Ночь без выбора

Ночь без выбора

Глава 1

Вечерний Рим пробуждался, когда солнце, коснувшись купола Святого Петра, окрашивало небо в тёплые оттенки охры и пурпура. Древние камни вечного города, прогретые дневным солнцем, медленно отдавали тепло, а воздух наполняется особой, почти осязаемой атмосферой — смесью ароматов цветущих олеандров, свежесваренного эспрессо и едва уловимого запаха истории, что веками оседала на мостовых.

Узкие улочки, днём переполненные туристами, теперь мягко были освещены старинными фонарями и неоновыми вывесками. Тени от античных колонн и арок становились длиннее, причудливо переплетаясь с отблесками витрин и фарами скутеров, ловко лавирующих между столиками уличных кафе.

По Виа дель Корсо неспешно прогуливались парочки, смеялись компании молодёжи, оживлённо беседуя за бокалом вина. У фонтана Треви туристы всё ещё бросали монетки, загадывая желания под шёпот падающей воды и приглушённые звуки итальянской музыки. Где-то вдалеке раздался звон колоколов -он растворяется в вечернем воздухе, смешиваясь с голосами прохожих и гудками такси.

На холме Пинчо открывается завораживающая панорама: огни города расходятся лучами от Колизея, подсвеченного золотистым светом, к отдалённым кварталам. Мост Святого Ангела, украшенный статуями, манит к себе влюблённых, а вдоль набережной Тибра мерцают огни прогулочных катеров.

Но среди этой привычной красоты, прямо под носом у ничего не подозревающих горожан, таится другой Рим — невидимый, тайный, полный магии и древних законов.

Там, где туристы делают селфи на фоне Колизея, в тени его арок скользят ведьмы в плащах с капюшонами, шепчут заклинания, оставляя на камнях едва заметные руны. В подземельях под Пантеоном инквизиторы в чёрных мантиях ведут допросы, проверяя, не скрывает ли кто то дар, запрещённый Священным Писанием. Лишь немногие знают, что за фасадом привычного города скрывается тайный мир, где за каждое использование магии приходится платить, а за нарушение законов — отвечать перед Инквизицией.

Обычные люди уж точно не догадываются, что в неприметной кофейне у площади Навона подают не просто капучино, а эликсиры, усиливающие дар, — для тех, кто знает пароль.

Лавка «Хроники забытых вещей» пряталась в узком переулке Рима, где тени были глубже, а воздух — холоднее, чем на залитых солнцем площадях. Высокие стеллажи из красного дерева, казалось, врастали в сводчатый потолок, создавая настоящий лабиринт из артефактов и пыли. В узких лучах света, пробивающихся сквозь мутные окна, медленно танцевали золотистые пылинки. Воздух здесь был густым, пропитанным ароматами старой кожи, сушеной белладонны и резким, металлическим привкусом древних ключей, висевших гроздьями на стенах.

Владелицей данной лавки являлась молодая ведьма. Она была единственной в своем роде Тихих Целительниц, которые передавали свой дар целительства, приготовления настоя, сбор трав от матери к дочери. Но даже это, с виду безвредное колдовство, вызывало гнев у Инквизиции. Они могли были прийти с проверкой в любой дом, магазин и уйти с кровью их обитателей. Так и произошло с семьей молодой ведьмы, Инквизиция уничтожила ее, и теперь, она осталась одна.

Тишина здесь была почти осязаемой. Каждый предмет в лавке имел свою историю и свою цену. В углу стояло зеркало в резной раме, которое не отражало лиц тех, кто в него смотрел, показывая лишь их сокровенные страхи. Рядом тикали огромные напольные часы, чьи стрелки шли назад, отсчитывая время до момента, когда магия в этом мире окончательно угаснет.

Красивая, стройная, темноволосая девушка стояла за тяжелым прилавком, её пальцы, тонкие и бледные, уверенно перебирали флаконы с редкими ингредиентами. Она сосредоточенно готовила «Настой Фатального Влечения», стараясь не пролить ни единой капли драгоценной жидкости. Тяжелая хрустальная чаша перед ней медленно наполнялась золотистым сиянием, которое, казалось, пульсировало в ритме её собственного сердца. Каждый её жест был выверен годами практики, но сегодня руки слегка подрагивали от недоброго предчувствия.

