Ночь без выбора

– Лавка «Хроники забытых вещей», – произнес Винченцо, смакуя каждое слово. – Я помню этот притон... Семья Серафимы всегда была костью в горле Ордена. Ты нашел то, зачем я тебя посылал? Доказательства ее связи с отступниками?

В кабинете наставника было душно. На дубовом столе лежали открытые фолианты, пара свинцовых печатей из потемневшей латуни. Люк почувствовал, как по его позвоночнику стекает капля холодного пота.

– Нет, отец. Там только старый хлам- книги по ботанике, пустые флаконы и пыль. Ничего, что заслуживало бы внимания Трибунала.

Ложь ощущалась как кусок раскаленного железа, проглоченный натощак. В груди снова вспыхнуло, и Люк невольно поморщился. Винченцо подошел вплотную, от него пахло табаком и старым пергаментом. Старик прищурился и внезапно протянул руку, касаясь лацкана плаща Люка.

– Странно, – прошептал наставник. – От тебя пахнет не пылью... Я чувствую полынь...и ярутку. И что-то еще... что-то очень знакомое и очень опасное.

Люк замер, перестав дышать. Сердце в груди забилось в бешеном ритме, словно пойманная птица. Он видел, как палец старика в серебряном перстне медленно скользит по ткани его формы.

– Это запах лавки, – быстро ответил Люк. – Там все пропитано этими ароматами, я провел там слишком много времени, обыскивая подсобные помещения.

– И поэтому у тебя такой румянец? – Винченцо склонил голову набок, и на его губах появилась тонкая, почти незаметная усмешка. – И пульс на шее бьется так, будто ты пробежал от самого Ватикана. Неужели девчонка Фарина оказалась настолько искусной в своем ремесле, что смогла смутить верного слугу Инквизиции?

– Это не имеет отношения к ней, – Люк почувствовал, как в его голосе прорезалась сталь, рожденная отчаянием. – Я просто устал...лихорадка мучает меня с самого утра.

Винченцо молчал долго, слишком долго. Он продолжал изучать Люка, словно тот был интересным экземпляром под увеличительным стеклом. Затем старик отошел к столу и взял серебряный нож для разрезания бумаги.

– Мы все здесь солдаты, Люк. А солдаты часто падают не от меча врага, а от собственной слабости. Твой отец был великим инквизитором, он знал, что магия ведьм — это не только огонь и заклятья. Это прежде всего искушение...они знают, как найти трещину в самом крепком доспехе.

Старик коснулся острием ножа поверхности стола, оставив на дереве глубокую царапину.

– Ты уверен, что в той лавке ничего не произошло? Что ты не выпил предложенную воду? Что не коснулся ее кожи?

– Я чист, – соврал Люк, и в этот момент магия внутри него ответила такой острой вспышкой боли, что в глазах на мгновение потемнело.

Он едва устоял на ногах, вцепившись пальцами в край стола, кольцо на его руке внезапно стало ледяным, обжигая кожу символом его статуса. Теперь он понимал: он — предатель. Каждое его слово, каждый вздох в этих стенах были осквернены связью с Серафимой. Он больше не был частью этого мира молитв и строгих правил. Он стал чужаком, паразитом в теле Ордена.

– Иди отдыхай, – наконец произнес Винченцо, не глядя на него. – Но завтра утром я жду подробный отчет. И я пошлю брата Элиаса проверить твои слова, он мастер находить то, что другие предпочли бы скрыть.

Имя Элиаса подействовало на Люка как удар плетью. Элиас не знал жалости и если он придет в лавку, он не ограничится вопросами. Он перевернет там каждый камень, и он обязательно почувствует остатки магии настоя.

– Как прикажете, отец, – Люк поклонился, чувствуя, как во рту пересохло.

Выйдя из кабинета, он почти бегом направился к своим покоям. Коридоры казались бесконечными лабиринтами. Тени от факелов на стенах плясали, превращаясь в призрачные фигуры, которые тянули к нему руки. Он ворвался в свою комнату и запер дверь на тяжелый засов.

Здесь, в одиночестве, он наконец позволил себе осесть на пол, его била крупная дрожь. Люк стянул мундир и отшвырнул его в сторону. В зеркале на стене он увидел свое отражение- лицо было бледным, но глаза... в глубине его зрачков медленно вращались золотистые искры. Настой Фатального Влечения вступил в полную силу.

