Ночь без выбора

Люк замер, стараясь не выдать своей лихорадки. Он чувствовал, как пот градом катится по его спине, а глаза горят от внутреннего напряжения.

– Возникли... непредвиденные обстоятельства, – ответил он, стараясь придать голосу привычную стальную твердость. – Передай магистру, что отчет будет готов к утру. Сейчас мне нужно... помолиться в одиночестве.

Стражник нахмурился, вглядываясь в лицо Люка, которое в неверном свете факелов казалось маской из белого мрамора.

– Вы выглядите нездоровым, брат. Лихорадка? Может, вызвать лекаря из Ордена? – голос юноши дрогнул от искреннего сочувствия, которое сейчас было Люку нужнее всего и которое он ненавидел больше всего на свете.

– Я сказал, что мне нужно одиночество, – отрезал Люк, и в его взгляде на мгновение вспыхнуло нечто такое, что заставило стражника отпрянуть. – Иди на свой пост, брат.

Он прошел мимо, не оглядываясь, чувствуя, как внутри него все сжимается от отвращения к собственной слабости. Люк вошел в аскетичный зал, где на стенах висели древние щиты и мечи — трофеи Инквизиции, добытые в вековой борьбе с хаосом. Он остановился перед огромным полированным щитом, который когда-то принадлежал великому инквизитору. Металл был холодным и гладким, отражая тусклый свет ламп, как черное зеркало. Люк поднял голову и посмотрел на свое отражение, ожидая увидеть привычное лицо воина.

Но то, что он увидел, заставило его сердце на мгновение остановиться.

Его лицо было бледным, почти прозрачным, но не это испугало его. В глубине его зрачков, там, где должна была быть привычная темнота, пульсировало чужое, магическое пламя. Это был золотистый свет, в точности повторяющий оттенок настоя Серафимы. Искры этого огня плясали в его глазах, превращая их в два светящихся омута, в которых тонула его вера и его воля. Это было клеймо. Метка ведьмы, которую он не мог скрыть ни за какой молитвой.

– Нет... – выдохнул он, касаясь пальцами холодного металла щита.

Отражение смотрело на него с вызовом, словно издеваясь над его беспомощностью. Люк понимал, что если кто-то из братьев увидит его сейчас, его ждет «очистка» — медленная и болезненная смерть на костре. Он был инквизитором, охотником, но магия превратила его в добычу. Жар в груди стал пульсирующим, он требовал действия, требовал возвращения к той, кто наложил на него эти цепи. Образ Серафимы стал настолько отчетливым, что он, казалось, мог почувствовать запах ее волос.

В это же самое время в лавке «Хроники забытых вещей» тишина стала почти осязаемой.

Серафима стояла у прилавка, не в силах пошевелиться, глядя на то место, где только что стоял Люк. Перед глазами до сих пор стоял образ инквизитора и как он выпивает настойку. Эта роковая оплошность, эта нелепая случайность теперь может стоить им обоим жизни.

Воздух в помещении казался разреженным, лишенным кислорода. Она чувствовала, как невидимые нити, связывающие ее с инквизитором, натягиваются, вибрируя от его ярости и страха. Это было физическое ощущение — словно тонкие серебряные проволоки прошили ее тело, соединяя ее сердце с сердцем врага. Каждый удар его бешено колотящегося сердца отзывался в ее груди тупой болью.

Она попыталась сделать глубокий вдох, но ее горло внезапно сжалось.

Это было похоже на то, как если бы чьи-то невидимые пальцы медленно, но верно смыкались на ее шее. Серафима потянулась к стакану с водой, стоявшему на полке, но ее рука дрожала так сильно, что она лишь задела его, и стекло с жалобным звоном разбилось об пол. Осколки разлетелись в разные стороны, сверкая в полумраке лавки, как крошечные звезды. Она смотрела на них, и в ее сознании всплыли слова матери о Законе Равновесия: «Если ты коснешься жизни и не сохранишь ее, ты перестанешь принадлежать себе».

– Мама... – попыталась позвать она, но вместо голоса из ее груди вырвался лишь хриплый, надломленный звук.

Ужас, холодный и липкий, охватил ее. Она прижала ладонь к горлу, чувствуя, как кожа под пальцами становится горячей. Она попыталась произнести свое имя, любое слово, но тишина в ответ была абсолютной. Закон начал свое действие, её голос был первой жертвой, первой ступенью к превращению в «пустоту»— бесплотную тень, лишенную чувств и истории.