– Опять варишь свои яды, Серафима? – раздался скрипучий голос от входной двери.

Это был старый Роберто, один из немногих «Скрытых», кто осмеливался заглядывать к ней средь бела дня. Его глаза, подернутые катарактой, метались по полкам, словно он искал что-то, способное спасти его от неминуемой проверки Инквизиции. Он тяжело оперся на трость из черного дерева, и его дыхание, хриплое и прерывистое, нарушило хрупкий покой лавки. Серафима не подняла взгляда, продолжая помешивать вязкую жидкость серебряной ложкой.

– Это не яд, Роберто, а средство выживания, – холодно ответила она.

Старик горько усмехнулся, обнажая пожелтевшие зубы.

– Выживание в наши дни – это роскошь, которую мы, грешные, не можем себе позволить. Слышала, что Инквизиция перекрыла мосты? Берегись, девочка, твои стены из красного дерева не укроют тебя от серебряных печатей Тессаро и его псов. Они чуют «Тихих Целительниц» за версту, даже если те притворяются обычными лавочницами.

Серафима замерла, и капля пота скатилась по её виску.

– Я просто торгую древностями, – её голос был тверд, но внутри всё сжалось от страха. – Моя магия давно спит.

Роберто лишь покачал головой и, ничего не купив, побрел к выходу, оставив после себя запах страха и дешевого табака. Серафима выдохнула, чувствуя, как пульсирует её медальон на шее— родовой символ, связывающий её с Законом Равновесия. Этот закон был её благословением и проклятием одновременно: каждый раз, когда она касалась чужой жизни, она обязана была её сохранить. Если она позволит кому-то погибнуть от её руки или её магии, её душа начнет необратимый процесс распада.

Пустота. Это слово эхом отдавалось в её голове.

Превращение в бесплотную тень, лишенную голоса и чувств, пугало её больше, чем костры Инквизиции. Серафима вернулась к работе, добавляя в настой щепотку серебряного песка, который заставил жидкость вспыхнуть ярким, почти ослепительным пламенем. «Настой Фатального Влечения» —эликсир сам по себе не был вреден в не больших дозах, лишь вызывал мимолетную симпатию на пару часов. Несколько капель- и вот уже нужный человек желал другого с неистовой силой. Через время страсть уходила, и человек забывал о том, что он употреблял. Этот эликсир был популярен среди Donna di facili costumi («женщина лёгких нравов»), что охотно покупали его у Серафимы. За это мимолетное использование магии, девушка избегала своего проклятия, и не платила своей жизнью.

Губы девушки едва заметно дрогнули, когда она вспомнила свою бабушку. Та учила её, что магия — это не только сила, но и ответственность, которую невозможно сбросить. Бабушка сгорела на площади под крики толпы, и Серафима навсегда запомнила запах паленой плоти и торжествующий блеск в глазах инквизиторов. С тех пор она ненавидела их всем сердцем, каждой клеточкой своего существа, но именно эта ненависть была её самой уязвимой точкой.

Она взяла флакон из хрусталя и осторожно перелила туда настой.

Жидкость переливалась расплавленным золотом, густая и манящая, как запретный плод. Серафима знала, что аромат горьких трав и сладковатой белладонны может обмануть любого, кто решит попробовать этот напиток. В современной Италии, где технологии соседствовали с архаичными ритуалами, такая магия считалась преступлением против порядка и веры.

Она спрятала флакон за банку с вороньими перьями, прямо под прилавком, чтобы он всегда был под рукой. Её сердце продолжало биться в учащенном ритме, словно предупреждая о приближающейся буре, которую невозможно избежать. Серафима подошла к окну и приоткрыла тяжелую штору, вглядываясь в сумерки, которые медленно опускались на город. Тени становились длиннее, и в них ей мерещились силуэты людей в длинных плащах с серебряными знаками отличия.

Город казался затаившим дыхание зверем, готовым к прыжку. Внезапно колокольчик над дверью резко звякнул, заставив Серафиму вздрогнуть и мгновенно обернуться к входу. На пороге стоял мужчина, чья фигура почти полностью перекрывала дверной проем, отбрасывая длинную, пугающую тень на пол. Он не был похож на обычного покупателя или даже на «Скрытого», ищущего убежища. От него веяло холодом, уверенностью и той особой властью, которая была присуща только тем, кто привык судить и карать без капли сомнения.