Он понимал, что время скрытности на исходе. Инквизиция обладала острым чутьем на измену, и запах горьких трав, который преследовал его, рано или поздно выдаст его с головой. Но больше всего его пугало не это. Его пугало то, что, даже находясь здесь, в самом сердце своей веры, он всем существом тянулся назад, в ту пыльную лавку, к женщине, которая дала ему нечто опасное — связь, которую невозможно разорвать.

Люк закрыл глаза и прижал лоб к холодному камню пола. В тишине комнаты он слышал только свой пульс, и где-то далеко, на другом конце города, точно в таком же ритме билось сердце Серафимы. Теперь он был уверен в этом так же сильно, как в неизбежности рассвета. Капкан захлопнулся, и теперь им обоим оставалось только ждать, когда охотники поймут, что один из них стал добычей.

Глава 6

На холодном полу кельи Люк корчился от спазмов, которые больше не имели отношения к физической усталости. Травертин вытягивал тепло из его тела, но внутри бушевал пожар, раздуваемый каждым вдохом. Настой Фатального Влечения теперь не просто гнал кровь по венам, он разрывал барьеры между его разумом и памятью женщины, чье имя застряло у него в горле горьким комком. Золотистые искры в глазах вспыхнули ярче, и реальность стен Палаццо деи Пенитенти окончательно растворилась. Внезапно Люк перестал чувствовать твердость камня под спиной.

Вместо этого пришел запах. Нет, это был не просто аромат, а удушливая вонь паленой шерсти, старой древесины и чего-то сладковатого, от чего внутренности сжались в судороге. Рот наполнился вкусом пепла. Сквозь застилающую зрение гарь он увидел мир с высоты детского роста. Маленькие руки, испачканные в саже, судорожно вцепились в край тяжелого дубового сундука. Люк чувствовал, как в груди крохотной Серафимы клокочет ужас, который невозможно было выплеснуть в крик — Закон Равновесия уже тогда наложил на нее свою тень.

Снаружи, за дверью подвала, грохотали окованные железом сапоги. Голоса, которые Люк привык почитать священными, теперь звучали как лай голодных псов.

– Именем Ордена! Выжигайте здесь всё! – этот приказ, отданный с ледяным спокойствием, Люк узнал бы из тысячи.

Это был Винченцо, его наставник. Только голос звучал моложе, звонче, но в нем уже тогда не было и капли человеческого сострадания. Люк дернулся в видении, пытаясь закрыть девочку своим телом, но его руки прошли сквозь воздух, как сквозь дым.

Перед глазами вспыхнула яркая полоса света — дверь в подвал рухнула под ударами топоров. В проеме стояли фигуры в серых плащах. Факелы в их руках отбрасывали пляшущие тени на стены, по которым стекала влага. Вперед вышел человек, лицо которого было скрыто капюшоном, но серебряное кольцо на пальце блеснуло в свете огня. Это был брат Элиас- молодой, жадный до крови, он с наслаждением наблюдал, как солдаты вытаскивают из угла кричащую женщину — мать Серафимы.

– Мама... – этот шепот в голове Люка отозвался невыносимой болью.

Он видел всё. Видел, как клинок из вороненой стали вошел в плоть, как кровь, черная в лунном свете, брызнула на каменный пол. Он чувствовал, как сердце ребенка замирает, а душа начинает трескаться, превращаясь в ту самую пустоту, о которой предупреждала Серафима. В ту ночь его герои, его идеалы, методично истребляли семью целителей, не щадя никого. И во главе этой бойни стояли те, кому он вчера присягал на верность.

Люк распахнул глаза и резко сел. Пот заливал лицо, рубашка прилипла к лопаткам, в груди пульсировала ярость, такая чистая и острая, что она перекрыла даже действие настоя. Он больше не чувствовал себя жертвой ведьмы. Теперь он был частью этой гнили, наследником убийц.

– Так вот как вы храните порядок, – прохрипел он в пустоту комнаты. – Кровью детей и пеплом невинных.

Люк верил в идеалы Инквизиции, верил в то, что они бороться за свет, но не теми методами, что он видел во сне. Люк не боролся против детей, не убивал женщин, да, он мог навести страх, мог быть жестоким в словах и действиях, но, чтобы убить.. Люк не был идеалистом, он видел казни, присутствовал на них, и был уверен, что ведьмы получали по заслугам..Но теперь он видел все с другой стороны.