Она опустилась на колени прямо на острые осколки стекла, не чувствуя боли в ногах.

Ее внимание было приковано к пустому хрустальному флакону, который Люк оставил на прилавке. На дне все еще мерцала последняя золотистая капля, словно издеваясь над ней. Серафима понимала, что ее судьба теперь неразрывно сплетена с судьбой инквизитора. Если его сердце остановится от настоя, ее собственная душа окончательно рассыплется в прах. Она была последней из своего рода, хранительницей древних тайн, и теперь она была прикована к человеку, который считал ее существование ошибкой мироздания.

Его жизнь теперь зависела от того, выживет ли ее палач.

Серафима закрыла глаза, и перед ее внутренним взором возник Люк, стоящий перед щитом в холодном зале штаба. Она чувствовала его смятение, его борьбу с самим собой и ту неестественную тягу к ней, которую породил настой. Это была не любовь, это была магическая жажда, хищная и разрушительная. И она, Серафима, была единственным источником, способным утолить эту жажду. Мысль о том, что ей придется отдать себя ему, чтобы выжить, вызвала в ней волну протеста, смешанного со странным, пугающим трепетом.

Она открыла глаза и посмотрела на свои руки.

Кожа на кончиках пальцев начала бледнеть, приобретая сероватый, призрачный оттенок. Время работало против нее. Каждая секунда, которую Люк проводил вдали от нее, высасывала из нее жизнь, превращая ее в сосуд для пустоты. Она должна была найти способ спасти его, даже если это означало окончательное предательство памяти своей семьи. Ненависть к Инквизиции, копившаяся годами, столкнулась с инстинктом выживания, создавая внутри нее болезненный вакуум.

В штабе Люк сорвал с себя плащ, не в силах больше выносить его тяжесть.

Он тяжело дышал, глядя на свои руки, которые в полумраке казались чужими. Жар не утихал, он стал частью его самого, его новой кожей. Люк понимал, что завтра утром ему придется выйти к братьям, смотреть им в глаза и лгать. Лгать тем, с кем он делил хлеб и кровь, ради защиты ведьмы, которую он должен был арестовать. Это осознание ложилось на его плечи тяжелым клеймом неизбежности, которое нельзя было смыть ни святой водой, ни кровью врагов.

– Что ты сделала со мной? – прошептал он в пустоту зала.

Ответа не было, только тихий шелест ветра в коридорах штаба. Но где-то глубоко внутри он знал ответ. Она сделала его живым в том смысле, который был недоступен «Чистым», связала его с самой сутью бытия, где боль и наслаждение, жизнь и смерть сплетены в один неразрывный узел. И этот узел затягивался все туже, заставляя его сердце биться в унисон с сердцем той, которую он ненавидел всем своим существом.

В лавке Серафима медленно поднялась с колен, игнорируя кровь, сочившуюся из порезов.

Она подошла к окну и посмотрела на темные улицы Рима. Город спал, не подозревая о том, что в его недрах только что родилась связь, способная разрушить основы старого мира. Она видела огни штаба Инквизиции на горизонте — холодные, безжалостные точки света. Там был он. Тот, кто теперь был ее жизнью и ее проклятием. Серафима знала, что он вернется. Не потому, что захочет, а потому, что магия настоя не оставит ему выбора.

Она прижала ладонь к стеклу, чувствуя его ледяную поверхность. Голоса больше не было, но ее мысли были громче любого крика- она обязана была сохранить жизнь Люка Тессаро. Даже если ценой этого спасения будет ее собственная душа, уже начавшая свое долгое падение в бездну пустоты. Магическая нить между ними натянулась до предела, предвещая новую встречу, которая изменит все.

Глава 4

По неровной брусчатке переулка Люк едва передвигал ноги, которые налились свинцом и больше не желали слушаться воли хозяина. Каждый его выдох сопровождался хрипом, а в груди, прямо за ребрами, застрял раскаленный кусок угля, который с каждым ударом сердца разрастался в размерах. На лбу выступил пот, и капли, стекая по вискам, жалили кожу, словно кислота. Он прислонился плечом к шершавой стене дома, чувствуя, как под пальцами крошится старый известняк. Ночной Рим, обычно такой понятный и структурированный, превратился в месиво из теней и огней фонарей. Перед глазами плыли цветные пятна, а в ушах набатом бился пульс, выбивая ритм, который не имел ничего общего с нормальной человеческой физиологией. В какой-то момент он понял, что если сейчас же не окажется рядом с Серафимой, его аорта просто лопнет, не выдержав этого неестественного давления.