– Лавка уже закрыта, синьор, – сказала она, стараясь придать голосу твердость.

Мужчина не шелохнулся, его взгляд, острый как лезвие кинжала, сканировал помещение, задерживаясь на каждом подозрительном предмете. Он медленно вышел из тени улицы на свет, высокий, темноволосый с подтянутым и тренированным телом, лицом с резкими чертами и глазами, в которых читалась стальная воля. На его пальце тускло блеснуло серебряное кольцо с печатью — символ Инквизиции, который заставил кровь в жилах Серафимы заледенеть. Это был Люк Тессаро, человек, о чьей жестокости ходили легенды в кругах магов.

– Для Инквизиции двери всегда должны быть открыты, – его голос был низким и бархатистым, словно убаюкивающим, но отчего-то Серафима задрожала от предчувствия приближающейся беды.

Глава 2

Люк сделал шаг внутрь, и Серафима почувствовала, как воздух вокруг него сгустился, становясь почти невыносимым для дыхания. Он медленно обходил прилавок, его сапоги гулко стучали по деревянному полу, отзываясь эхом в её груди. Его присутствие заполняло всё пространство, вытесняя привычные запахи трав ароматом дорогого табака и свежего дождя. Серафима крепче сжала край прилавка, чувствуя, как ногти впиваются в дерево, пытаясь сохранить самообладание.

– Я не нарушаю законов, – произнесла она, глядя ему прямо в глаза.

Люк усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли тепла, только холодное любопытство охотника, обнаружившего интересную добычу. Он остановился перед полкой, где стояли старые часы, и коснулся их пальцем, словно проверяя на подлинность. Серафима видела, как напряглись мышцы на его шее, и как расширились его зрачки, когда он почувствовал остаточную магию, витающую в воздухе. Он был слишком близко, и от этой близости у неё перехватило дыхание.

– Законы меняются, Серафима Фарина, как и те, кто их пишет. – сказал Люк.

Он повернулся к ней, и расстояние между ними сократилось до нескольких дюймов, так что она могла видеть каждую искринку в его серых глазах. Серафима чувствовала жар, исходящий от его тела, который странным образом контрастировал с его холодным взглядом. Её тело предательски отозвалось на его близость, сердце пустилось в неистовый галоп, а дыхание стало прерывистым. Этот животный страх, который она не могла контролировать, пугал её до глубины души.

– Что вам нужно от моей лавки? – спросила она, понизив голос.

Люк промолчал, продолжая изучать её лицо с какой-то странной, почти болезненной сосредоточенностью. Он словно пытался разглядеть в ней то, что она так тщательно скрывала под маской безразличия, смотрел на неё так, будто видел её душу. Серафима замерла за прилавком, ее пальцы судорожно вцепились в старое дерево, чувствуя каждую зазубрину. Она слышала ритмичный стук его тяжелых сапог — звук, который в тишине лавки казался ударами молота по крышке гроба. Его присутствие вытесняло привычный покой, привнося с собой запах холодного дождя и железа.

Он был хищником в клетке из древних реликвий.

Инквизитор остановился перед полкой с треснувшими фарфоровыми куклами, чьи пустые глазницы отражали его холодное безразличие. Серебряное кольцо на его пальце тускло блеснуло, бросая резкие блики на запыленное стекло витрины, за которым прятались тени прошлого.

– Скажи мне, Серафима, – его голос был низким, вкрадчивым, похожим на шорох сухих листьев. – Неужели люди действительно платят за этот мусор? Или надежда — единственная валюта, которую ты принимаешь от этих отчаявшихся душ?

Он медленно повернул голову, и его взгляд, острый и холодный, впился в ее лицо, словно пытаясь содрать кожу и обнажить все ее тайны. Люк прошёлся вдоль стеллажей, небрежно отодвигая в сторону артефакты, которые хранились здесь десятилетиями. Для него это были лишь улики, доказательства ереси, подлежащие уничтожению. Его пренебрежение было осязаемым, оно висело в воздухе вместе с пылью, вызывая у Серафимы жгучее желание защитить свой маленький мир от его разрушительной праведности. Каждое его слово было пропитано ядом высокомерия человека, привыкшего обладать истиной в последней инстанции.

– Вера в чудеса бесценна, синьор Тессаро. – ответила она.