Он встал, пошатываясь, и подошел к зеркалу. Золотистое сияние в зрачках теперь казалось ему не проклятием, а единственной честной вещью в этом здании, построенном на лжи. Ему нужно было действовать, настой Серафимы требовал жизни, а ее собственная жизнь угасала с каждым часом. Чтобы остановить распад ее души и спасти свое сердце от остановки, ему требовалось то, что Инквизиция хранила за семью замками.

Алхимическая соль «Sal Lunae». Редчайшее вещество, способное стабилизировать магические потоки и укрепить связь, не давая ей разорвать носителя. Люк знал, что она находится в Секретном Архиве, в подземельях под главной капеллой.

Накинув плащ и скрыв лицо глубоким капюшоном, он вышел в коридор. Тени здесь казались гуще, чем обычно, каждый шорох заставлял его сжимать рукоять армейского Beretta под полой плаща. Теперь он не инквизитор на задании, он — вор.

На повороте к лестнице он едва не столкнулся с ночным патрулем- трое гвардейцев в полной экипировке медленно шли по галерее, и свет их фонарей скользил по колоннам. Люк вжался в нишу за статуей святого Антония.

– Слышал? Тессаро совсем сдал, – донесся до него приглушенный голос одного из гвардейцев. – Винченцо говорит, лихорадка, но Элиас уверен, что он что-то скрывает.

– Элиас всегда во всем уверен, – ответил второй, лязгнув затвором винтовки. – Если Люк оступился, его сотрут в порошок. Родословная не поможет...

Люк дождался, пока шаги стихнут. Значит, Элиас уже идет по следу... Времени почти не осталось, ведь Инквизиция действует очень быстро.

Спустившись в нижние ярусы, он оказался перед тяжелой дверью из мореного дуба, обитой листами потемневшей латуни- это был вход в Хранилище Запретных Субстанций. Магическая печать на замке требовала крови и кольца инквизитора. Люк приложил палец к острому шипу на механизме- резкая боль, капля красного на металле — и шестеренки пришли в движение с утробным скрежетом.

Внутри пахло озоном и старой кожей, на бесконечных полках стояли сосуды из темного стекла, свинцовые ящики и запаянные реторты. В глубине зала, на постаменте из белого мрамора, под стеклянным колпаком мерцала соль. Она была похожа на измельченный жемчуг, испускающий слабое голубоватое свечение.

Люк подошел к постаменту. Его руки дрожали, когда он поднимал колпак, кольцо на пальце начало ощутимо нагреваться, предупреждая систему безопасности о несанкционированном доступе.

Он схватил кожаный мешочек с солью и спрятал его во внутренний карман. В этот же миг по всему зданию разнесся низкий, гудящий звук набатного колокола. Сигнализация сработала.

– Вор в хранилище! Перекрыть выходы! – закричали где-то наверху.

Люк бросился к запасному выходу, который вел в систему водосточных тоннелей. Он бежал, не чувствуя ног, а в его голове бился образ Серафимы. Теперь он был предателем, но когда он касался мешочка с солью, жар в его груди на мгновение становился ласковым, почти нежным.

– Держись, – выдохнул он, прыгая в темноту люка. – Я иду.

Глава 7

Ночной Рим был тих и безветренным, словно кто-то забрал все звуки. По одной из улиц шел мужчина, он двигался осторожно, но можно было заметить, как каждый шаг давался ему тяжело, и он делал короткие передышки. Одна рука его было расположена вдоль туловища, другая находилась за пазухой, словно он что-то там держал.

Он дошёл до неприметного магазинчика, который располагался вдали от шумных туристических троп. В этом месте время словно замирало, и можно было почувствовать особую атмосферу старинного города. Не постучавшись, он открыл дверь, словно зная, что его будут ждать. Внутри был полумрак, но инквизитору свет не нужен был. Он сразу же увидел, как бледная тень девушку словно отделилась от стены, выйдя ему на встречу.

- Я принес, - прошептал он, вынув руку и показав ей мешочек с солью. В глазах девушки вспыхнула надежда. Серафима сделала над собой усилие и приблизилась к нему еще на шаг, она была бледной, не такой как была прежде, словно потеряла все свои краски. Девушка протянула руку к мешку, почти не весомо, словно не веря, тому что Люк сделал это, принес ей нужный компонент.

- Нужно спешить, - хриплый голос мужчины прокатился волной по телу Серафимы.

Он прав, им нужно быстрее действовать. Закрыв дверь на замок, девушка повела Люка в подсобное помещение, где, судя по запахам, находился склад трав и специй. Здесь им не помешают.

Внезапный громкий стук в дверь прервал их уединение.

