать, а воспрянувшие дух и сознание думающей и неравнодушной части населения возжаждут литературы – современной, домашней, настоящей. Дай-то Бог! Тогда и жизнь материальная наладится и скорее, и добротнее, и справедливее. Не зря же наши лидеры и прочие умы пробуют толчок за толчком. Увы, пока тщетно. Нет в народе былого энтузиазма. Не удается столкнуть его из состояния между небом и землей.

Как быть?

А догадываются ли они, нынешние лидеры, что им не останется места на политическом Олимпе, когда при созревших условиях в низах и верхах народ поймет, что надо выходить из прострации?

Собственно, процессы уже идут. Сложные. Неоднозначные. По-разному. Россия, Грузия…

Кто следующий?

Февраль, 2004 г.

В сей жизни воли нет, но гордый жив поэт

Еще совсем недавно, всего лишь 5-6 лет назад, у меня было такое ощущение, что казалось, подойди я к трамваю, да возьмись, где сподручнее и как следует, и смогу его перевернуть. Здоровья с тех пор, пожалуй, меньше не стало, но о трамвае сейчас как-то не думается: видимо, наконец-то, стал избавляться от юношеского задора и максимализма.

В давние времена горел желанием писать, да не мог, не умел, внутренний голос отвергал общепринятые в те годы нормы литературного дела, но, самое главное, не было возможности: надо было жить. Для жены, семьи и детей. Дети выросли, с их матерью почти полтора десятилетия общаюсь лишь через роковую черту, пролегающую между двумя мирами. Казалось бы, можно пожить и для себя. Но не могу: надо писать!

Литературу как словесное отражение человеческого бытия, трудов его мысли и движений духа можно разделить на художественную и прикладную. Всякое деление единого – затея достаточно неблагодарная, если даже необходимая, а в пограничной зоне – и болезненная как для делимых, так и для делителя.

Художественная литература имеет три основных раздела: поэзия, проза, драматургия.

Создавать по-настоящему ценные произведения художественной литературы может только тот, кто имеет к тому врожденную предрасположенность. Научить этому делу, как в цирке учат медведя ездить на велосипеде, нельзя. И вообще – невозможно. Если обстоятельства складываются таким образом, что человек успевает распознать в себе предрасположенность к художественно-литературному творчеству, выполнить необходимые и достаточные условия для ее развития, начать реализацию, донести свои труды до глаз вершителей судеб и вызвать у них благосклонную реакцию, тогда в нем еще при жизни могут признать носителя Божьего дара.

В прикладной литературе (критика, эссе, мемуары, очерковая журналистика, публицистика, и другое) без талантов тоже не стоит занимать место. Однако, на среднем уровне здесь может работать практически любой человек с нормальными данными (за исключением, быть может, цеха юмора и сатиры), если он своевременно вступает на соответствующий путь: цели, образование, работа, среда. Но покорять пером вершины дано только тем, к кому матушка-природа оказалась щедрее, чем к среднему человеку. Как и в любом деле.

История художественной литературы полна неожиданностей и парадоксов. Нередко прижизненные гранды, ушедши в мир иной, очень скоро забирают к себе и читательский интерес к своим произведениям. Случается и такое, правда, гораздо реже, что мученик, не добившийся от современников ни признания, ни понимания, может позже попасть в Пантеон Литературы.

Свою природную предрасположенность к литературному творчеству я осознал довольно поздно, лишь к 20 годам. И потребовалось еще лет 35, в основном весьма далеких не только от литературы, но и от пера вообще, чтобы мне, наконец, стало понятно, что моя основная стезя – не журналистика и даже не проза, как мне представлялось все это время, а стихотворчество.

Кто презирал порывы и мечтанья,

Кто даже пусть и не блистал умом,

Но не жалел учтивого старанья, –

На высоте, – вот ныне мудрость в чем.

Удел такой – не мне для подражанья,

Не мой он, путь, увертками почетный,

Пусть, как мираж, души моей желанья,–

Я пережду день мрачный и нелетный.

По образованию я – биофизик, в 1971 году окончил МГУ имени Ломоносова. Но как предсказал себе в стихотворении 1968 года [5], строки из которого приведены выше, так и сложилась жизнь. Иначе говоря, хожу не по наукам, а по мукам.

[5. http://litnet.ru/authors/avaz/15.php Или: «В рифму и без неё. Книга первая», стр.56-58.]

Достаточно сказать, что советская действительность заставила искать выживания в простых профессиях: сторож, строитель-монтажник, слесарь-сборщик на авиазаводе, оператор на газоперерабатывающем комплексе, помощник бурильщика на глубоком бурении, дизелист и другие.

Выпадала работа и посложнее: научный сотрудник, учитель, инженер, снабженец, зоотехник.

Горбачевская перестройка вселила надежды: наконец-то, кривизна будет выправляться, и жизнь станет нормальной. Пошел в журналисты.

Очень скоро мои надежды, как и у большинства населения, полетели прахом.

В условиях нынешнего Узбекистана, в отличие от имперских времен, почти не осталось дел, при которых можно было бы и кормиться худо-бедно, и лицо сохранить, и рук не запачкать, и свободы духовной не потерять, и времени для творчества немного иметь. А о многозатратных проблемах – скажем, сыну дать высшее образование на контрактной основе (других-то основ практически нет), – и говорить не приходится. Оставалось одно – быть Одиноким Волком. В каждодневной борьбе за выживание один на один иногда случаются обидные срывы, редко – даже ощутимые поражения, но в целом пока удается сводить концы с концами. Правда, кто-то очень старается, чтобы в нашем тоннеле не было света – ни в самом, ни в конце. А потому за борьбой почти не остается времени ни на что другое…

Последнее – ситуация общая и характерная. Естественно, что в Узбекистане литература, к тому же на русском языке, тем более, пока еще здравствующего автора, мало кого интересует.

Но не писать – не могу!

В толкучке суетной пусть буду я плебей,

Пусть не чета патрициям, не ровня,

До них мне далеко: «Урви! На зависть! Бей!»

И езжу не в карете, а на дровнях.

Я – кришнаит, скорей, магометанин,

Я – иудей, буддист, верней, христианин,

Един я в крайностях своих и Бог един,

В жару – как лед, а в стужу – словно пламень.

Мне кружева плести из слов тропы моей, –

Брать не дано мычаньем или матом,

В единстве вижу назначенье жизни сей,

В нем чувствую себя аристократом.

Аристократов мудрая Отчизна –

Планета разума, свободы, доброты!

Без солнца твоего мы – только лишь кроты,

Нам без тебя не видеть смысла в жизни.