Ее голос дрогнул, но она заставила себя выпрямиться, встречая его взгляд с вызовом, который мог стоить ей жизни. Люк усмехнулся, и эта усмешка была лишена малейшего тепла, она лишь подчеркивала суровую линию его губ. Он сделал еще шаг, сокращая расстояние между ними до опасного предела, так что она могла видеть искры стали в его зрачках.

– Вера — это удел слабых, – отрезал он, и его рука легла на край прилавка в опасной близости от ее пальцев. – Мы же здесь, чтобы защитить мир от тех, кто торгует иллюзиями.

Серафима почувствовала, как по ее позвоночнику пробежал холодок, но страх внезапно сменился яростью, которая опалила ее изнутри. Она видела в нем не защитника, а палача, человека, чья вера была построена на костях ее близких и на страхе, который он сеял вокруг себя. Ее пальцы на прилавке побелели от напряжения, а в груди заклокотал протест, который она больше не могла сдерживать. Охотник пришел в ее логово, считая себя хозяином положения, но он не знал, что загнанный в угол зверь бывает самым опасным.

– Ваша Инквизиция — это и есть главная иллюзия. – прошептала она.

Люк замер, и его глаза опасно сузились, в них мелькнуло нечто, похожее на предвкушение удачной охоты.

– Ты играешь с огнем, ведьма, – проговорил он, наклоняясь к ней так близко, что она почувствовала жар его тела сквозь плотную ткань его одежды. – Огонь не выбирает жертв, он просто поглощает всё, что оказывается на его пути. Твоя лавка — лишь гора щепок, готовая вспыхнуть от одной искры моей воли.

Серафима хотела оттолкнуть его, закричать, убежать, но её ноги словно приросли к полу, подчиняясь невидимой силе его авторитета.

– Ты боишься меня, ведьма? – прошептал Люк, наклоняясь к её уху.

Его дыхание обожгло её кожу, заставив вздрогнуть всем телом от внезапного электрического разряда, пронзившего её насквозь. Серафима закрыла глаза на мгновение, пытаясь собрать волю в кулак и не поддаться этому страху. Собравшись с духом, девушка заставила себя внутренне успокоиться.

– Я не боюсь вас, синьор Тессаро, ведь я не в чем не виновата. Я соблюдаю и чту наши традиции, а то, что здесь находиться всего лишь обычные безобидные травы, – ответила она, открыв глаза. Она знала, что если Инквизиция узнает о том, что она продавала настои обычным людям, то ее участь будет такой же как у ее бабушки, но Серафима решила идти до конца, не отрываясь смотрела в глаза инквизитора, стараясь выдержать мрачный взгляд мужчины.

Его пальцы внезапно скользнули по полке за ее спиной, минуя связки сушенной лаванды и баночки с кореньями, а потом под стойку, и замерли на флаконе с золотистым настоем. Серафима почувствовала, как ее сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой, отдаваясь глухим гулом в ушах. Золотистая жидкость внутри хрусталя запульсировала, словно почувствовав приближение. Люк медленно извлёк флакон на свет, разглядывая его содержимое с профессиональным любопытством человека, который привык находить яд в каждой капле.

– А это что за безделушка? – спросил он, прищурившись.

Магия внутри сосуда засияла ярче, отражаясь в его темных глазах и превращая их в два золотистых омута.

–Всего лишь настой от головной боли и мигрени, – голос Серафимы стал хриплым и ломким, словно она боялась произнести слова, – Поставьте его на место, синьор Тессаро. Настой не опасен, но в нем очень много ценных трав..

Серафима пытались отвлечь его, понизив ценность данного эликсира.

Люк издал короткий, резкий смешок, который прозвучал как выстрел в тишине лавки, и его пальцы крепче сжали холодное стекло флакона. Он привык считать магию чем-то грязным, подчинённым человеческой воле, которую можно сломить молитвой или сталью. Для него этот настой был лишь очередным тестом, вызовом, который он обязан был принять, чтобы доказать себе и всему ордену свою непоколебимость. В его глазах читалась фанатичная уверенность «Чистого», который верит, что его дух защищен серебряным кольцом и обетами, данными перед алтарем.

– Ты действительно думаешь, что эта жижа способна помочь? – спросил он с издевкой.