– Открывай, ведьма, пока мы не вынесли петли вместе с косяком! – голос брата Элиаса просочился сквозь щели перекрытий, напоминая скрежет ржавой пилы по кости.

Серафима со страхом взглянула на Люка, и коснувшись его рукой, жестом позвала его следовать за ней. Указав слабым движением руки на угол, где стояли ящики с чем-то, она потянула один из них на себя.

Громкий стук в дверь подтолкнул Люка, и он, отодвинув девушку, сам убрал ящики, за которыми можно было увидеть лаз с дверцей, который вел в подвал. Мужчина все понял, и открыв дверку, и юркнул вниз.

В сыром подвале лавки пахло мокрой известью и прогорклым маслом, которое капало из старой лампадки на углу стеллажа. Люк прижался спиной к холодной кладке, чувствуя, как через ткань плаща проступает липкий холод известняка. Ладонь судорожно сжимала мешочек с солью «Sal Lunae», и крупицы вещества кололи кожу сквозь тонкую кожуру свертка.

Люк затаил дыхание, стараясь не шевелить даже пальцами. Его сердце колотилось где-то в районе горла, мешая вдыхать разреженный воздух подполья. Он слышал, как заскрипели петли входной двери, и колокольчик над входом выдал короткий, оборванный звон. Затем наступила тишина, прерываемая лишь тяжелым дыханием двух или трех человек.

– Где он? – Элиас произнес это почти шепотом, но в этом звуке было больше угрозы, чем в крике. – Мы знаем, что Тессаро приходил сюда, его машина стоит через три квартала, и след ведет прямо к твоему порогу.

Серафима молчала. Люк представил, как она стоит перед этим мясником в сером плаще, вздернув подбородок и сжимая губы. Он чувствовал ее страх — теперь этот страх стал его собственным, пульсируя в висках золотистыми вспышками настоя.

– Забыла, как говорить? – послышался смешок другого инквизитора, которого Люк узнал по хриплому кашлю. Это был Марко, один из самых исполнительных псов Элиаса. – Ничего, мы напомним... У нас есть способы развязать язык даже тем, кто заложил душу за пару склянок с отравой.

Раздался звон разбитого стекла. Судя по звуку, Марко смахнул с прилавка ряд флаконов. Люк стиснул зубы так, что челюсть заныла, он видел сквозь узкую щель в потолке, как на пол льется фиолетовая жидкость, смешиваясь с пылью и осколками хрусталя.

– Оставьте ее, – Элиас прошелся по лавке. Шаги его были медленными, размеренными. – Доставайте «Искатель». Если в этом гадюшнике есть след высшей алхимии или наш блудный брат притащил сюда ворованное, прибор не ошибется.

Люк почувствовал, как по позвоночнику потек ледяной пот. «Серебряный искатель» был кошмаром для любого, кто пытался скрыть магию. Это устройство из полированной платины с подвешенной на волоске каплей ртути реагировало на любую концентрацию запрещенных солей. А в кармане Люка сейчас находился целый мешочек «Sal Lunae».

Сверху донеслось тонкое, нарастающее гудение. Оно походило на звук потревоженного роя ос. Люк посмотрел на свою руку: серебряное кольцо на пальце начало мелко вибрировать, отзываясь на работу прибора.

– Смотри-ка, как завертелась, – удовлетворенно пробормотал Марко. – Тянет к прилавку. Нет, дальше...К задней комнате...

Снова раздались шаги, на этот раз они двигались прямо к люку. Серафима, должно быть, попыталась преградить им путь, потому что Люк услышал звук глухого удара и ее сдавленный хрип.

– Не смей дергаться, тварь, – прошипел Элиас. – Ты и так уже на костре одной ногой... Если Люк здесь, я лично вырежу твое сердце и брошу его в Тибр.

Люк нащупал рукоять Beretta, пристегнутой к бедру. Мысль о том, чтобы выскочить и расстрелять их обоих в упор, на мгновение показалась единственно верной. Но что потом? Весь Рим наполнится инквизиторами через десять минут. Он станет не просто вором, а убийцей своих братьев.

– Стрелка указывает вниз, – голос Марко теперь звучал прямо над головой. – Здесь подпол... убирай ящики.

Люк вжался в самый темный угол, за стеллаж с пустыми ящиками из-под вина. Его пальцы нащупали кусок старой мешковины, и он набросил его на себя, стараясь слиться с тенями. В этот момент он увидел лицо Серафимы в узком просвете между досками. Она смотрела прямо вниз, и в ее глазах, обычно холодных и непроницаемых, плескался первобытный ужас. Она не за него боялась, она боялась того, что произойдет с ней, если его найдут.