Дубовая дверь лавки «Хроники забытых вещей» возникла перед ним как единственное спасение в этом аду. Люк не постучал — он навалился на нее всем телом, чувствуя, как петли протестуют коротким, резким скрипом. Колокольчик над входом звякнул, и этот звук пронзил его мозг, словно стальное шило. Внутри царил полумрак, разбавленный лишь тусклым светом единственной масляной лампы, которая стояла на прилавке. Запах сушеной полыни, старого пергамента и чего-то еще, магического и терпкого, сразу ударил в ноздри. Инквизитор сделал шаг, другой, едва не споткнувшись об порог. Серафима стояла в глубине зала, замершая среди стеллажей с пожелтевшими книгами и осколками античной керамики.

– Ты... – выдохнул он, и его голос сорвался на хрип.

Люк чувствовал, как лихорадка сжирает его остатки самообладания. Расстегнув верхнюю пуговицу мундира, он пытался вдохнуть, но воздух казался слишком густым, почти осязаемым. Его пальцы, привыкшие сжимать оружие, теперь мелко дрожали. Он видел, как девушка медленно повернулась к нему, и в ее взгляде, обычно полном вызова, теперь читалась лишь мертвенная усталость.

– Я пришел... для повторного досмотра... – прорычал он, пытаясь придать лицу суровое выражение, но ноги подкосились, и он был вынужден ухватиться за край массивного стола.

Стоило ему приблизиться к ней на расстояние трех шагов, как хаос в груди начал затихать. Это было похоже на то, как если бы бушующий шторм внезапно сменился полным штилем. Сердце, только что готовое выпрыгнуть из грудной клетки, замедлило свой бешеный бег, подстраиваясь под ее спокойное дыхание. Жар, выжигавший внутренности, начал отступать, сменяясь приятным теплом, которое разливалось по конечностям. Люк замер, пораженный этим мгновенным облегчением. Он ненавидел эту зависимость, ненавидел каждую клетку своего тела за то, что она требовала присутствия этой ведьмы.

– Что ты со мной сделала? – его голос окреп, наполняясь яростью, которая была единственным способом скрыть постыдную слабость.

Он сделал еще рывок вперед, сокращая дистанцию до минимума. Теперь он мог видеть каждую чешуйку пыли на ее темных волосах и бледность ее кожи, которая казалась почти прозрачной в свете лампы. Серафима не двигалась, ее руки безвольно висели вдоль тела. Люк протянул руку и рывком схватил ее за плечи, чувствуя под пальцами тонкую ткань платья и хрупкость костей.

– Отвечай! Где противоядие? Где то, что остановит этот огонь? – он встряхнул ее, желая выбить из нее хоть какое-то объяснение.

Его пальцы впились в ее плоть, и на мгновение ему показалось, что через этот контакт он чувствует всё: ее страх, ее горечь и ту пустоту, которая начала заполнять ее изнутри. Серафима открыла рот, ее губы задрожали, пытаясь сформировать слова, но вместо гневной отповеди или заклинания из ее горла вырвался лишь призрачный, надломленный хрип. Этот звук не был похож на человеческую речь. Это было подобие шелеста сухой травы на ветру или треска ломающегося льда.

Инквизитор замер, его ярость мгновенно сменилась ледяным оцепенением. Он смотрел в ее голубые глаза, которые теперь казались огромными на исхудавшем лице.

– Почему ты молчишь? – его голос стал тише, в нем проскользнула нотка настоящего ужаса. – Говори же!

Серафима снова попыталась что-то произнести, ее горло напряглось, жилка на шее запульсировала, но тишина осталась непоколебимой. Она лишь качнула головой, и в этом жесте было столько безнадежности, что Люк непроизвольно ослабил хватку. Его взгляд упал на ее руки- кончики пальцев девушки приобрели странный, сероватый оттенок, словно жизнь постепенно уходила из них, превращая плоть в холодный пепел.

– Твой голос... – прошептал он, и осознание правды ударило его сильнее, чем любая физическая боль.