- Да, верю..но как и у любого эликсира у него может быть побочный эффект, если не следовать указаниям приема, поэтому, я прошу вас, поставьте его на место, - девушке казалось, что она упадет сейчас в обморок, наблюдая за тем, как Тессаро держит «Фатальное Влечение» в своей руке.

– Смотри, ведьма, как бессильно твое колдовство перед волей того, кто служит истине, – произнес он.

Одним резким движением Люк выдернул пробку, и аромат горьких трав, смешанный со сладким, удушливым запахом белладонны, мгновенно заполнил пространство между ними. Серафима хотела крикнуть, броситься на него, выбить флакон из его рук, но она словно приросла к полу, парализованная неизбежностью момента. Люк поднес хрусталь к губам и выпил настой до дна, не сводя с нее торжествующего, вызывающего взгляда, в котором читалось полное пренебрежение к ее предупреждениям. Жидкость скользнула в его горло, теплая и густая, как расплавленное золото.

Он поставил пустой флакон на прилавок с глухим стуком.

Секунду ничего не происходило, и Люк уже открыл рот, чтобы произнести очередную язвительную фразу, но внезапно его лицо исказилось. Он замер, его тело натянулось как струна, а рука, все еще сжимавшая флакон, начала мелко дрожать, заставляя стекло вибрировать о дерево. По его венам, начиная от шеи и расходясь по всему телу, разлился неестественный, обжигающий жар, который невозможно было сравнить ни с чем земным. Это было так, словно в его кровь впрыснули жидкий огонь, который начал выжигать его изнутри, заменяя человеческую сущность чем-то иным.

Его зрачки мгновенно расширились, почти полностью скрыв радужку, превратив глаза в две бездонные черные дыры.

Люк схватился за горло, его дыхание стало тяжелым и хриплым, словно воздух в лавке внезапно превратился в густой свинец. Его сердце, обычно спокойное и ритмичное, пропустило удар, а затем пустилось в такой неистовый галоп, что он почувствовал каждый удар в висках и кончиках пальцев. Жар становился невыносимым, он пропитывал каждую клетку его существа, заставляя его кожу покрыться испариной, а разум — погрузиться в хаос ощущений. В этот момент в его взгляде, лишенном привычной уверенности, промелькнул настоящий, животный страх.

– Что... что ты... – выдавил он, запинаясь, его голос сорвался на свистящий шепот.

Серафима видела, как он борется с собой, как его инстинкты самосохранения вступают в схватку с древним проклятием, которое он сам впустил в себя. Она чувствовала, как невидимая нить между ними натянулась, вибрируя от боли и жажды, которые теперь стали общими для них обоих. Магия настоя начала свою работу, вплетая его судьбу в ее собственную, связывая их узами, которые невозможно разорвать ни молитвой, ни смертью. Люк Тессаро, гроза ведьм и верный пес Инквизиции, теперь был прикован к ней невидимой цепью своего собственного желания.

Он попытался сделать шаг назад, но его ноги стали ватными, и он едва не рухнул, в последний момент ухватившись за прилавок. Люк смотрел на Серафиму, и в этом взгляде теперь мешались ненависть и нечто новое, пугающее — непреодолимая потребность быть рядом с ней. Его тело предавало его, требуя ее близости так же отчаянно, как легкие требуют воздуха во время утопления. Он чувствовал ее запах — лаванда, старая бумага и что-то еще, магическое и манящее, что сводило его с ума.

– Я предупреждала тебя, Люк, – ее голос был едва слышен, но он прозвучал в его голове как гром. Она уже не боялась к нему так обращаться. Он поступил очень глупо, выпив этот эликсир, и теперь они связанны между собой. Мертвой хваткой.

Серафима видела, как он пытается восстановить контроль, как он расправляет плечи и поправляет пальто, словно ничего не произошло. Но она также видела лихорадочный блеск в его глазах и то, как тяжело вздымается его грудь, выдавая его внутреннюю бурю. Магия Фатального Влечения уже начала менять ритм его жизни, подчиняя его сердце ее собственному пульсу. Теперь он был не просто инквизитором, а заложником ее магии, существом, чья жизнь висела на волоске, который удерживала она.

Люк развернулся, его движения были резкими, почти судорожными, когда он направился к выходу из лавки.