Крышка люка вздрогнула. Кто-то потянул за кольцо, но старый засов, который Люк успел задвинуть изнутри, выдержал.

– Заперто, – буркнул Марко. – Дай мне лом, я вскрою это гнилье.

– Подожди, – Элиас внезапно остановился. – Гудение изменилось. Ртуть... она почернела.

Наступила звенящая тишина. В этой тишине Люк слышал, как капает вода где-то в глубине тоннелей.

– И что это значит? – спросил Марко.

– Это значит, что здесь был «Sal Lunae», – голос Элиаса стал сухим и ломким. – Но сейчас фон слишком чистый. Либо он ушел через стоки, либо...

Он не договорил. Люк почувствовал, как настой внутри него отозвался резким толчком- магия Серафимы, пульсирующая в его венах, внезапно начала поглощать эманации соли в его кармане. Она словно окутывала мешочек невидимым коконом, гася его сияние для внешних приборов. Это было невозможно! Ни одна ведьма не обладала такой силой контроля над чужеродными веществами...

– Либо прибор неисправен, – закончил за него Элиас. – Проклятье... Здесь воняет ее травами так, что ртуть сходит с ума.

Раздался звук резкой пощечины. Люк вздрогнул, едва не выронив Beretta.

– Это тебе за потраченное время, – процедил Элиас, обращаясь к Серафиме. – Мы вернемся. И когда мы это сделаем, у нас будет ордер на полную «очистку». Ты понимаешь, что это значит? Никаких судов!Только огонь и пепел!

Шаги начали удаляться, Люк ждал, считая секунды по ударам своего пульса. Прошла минута, затем вторая.. Дверь лавки снова звякнула, возвещая об их уходе, снаружи взревел двигатель внедорожника, шины провизжали по мокрой брусчатке, и звук постепенно затих в лабиринте римских переулков.

Люк не двигался еще долго. Он сидел в темноте, глядя на свои руки, которые теперь светились слабым, едва заметным золотом. Настой и соль вступили в реакцию, и он чувствовал, как его тело меняется.

Люк поднялся, и потянулся крышке люка, засов отошел с тяжелым скрежетом, и в проем хлынул свет ламп. Серафима стояла наверху, ее лицо было залито слезами, которые она не могла стереть, потому что руки ее дрожали. На щеке уже расцветал багровый след от удара Элиаса.

Люк выбрался из подвала и встал перед ней. Лавка выглядела как после погрома: полки покосились, пол был усыпан осколками стекла и сушеными листьями. Запах полыни стал невыносимо острым.

– Ты жива? – спросил он, и его собственный голос показался ему чужим, надтреснутым.

Серафима лишь кивнула. Она открыла рот, пытаясь что-то сказать, но из ее горла вырвался только слабый, свистящий звук. Ее пальцы вцепились в его предплечье, сжимая ткань плаща так сильно, что костяшки побелели. Люк почувствовал, как через это прикосновение в него вливается волна ее боли — не физической, а той глубокой, древней горечи, которую он видел в ее воспоминаниях.

– Они ушли, – Люк осторожно коснулся ее лица, проводя большим пальцем по следу от удара. – Слышишь? Их больше нет.

Она прижалась лбом к его груди, и ее плечи затряслись в беззвучном рыдании. Люк обнял ее, чувствуя, как мешочек с солью в его кармане греет бок. Он знал, что этот жест — окончательное предательство, мужчина обнимал врага, он скрывал улики, он украл святыню Ордена. Но в этот момент, в полуразрушенной лавке среди запаха горьких трав, все это казалось единственно правильным.

– Теперь мы оба вне закона, – прошептал он ей в волосы. – Назад пути нет.

Серафима отстранилась и посмотрела ему в глаза. В ее взгляде не было благодарности — только фатализм человека, который увидел конец света и понял, что придется идти дальше. Она взяла его за руку и повела вглубь лавки, мимо разбитых витрин и опрокинутых стульев.

Люк смотрел на ее спину, на тонкую шею, скрытую темными волосами. Он понимал, что Элиас не блефовал. «Очистка» — это смертный приговор без права на апелляцию. Завтра здесь будут десятки солдат, и у них есть всего несколько часов, чтобы использовать соль и попытаться разорвать или хотя бы стабилизировать ту связь, которая убивала их обоих.