Он вспомнил древние трактаты, которые изучал в архивах Ватикана, те разделы, где описывались проклятия старых родов. Закон Равновесия... Он знал, что целительницы платят непомерную цену за каждое касание магии, но он никогда не думал, что увидит процесс распада души своими глазами. Магия настоя не просто связала их жизни — она начала выпивать ее сущность, чтобы поддерживать его, инквизитора, в живых. Каждая секунда его облегчения покупалась ее голосом, ее чувствами, ее человечностью.

– Значит, это правда, – Люк отступил на шаг, его рука коснулась серебряного кольца на пальце. – Ты превращаешься в тень. Из-за меня..

Ему стало тошно от самого себя. Он, защитник порядка, человек, посвятивший жизнь борьбе с хаосом, теперь стал паразитом, пожирающим женщину, которую поклялся уничтожить. В тесноте лавки, среди запаха воска и пыли, они оба осознали страшную правду. Их ненависть никуда не делась, она все еще тлела между ними, как раскаленные угли под слоем пепла, но теперь они были заложниками единого ритма сердца. Если она исчезнет, превратившись в пустоту, он умрет...если он умрет, она потеряет последний шанс остаться человеком.

Люк посмотрел на прилавок, где лежали обрывки бумаг и ручка.

– Напиши, – приказал он, и его голос дрогнул от смеси гнева и жалости, которую он не хотел признавать. – Напиши, как это остановить. Должен быть способ разорвать эту связь, не убивая тебя.

Серафима медленно подошла к столу. Ее движения были заторможенными, словно она двигалась сквозь толщу воды, она взяла ручку, ее пальцы с трудом удерживали тонкий стержень. Люк стоял рядом, чувствуя, как его собственное тело предательски расслабляется от ее близости. Аритмия исчезла, дыхание стало ровным, но в душе росла буря, посильнее любой магической лихорадки. Он видел, как она начала писать, буквы выходили неровными, рваными, словно само пространство сопротивлялось этой попытке общения.

В лавке стало совсем тихо, только тихий скрип ручки по бумаге нарушал молчание. Люк смотрел на ее профиль, на длинные ресницы, отбрасывающие тени на бледные щеки, и понимал, что эта ночь изменила всё. Его вера, его принципы, его долг перед Инквизицией — всё это начало рассыпаться, как старый пергамент под воздействием влаги. Он больше не был охотником, а был соучастником преступления против самой природы, и пути назад не было.

– Настой Фатального Влечения? Ты знала, что так будет? – спросил он внезапно.

Серафима замерла, ручка застыла над бумагой, оставив жирную кляксу. Она медленно подняла голову и посмотрела на него, а потом медленно кивнула головой.

- И ты меня не остановила? – его злой рык раздался буквально над головой девушки, отчего та вздрогнула, оставив кривой росчерк чернилами.

Снаружи послышался шум дождя, капли забарабанили по стеклу, скрывая их уединение от остального мира. Люк сжал кулаки, чувствуя, как серебряное кольцо холодит кожу. Завтра ему придется вернуться в штаб, смотреть в глаза магистру и лгать о том, что проверка прошла успешно, что ведьма чиста, что в лавке нет ничего, кроме хлама. Каждое слово этой лжи будет выжигать в его совести клеймо предателя, но он знал, что не сможет поступить иначе. Не теперь, когда ее тишина кричала громче любого обвинения.

Он чувствовал, как внутри него закипает глухая ярость, смешанная с тем самым неестественным влечением, которое диктовала магия. Ему хотелось схватить ее, вытрясти из нее способ все исправить, но одновременно он боялся даже случайно коснуться ее кожи. Любое соприкосновение вызывало в нем разряд, похожий на удар тока.

Внезапно тишину улицы разорвал грохот. Тяжелая дубовая дверь, которую Люк не успел запереть на засов, распахнулась от мощного пинка. В лавку, обдавая помещение запахом дешевого табака и прокисшего вина, ввалились двое мужчин. На них были грязные плащи из грубой мешковины, а лица скрывали глубокие капюшоны.

– Глянь-ка, Марко, хозяйка совсем завяла, – прохрипел тот, что был выше, оглядывая стеллажи с жадным блеском в глазах. – Говорили же, что девчонка Фарина теряет силу.

Второй, коренастый и с кривым шрамом на губе, вытащил из-за пояса длинный зазубренный кинжал.

– Где «Слеза Сирены», ведьма? – прорычал он, делая шаг к прилавку. – Отдавай по-хорошему, или мы вытрясем ее вместе с твоими последними вздохами.