– Это... ничего не значит, – бросил он через плечо, не оглядываясь, но Серафима слышала, как дрогнул его голос на последнем слове. – Мы еще закончим этот разговор, ведьма. Инквизиция не прощает таких фокусов, какими бы искусными они ни были. Я вернусь, и тогда никакие настои не спасут тебя от правосудия, которое я принесу в этот дом.

Он распахнул дверь, и холодный ночной воздух ворвался в помещение, но он не принес Люку облегчения, лишь сильнее раздув пламя, бушующее в его груди. Серафима стояла неподвижно, глядя ему в след, пока его темный силуэт не растворился в сумерках переулка. Она чувствовала, как в ее собственном теле что-то изменилось: тишина лавки больше не была уютной, она стала тяжелой и предвещающей беду. Закон Равновесия вступил в силу, и теперь ей предстояло спасти жизнь того, кого она ненавидела больше всех на свете.

Дверь со скрипом закрылась, оставив ее в одиночестве среди забытых вещей.

Серафима опустила взгляд на пустой флакон, на дне которого еще мерцала последняя золотистая капля, медленно стекающая по хрусталю.

Тишина лавки стала оглушительной, прерываемой лишь мерным тиканьем часов, идущих вспять.

Глава 3

Тяжелая дубовая дверь лавки захлопнулась, отсекая Люка от аромата горьких трав и пыльного тепла, но огонь, который он унес в своей крови, только разгорался. Холодный ночной воздух Рима, обычно бодрящий и трезвый, сейчас казался густым, как патока. Инквизитор шел по узким переулкам, и каждый шаг по неровной брусчатке отдавался в его висках ударом кузнечного молота. Его тело, всегда послушное и дисциплинированное, начало бунтовать, мышцы бедер и спины налились неестественной силой, а кожа под плотной тканью пальто горела так, словно он стоял в центре погребального костра.

Это не просто яд. Это нечто живое.

Он чувствовал, как золотистая жидкость, которую он так самонадеянно выпил, разветвляется в нем, проникая в самые потаенные уголки его существа. Люк сжал кулаки, чувствуя, как серебряное кольцо с печатью Инквизиции впивается в кожу, напоминая о долге и чести. Но мысли предательски соскальзывали к образу Серафимы. Он видел перед собой ее бледное лицо, испуганные, но полные вызова глаза и тонкие пальцы, вцепившиеся в край прилавка.

– Очнись, Тессаро, – прохрипел он сам себе, и его голос прозвучал чуждо в тишине пустой улицы.

Его дыхание вырывалось из груди рваными клочьями пара, но внутри него царило вечное лето — удушливое, наполненное запахом лаванды и белладонны. Он знал этот путь к штабу Инквизиции наизусть, но сегодня знакомые повороты казались бесконечным лабиринтом. Каждый фонарь, отбрасывающий тусклый свет на серые стены, напоминал ему о блеске золотистого настоя в хрустальном флаконе. Люк чувствовал, как ритм его сердца меняется, подстраиваясь под какой-то иной, далекий пульс, который он ощущал где-то на периферии сознания.

Внезапный порыв ветра бросил ему в лицо пригоршню холодных капель дождя.

Он остановился, тяжело опираясь рукой о влажную каменную кладку. Камень под его ладонью казался невыносимо холодным, и этот контраст причинял физическую боль. Люк закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на молитве очищения, которой его учили с детства, но слова рассыпались, едва он касался их разумом. Вместо священных текстов в его голове звучал шепот Серафимы: «Я предупреждала тебя, Люк».

– Проклятая ведьма, – выплюнул он, чувствуя, как на губах остается привкус горького меда.

Штаб Инквизиции встретил его привычной суровостью серых сводов и запахом воска. Высокие стрельчатые окна пропускали лишь бледные отсветы луны, превращая коридоры в обитель теней. Люк шел по бесконечному залу, и звук его шагов казался ему слишком громким, почти святотатственным в этой обители тишины и порядка. Он чувствовал на себе взгляды статуй святых, чьи застывшие лица выражали немое осуждение. Жар в груди усиливался с каждой секундой, и Люк едва сдерживал стон, который рвался наружу вместе с каждым выдохом.

У входа в жилой блок его окликнул дежурный стражник.

– Брат Тессаро? Вы поздно сегодня. Проверка затянулась? – молодой парень в серой рясе подошел ближе, его лицо выражало легкое беспокойство.