Пособие для начинающих чудовищ

Первое правило — затаиться. Раньше, чем что-либо предпринимать, нужно изучить мага: послушать его, прочувствовать ритм, понять, кто перед тобой. Слабого трогать нельзя. Слабому колдуну достаточно одной серьёзной встряски, чтобы что-то в нём поломать, а мне ни к чему чужие смерти на совести.

Второе правило — не лезть к сильным. Ошибёшься — придётся уносить ноги. Хорошее средство в таком случае прыгнуть несколько раз через кротовую нору, из мира в мир. После такого зигзага найти меня сможет разве что маг с особым даром. Охотник.

Охотник — это колдун, убивающий тварей бездны. И, что важнее, колдун, умеющий идти по чужому следу — хоть по миру, хоть по сновидению, хоть по тонкой ниточке чужой магии, оставленной на месте преступления. Таких во вселенной немного.

Способности охотника бывают врождёнными, а бывают приобретёнными. Хотя, честно говоря, мало кто в здравом уме добровольно полезет в этот набор: гонишься за чудовищами, рискуешь шкурой, убиваешь, и потихоньку наполняешься тёмной энергией тех, кого убил. Процесс затягивает. А дальше, как водится: рано или поздно встречаешь чудовище, которое тебе не по зубам. И на этом обычно всё.

Мне, к большому облегчению, настоящие охотники в жизни не попадались. Только чудовища. Чудовища — и я. Следы читать мы умеем отлично. Охотничий дар я, по всей видимости, получила в довесок от матери: если она существо из бездны — значит, хищница. А хищник, как ни крути, равно охотник.

И всё же к породе хтоней я себя не причисляю. Предпочитаю их умерщвлять.

Кроме способа с кротовой норой, есть у меня еще один прием — спрятаться в особом убежище. Его в свое время сделал для меня отец, чтобы прятаться от постоянно допекающих тварей. Кристалл, небольшой полупрозрачный круглый камень молочного цвета, с красивыми прожилками и переливами. Сжатое магическое пространство. Там можно переждать опасность и быстро восстановить силы. Один недостаток — воздух внутри настолько пропитан магией, что любая навязчивая мысль о человеке может превратиться в фантома.

Таким образом, основной принцип предельно прост — нужно выбрать цель, которая соотносится с собственными силами. Не больше и не меньше. Та еще задачка. Когда-нибудь мне попадется нужная информация. И я сниму браслет с себя и с Соноры.

Арья перебралась с подушки мне на грудь и принялась задумчиво топтаться лапами. Под её мягким, тёплым весом дышалось как-то совсем уж по-домашнему.

— Ты только не привыкай, — предупредила я её шёпотом, уже чувствуя соленый ветер на губах. — Я не из тех, к кому стоит привыкать.

Алый глаз приоткрылся ровно настолько, чтобы выразить всё, что Арья думала об этом заявлении.

Я сама не заметила, как долетела до Перекрёстка и уже вовсю бродила по его коридорам. Берилла на охоту за секретами колдунов не беру никогда, он слишком заметный, выдаст наше присутствие моментально.

Следов в лабиринте сновидений не так чтобы очень много, нужно зайти подальше, чтобы наткнуться на что-нибудь путное. Но мне везёт. Если смотреть внутренним зрением, чуть смещая фокус в сторону, след человека наделенного магическими способностями начинает проявляться — тончайшие, едва уловимые нити, хаотично переплетённые между собой, словно кто-то навел беспорядок на столе у портнихи и небрежно спутал несколько клубков ниток лунного света. Чем ближе к колдуну, тем гуще они напутаны, тем больше крохотных искорок вспыхивает в полутьме. А ещё — запах. Аромат магических сил слегка будоражит: обычно это что-то свежее, с нотками весенней грозы, стриженной травы, мокрого камня и озона. Плюс особая, индивидуальная, неповторимая нота, присущая каждому отдельно взятому человеку.

Чудовище оставляет совсем иное. Там, где оно пролетело, оседают мелкие хлопья — крохотные песчинки с радужным отливом, едва заметные глазу. Ни нитей, ни искр. Как будто крокодил сунул морду в театральную гримёрку, опрокинул на себя баночки с блёстками, а потом с достоинством прополз по коридору, оставляя праздничную дорожку из глиттера. Следы безмолвные, но какие-то неприлично нарядные.