– У нас есть «Sal Lunae», – сказал он, выкладывая мешочек на уцелевший край прилавка. – Скажи мне, что делать.

Серафима посмотрела на жемчужные крупицы, и в ее глазах на мгновение вспыхнул профессиональный интерес травницы, сменившийся глубокой тревогой. Она взяла бумагу и быстро набросала несколько слов карандашом.

«Этого мало, соль лишь укрепит сосуд. Но чтобы остановить распад, нужно нечто большее. Тебе придется принять меня целиком, Люк... без остатка.»

Люк прочитал записку и почувствовал, как жар настоя снова вспыхнул в паху, разливаясь по телу тягучим свинцом. Он знал, что она имеет в виду, и теперь, глядя на нее, он понимал, что больше не хочет сопротивляться. Его ненависть была жива, но она переплавилась в нечто иное — в яростное, темное желание принадлежать той, кто разрушил его жизнь.

– Значит, так тому и быть, – ответил он, делая шаг к ней, – Я готов.

Глава 8

Серафима лишь качнула головой. Она попыталась сделать шаг к нему, но ноги подогнулись, и она начала заваливаться в сторону стеллажа с пустыми ретортами. Люк среагировал быстрее, чем успел подумать, он бросился вперед, подхватывая ее за талию.

Когда его ладонь коснулась ее бока, между ними словно лопнул высоковольтный кабель. Люка дернуло назад, но он не разжал пальцев- кожа Серафимы была обжигающе горячей, вопреки ее бледности. Через ткань ее тонкого платья он ощущал каждый контур ее тела, и этот контакт вызвал в нем волну первобытного, темного желания, которое тут же смешалось с чудовищным чувством вины.

В его голове вспыхнули обрывки образов, не принадлежавших ему. Запах горелого лавра, звон серебряных колокольчиков, тяжесть взгляда Винченцо, направленного на него через десятилетия.

Серафима подняла на него глаза, в их голубизне теперь плавали золотистые нити, такие же, как в чаше с настоем. Она коснулась его щеки кончиками пальцев, и Люк почувствовал, как его страх перед предательством Инквизиции сталкивается с ее ненавистью к убийцам ее матери. Эти чувства терлись друг о друга, как тектонические плиты, вызывая в теле мелкую дрожь.

– Ты чувствуешь... пустоту? – ее шепот отозвался в его сознании отчетливым эхом, хотя губы ее почти не шевелились.

– Да, – признался он, чувствуя, как его сердцебиение подстраивается под ее рваный ритм. – Оно... холодное.

Л юк понимал, что это начало конца. Закон Равновесия не просто наказывал ведьму, он требовал платы за его, Люка, спасенную жизнь. Если он не отдаст ей то, что она вложила в него вместе с магией, она станет тенью. А он умрет вслед за ней, потому что его сердце больше не принадлежало ему одному.

В тесном пространстве между прилавком и стеной воздух казался густым, как патока. Запах горьких трав и старой кожи смешивался с ароматом дождя, проникающим сквозь щели. Люк чувствовал, как его дисциплина, ковавшаяся годами в застенках Ордена, рассыпается прахом под напором этого неестественного влечения.

– Нам нужно... – Серафима снова запнулась, ее пальцы судорожно впились в его плечи.

Ее тело начало вибрировать и это не было обычным ознобом. Люк видел, как кончики ее волос становятся полупрозрачными, растворяясь в сером свете комнаты. Пустота забирала ее кусок за куском.

– Нет! – Люк прижал ее к себе еще сильнее, пытаясь своим теплом остановить этот распад. – Я здесь. Слышишь? Я не дам тебе исчезнуть!

Он чувствовал ее пульс на своей шее- он был слишком частым, поверхностным. В какой-то момент их сознания слились настолько плотно, что Люк перестал понимать, где заканчиваются его мысли и начинаются ее. Он видел горящее здание, слышал крики, чувствовал вкус пепла на языке. И одновременно с этим он ощущал свою собственную вину перед Орденом, свой страх перед Элиасом и ту лихорадочную жажду обладания, которую вызывал настой.

– Люк...

Этот звук отозвался в его груди физическим ударом. Он посмотрел на ее губы, искусанные и сухие, и в этот момент все доводы рассудка, вся его вера в «Чистых» и закон Инквизиции показались ему жалкой ложью. Реальностью была только эта женщина, этот холод, пожирающий ее, и его собственная жизнь, которая теперь зависела от каждого ее вздоха.