Серафима отпрянула, ее спина ударилась о полки, из-за чего хрустальные сосуды жалобно зазвенели. Она попыталась закричать, позвать на помощь, но из ее горла вырвался лишь жалкий, едва слышный свист. Ее лицо исказилось от ужаса и бессилия.

– Она не может вам ответить, – голос Люка прорезал пространство, холодный и твердый, как сталь его клинка.

Маги-отступники только сейчас заметили фигуру в тени. Люк медленно вышел на свет, расстегивая пуговицу на воротнике мундира, серебряное кольцо на его пальце тускло блеснуло, и грабители на мгновение замерли, узнав знак Инквизиции.

– Инквизитор? – высокий попятился, натыкаясь на стопку старых фолиантов. – Что здесь забыл «Чистый» в такой час?

– Я здесь по делу службы, – Люк не сводил взгляда с кинжала в руках коренастого. – И я не люблю, когда мне мешают проводить допрос.

– Да он один, – Марко, тот, что со шрамом, оскалился. – Глядите, у него глаза горят, как у бесноватого. Он сам под кайфом от ее зелий. Вали его, Пьетро!

Высокий вскинул руки, и в воздухе закружились искры грязно-бурого цвета. Это была низшая магия, пахнущая гнилью и жженой шерстью. Люк среагировал мгновенно, он не стал ждать, пока заклинание сформируется. Одним плавным движением он выхватил тяжелый армейский пистолет и, не целясь, выстрелил под ноги нападавшим.

Грохот выстрела в замкнутом пространстве был оглушительным. Пуля раздробила брусчатку пола, подняв облако каменной крошки. Маг вскрикнул, теряя концентрацию, и искры погасли, не успев причинить вреда.

– В следующий раз я попаду выше, – спокойно произнес Люк, взводя курок. – Убирайтесь, пока я не вспомнил свои обязанности по очистке города от мусора.

Марко, все еще сжимая кинжал, посмотрел на спокойное лицо Люка, затем на дымящийся ствол оружия. В глазах инквизитора плясало то самое золотистое пламя, которое не имело отношения к вере, но внушало первобытный ужас.

– Черт с вами, – выплюнул высокий, хватая напарника за рукав. – Эта лавка все равно проклята. Пошли отсюда!

Они выскочили за дверь, растворяясь в ночном тумане Рима. Люк еще несколько секунд стоял неподвижно, прислушиваясь к быстрому топоту их шагов по улице. Затем он медленно опустил пистолет и повернулся к Серафиме.

Девушка сползла по стене на пол, обхватив плечи руками, её била крупная дрожь. Люк подошел к ней, чувствуя, как его собственное сердце колотится в унисон с ее страхом. Он протянул руку, чтобы помочь ей встать, но вовремя остановился.

– Ты в порядке? – спросил он, и в его голосе против воли прорезалась тревога.

Серафима подняла на него глаза- в них больше не было той яростной ведьмы, которая опоила его отравой. Перед ним была напуганная, теряющая себя девушка. Она медленно протянула руку и коснулась его колена. Сквозь ткань брюк Люк почувствовал холод ее пальцев, и этот холод обжег его сильнее огня.

Он понимал, что только что совершил- он только что защитил ведьму. Он использовал власть Ордена, чтобы спасти ту, которую должен был отправить на эшафот. Это было прямое предательство, клеймо, которое теперь не смыть ни одной молитвой.

– Тебе нужно подняться, – Люк все же взял ее за локоть и потянул вверх.

Серафима оперлась на него всем телом, и на мгновение они замерли в этой странной, болезненной близости. Запах ее волос — горькие травы и дождь — кружил ему голову. Люк чувствовал, как магия настоя внутри него довольно урчит, получая то, чего жаждала. Ему хотелось прижать ее к себе, защитить от всего мира, и эта мысль была страшнее любого проклятия.

Она подошла к прилавку и снова взяла ручку. Ее рука дрожала, но она заставила себя писать.

«Спасибо», – единственное слово на листе.

Люк усмехнулся, и эта улыбка была больше похожа на гримасу боли.

– Не благодари меня, Серафима. Я защищаю не тебя, а защищаю свой единственный шанс не сдохнуть в ближайшие сутки.

Он отошел к окну, глядя на темные очертания собора на горизонте. Там, в штабе, его ждали отчеты, магистры и вера, которая с каждым часом казалась все более призрачной.

– Они вернутся, – прошептал он, не оборачиваясь. – И не только они... Инквизиция почует, что здесь что-то не так. Мой наставник, брат Элиас... он не так прост. Он заметит изменения.