Ну и аромат, конечно. Ламия пахнет корицей. Аматы — кислыми яблоками. Ламашту — хлебной плесенью. Список длинный, и я его неустанно пополняю новыми впечатлениями.

Охотничью науку я постигала исключительно на собственной шкуре, поначалу охотились на меня, потом охотится стала я. Годами выискивала способы уничтожения прожорливых тварей, ошибалась, начинала снова. Некоторые принципы мне объяснял отец. Но охотой он никогда специально не занимался, он не видит следы. Только подсказывал, на какую тварь какая руна может сработать эффективнее. В итоге у меня сложилась некоторая система координат, вот только вряд ли она сможет помочь кому-то еще.

Тем временем мне действительно попался след. И был он не совсем обычный, если можно так сказать. Его мерцание сильно отличалось от типичных следов колдунов. Я осторожно шла принюхиваясь: тонкий едва уловимый запах терпкого горького шоколада и, что удивляет — кофейных зерен. За многие годы путешествий по мирам я встретила лишь одну реальность, где выращивают кофейные зерна. Помимо Мельхута, конечно.

След вилял, как перепуганный заяц, прыгал из одного сновидения в другое, петлял, уходил в стороны, и в какой-то момент вывел меня в пространство, не поддающееся описанию.

Оглядеться как следует я не успела. Меня закрутило, завертело и понесло куда-то в глубину. В безграничный хаос, в водоворот без верха и низа, без начала и конца. Сердце ушло в пятки, мурашки бегали вдоль позвоночника, кончики пальцев онемели, перед глазами встала размытая непроницаемая дымка. Воздух был настолько пропитан магией, что она почти осязалась — тягучая, живая и бурлящая.

А потом меня с головой накрыла эйфория и восторг. Они обрушились с такой сокрушительной силой, что я захлебнулась.

Сначала пропали пальцы. Растворились, расплылись по краям, как чернила в воде. Потом руки. Потом — понимание того, что такое руки вообще. Граница между мной и этим местом начала таять, и я не могла понять, где заканчиваюсь я и где начинается оно. Мысли расползались прежде, чем я успевала их поймать — текли сквозь то, что ещё несколько мгновений назад было мной, утекали в хаос, который гудел и пульсировал вокруг.

Кто я?

Вопрос сам по себе начал рассыпаться. Я знала, что задаю его, но не помнила, кому. Счастливая возбуждённая песчинка. Маленький речной камушек, которого подхватил водоворот бурной реки и понёс в неведомые дали — туда, где не было ни имён, ни памяти, ни границ. Хорошо быть камушком. Легко. Не нужно помнить, как тебя зовут. Не нужно вообще иметь имя.

Имя.

Что-то зацепилось. Словно тонкая, почти незаметная нитка, торчащая из ткани. Налирр. Слово мелькнуло где-то на самом краю того, что ещё оставалось от меня, и я судорожно потянулась к нему, не понимая, что тяну. Налирр. Это было моим? Это я? Я уже почти не могла сказать. Бездна тянула в другую сторону, обещая, что без имени лучше, без формы — легче, без границ — бесконечно.

Кажется, прошла целая вечность. Или две. Время понятие растяжимое, и я уже забывала, что оно вообще что-то значит. Но я вдруг вспомнила. Болезненной яркой вспышкой, что камушком не являюсь. Я человеческое существо. У меня есть имя. Налирр. Оно держит меня, как кость держит плоть.

В этот момент, кажется, меня и выбросило за пределы этого места. И вот, я снова умею дышать.

Лежу. Пол холодный, почти обжигающий. Значит, у меня есть тело. Открываю глаза: тёмный мрак коридора, расцвеченный голубыми светящимися огоньками. Лабиринт Перекрёстка.

Смутное осознание произошедшего медленно просачивалось в мою пустую, звенящую голову. Что творилось в этом мире сновидения? Откуда столько магии, столько восторженного, эфемерного хаоса? Такого со мной ещё не случалось. Потерять себя. Забыться. Растаять, исчезнуть, как растворяется в тумане одинокий огонёк свечи. Возможно, я сунула нос куда не следует. Через сон колдуна окунулась в первородную материю.

Когда-то отец рассказывал мне о колдунах-ткачах — существах, чьи способности превышают границы объяснимого. Хаос. Именно там их родная стихия. Этим магам подвластно всё, что ещё не обрело форму, всё, что зыбко и неоформленно, как дым на ветру. Они погружаются в эту бездну и существуют там словно рыбы в воде: свободно, без усилий, не замечая того, что для любого другого существа стало бы гибелью. Прочим же в это место соваться не стоит, там нет ни опоры, ни ориентира, и чужой разум попросту растворяется в нём, теряя очертания, как теряет их отражение в потревоженной воде.

Ткачи — настолько редкие птицы во Вселенной, что являются скорее легендой, чем реальностью. Обычно они умирают еще в раннем возрасте: не успевают совладать со своей стихией. А те немногие, кому это удаётся, неизбежно сталкиваются с толпами паразитов и чудовищ. Слишком яркий свет их силы притягивает голодных тварей словно фонарь ночных бабочек.

Кажется, я случайно наткнулась на такой самоцвет.

Поборов дрожь в коленях, я поднялась и направилась туда, где впервые заметила след ткача. Только бы не потерять его, эту драгоценность, этот случайный подарок судьбы. Меня разрывали надвое чувства. Страх — живой, телесный: не хотелось снова попасть в первородный хаос, ещё не факт, что второй раз удастся устоять и не раствориться. И любопытство. Жгучее, неуправляемое, почти детское — ему невозможно сопротивляться, сколько ни пытайся. Мне хотелось посмотреть на этого колдуна. Какой он? Какая у него магия? Что если именно он поможет мне обрести свободу от ласок?

Я нашла след и, почти не раздумывая, бросилась по нему снова. Но на этот раз не нырнула в его сон с головой, а лишь осторожно высунула нос.

Того безумного места больше не было. Материя полностью переменилась. Теперь передо мной расстилался пустынный пляж: лазурные волны лениво и нежно щекотали берег с мягким жёлтым песком.

Вдоль кромки моря тянулась цепочка самых обычных человеческих следов: здесь прошли двое. Я немного приободрилась, вслед за носом протолкнула в эту реальность всю себя, но сделалась маленькой. Очень маленькой. Теперь я и впрямь была песчинкой, только не по воле магического водоворота в хаосе, уносящего меня прочь, а по собственному желанию: растворилась в воздухе чужого сновидения, чтобы остаться незамеченной.

Следы на песке уходили вдаль, петляли вдоль берега, огибали редкие валуны, выброшенные штормом на сушу. Судя по всему — двое мужчин, идут рядом, неспешно, никуда не торопятся.

Лёгким ветерком песчинка, в которую я обратилась, полетела вперёд. Мне хотелось взглянуть на обитателей этого места.

Пейзаж менялся постепенно, почти незаметно: на береговой линии начали проступать низкие жёлто-оранжевые кустарники. Наконец вдалеке действительно показались люди. Ни рогов, ни крыльев — никаких неожиданностей. Они остановились и о чём-то оживлённо говорили. Я рискнула подобраться ближе, замерла, нырнула в песок шагах в тридцати. Незаметная песчинка среди тысяч таких же.

Первый мужчина среднего роста, крепко сбитый; судя по всему, это и был он — колдун-ткач. Второй — высокий. Оба одеты по моде какой-то незнакомой мне страны, точнее, своего собственного мира: балахонистые одеяния из дорогих тканей, перехваченные поясами, и плащи–мантии, ниспадающие мягкими складками; плащи прихвачены двумя фибулами на плечах. Головы обоих покрыты тканью, завязанной на манер моряцкого платка, но со свободными концами куда длиннее привычного: ткань струится на плечо и спадает по спине.

Ткач был в тёмно-зелёном. Из-под узорчатого платка того же цвета небрежно выбивались тёмные волосы. Тонкие черты лица, живая мимика, почти не сходящая с губ улыбка, и руки в непрестанном движении: он жестикулировал так, словно слова сами по себе казались ему недостаточными. Чувствовался человек жизнерадостный, порывистый, может быть слегка холеричный. Я с головой ушла в изучение магии, которая от него исходила. Она была настолько другой, что я не могла определить ее в какую-либо категорию. Не находила слов. Он не вписывался ни в одну из рамок, которые у меня были.