Серафима подошла сзади, она не касалась его, но он кожей чувствовал исходящий от нее холод. В тишине лавки, среди обломков хрусталя и пыльных артефактов, они осознали новую реальность. Между ними больше не было баррикад из веры и магии, осталась только нагая необходимость выжить.

- Что нужно, чтобы разорвать связь? – спросил он ее, и девушка потянулась опять к бумаге, выведя на ней слово «соль» Люк знал, о каком веществе она написала. Эта была особая соль, и хранилась она у них в Инквизиции. Он кивнул, нехотя, понимая, что отступать не куда, и ему придётся взять ее у своих же.

– Мы связаны, – Люк повернулся к ней, и их взгляды встретились. – И теперь я — твой единственный щит, а ты — мой якорь. Какая ирония, не находишь?

Девушка лишь печально улыбнулась, и этот жест был красноречивее любых слов. Она знала то, что он только начинал понимать: их путь теперь лежал во тьму, и выхода из нее не было.

Глава 5

Ночной Рим дышал сыростью и испарениями сточных каналов, когда Люк наконец покинул лавку. Ему нужно было уйти, пока он окончательно не потерял себя.

Тяжелая дверь за его спиной захлопнулась, и колокольчик издал последний, надрывный звон. С каждым шагом по неровной брусчатке виа дей Коронари пространство между ним и Серафимой росло, и это расстояние превращалось в физическую пытку. Сначала в груди появилось чувство, будто кто-то затянул на его ребрах стальной трос. Затем, когда он свернул за угол, в сторону Тибра, легкие наполнились жаром. Воздух казался слишком густым для вдоха, а ритм сердца сбился, пропуская удары через каждые пять или шесть тактов. Так вот как действует этот настой- магия внутри него не просто требовала близости, она буквально вырывала куски его плоти, заставляя возвращаться назад.

– Черт бы тебя побрал вместе с твоими склянками, – пробормотал Люк, прижимая ладонь к мундиру.

Ткань сукна под пальцами была влажной от пота. Он заставил себя идти дальше, мимо закрытых ставнями окон и безмолвных статуй, которые в лунном свете выглядели как застывшие судьи. Впереди высился массив Палаццо деи Пенитенти — цитадели Инквизиции. Серый травертин стен поглощал свет фонарей, превращая здание в монолитную глыбу. Гвардейцы у ворот, узнав инквизитора Тессаро, синхронно вскинули руки к груди, и лязг их карабинов об элементы разгрузочных жилетов эхом разнесся по пустынной площади. Люк прошел мимо них, даже не кивнув, внутри коридоров царил запах ладана, старого воска и дезинфицирующих средств, которыми здесь натирали полы до зеркального блеска.

Тяжесть в груди стала почти невыносимой, когда он начал подниматься по винтовой лестнице к кабинетам высшего совета. Колени дрожали, и на третьем пролете он остановился, чтобы перевести дух, и прислонился плечом к холодной кладке стены. В голове пульсировала одна мысль: Серафима. Ее бледное лицо, ее шепот, похожий на шелест сухой листвы, и тот ужас, который он видел в ее глазах. На мгновение ему захотелось сорвать с пальца серебряное кольцо и швырнуть его в пролет лестницы, но он лишь крепче сжал кулаки.

– Люк? Ты опоздал на два часа.

Голос отца Винченцо, его наставника, донесся из глубины коридора. Старик стоял у окна, заложив руки за спину, его длинная ряса из плотной шерсти скрывала худощавое тело, а в свете настенных бра лицо казалось высеченным из желтоватой кости.

– Проверка затянулась, – выдавил Люк, стараясь выровнять дыхание. – В лавке Фарина было много подозрительных записей.

Винченцо медленно повернулся. Его глаза, цветом напоминавшие мутное стекло, впились в лицо Люка с какой-то хищной внимательностью. Старик сделал шаг навстречу, и его подошвы издали сухой, шуршащий звук по мрамору.

– Подойди сюда, сын мой... Ты выглядишь так, будто только что боролся с бесом в подворотне.

Люк заставил себя сделать несколько шагов вперед, каждое движение отзывалось спазмом в диафрагме. Он чувствовал, как магия настоя внутри него взбунтовалась от ложных слов. Золотистое пламя в глубине зрачков грозило вырваться наружу, и он опустил голову, имитируя смирение.