Потом я посмотрела на его спутника. Этот напротив был уравновешен и сосредоточен. В его движениях и самой позе читалась сила: никаких лишних действий, только спокойствие. Одежда в темных тонах; по спине черного плаща пущен сложный серебристый узор, колючий, как терновник. Тёмный платок со свободными концами почти до пояса, заметно длиннее, чем у ткача, светлые волосы в хвосте, красивое лицо с хищным профилем, возраст неуловим. Серые глаза, взгляд острый, читающий насквозь, но в тоже время, дружелюбный. Сейчас он явно наставлял собеседника — мягко, с едва уловимой снисходительностью. Губы тронуты лёгкой улыбкой. Слов было не разобрать.

И вот тут я наконец почувствовала его магию.

Если ткач источал в мир силу радостную, сумасшедшую, привносил хаос и эйфорию, то от второго исходила угроза: холодная, спокойная, как от зверя, который пока не голоден. Мурашки по коже. Этот в два счёта учует незваную гостью и оторвет голову. И сожрёт.

Непреодолимое желание убраться отсюда — вот прямо сейчас, быстро, очень быстро — накрыло с головой. Мгновение, и я вылетела в коридор Перекрёстка, уже привыкшего к моим выходкам. На этот раз пятая точка, кажется, даже не почувствовала удара о пол, под ней обнаружилось что-то мягкое. Внимательный Перекрёсток. Заботливый. Спасибо ему.

Немного отдышавшись, я решила: вот теперь точно хватит.

***

Давно я не выпрыгивала из чужого сна с такой прытью. Обычно, становясь на след мага, я хотя бы приблизительно успеваю оценить интенсивность его сил и заранее прикинуть, стоит ли вообще приближаться. Могущественный колдун — потенциально болезненные неприятности. Но сегодня я совсем одурела. Так увлеклась легендой, что не удосужилась как следует присмотреться к его спутнику.

Впрочем, кажется, меня не заметили. Нет. Я уверена в этом. Чутьё редко подводит, и сейчас я отчётливо чувствую: угрозы больше нет.

Я отряхнула невидимую пыль со штанов и пошла пешком через лабиринт. Мимо то и дело мелькали тонкие, едва уловимые следы сновидящих и магов; кое-где поблёскивал старый след с блестками. Но не сегодня. Мне нужно вернуться к утру в Мир. Там меня будет ждать Сонора с информацией. Всё остальное потом.

Время — сложный элемент, но в сновидении я кое-как умею с ним договариваться. В бою, например, его можно отмотать на несколько ударов сердца назад, как будто берёшь старую кассету с музыкой, просовываешь в отверстие карандаш и делаешь пару оборотов. Именно так когда-то перематывали плёнку. Во сне это можно повторять сколько угодно раз, до тех пор, пока не успеешь сделать то, что нужно. В реальных мирах фокус удается не всегда. На Мельхуте — никогда.

Впрочем, использую я этот метод редко, предпочитаю не допускать фатальных ошибок, которые нужно «отматывать».

Ну а сейчас, чтобы выбраться из Перекрёстка и вернуться в нужное время, я представляю часы, висящие у меня над кроватью. Электронный дисплей по замыслу своего творца исправно показывает дату и время. Идеальный якорь для тех, кому нельзя опаздывать. Этот секрет я подсмотрела у одного сильного мага в серебристых одеждах, которые в их мире называют смешным словом «лоохи». Он многое знает про время, я была настолько потрясена его тайнами, что возвращалась несколько раз. В конце концов он меня заметил. Удирала я от него долго. И очень быстро.

Глава 4. Поездка в Вербницу

Сюрприз — сюрприз!

Неожиданность первая: Сонора уже была у меня дома. Неожиданность вторая: с кухни доносился головокружительный аромат жареной яичницы. Святые единороги, храните эту баку. Кажется, я начинаю понимать, почему мужчины так рвутся найти себе жену. Обзавестись бы собственной, которая кормила бы, прибирала, ждала бы из далёких миров с пирожками и...

Что-то я увлеклась. Никому бы не пожелала такой доли — жить вечно ждущей чьей-то женой. Ждать мужа с работы, ждать праздника, ждать лучшей жизни. Терпеть не могу ждать. Праздник надо устраивать себе самостоятельно, попутно втягивая туда окружающих, если таковые желающие найдутся. Никогда не позволю кому-либо ограничить мою свободу. Хотя, похоже, все-таки позволила. Браслет на левой руке недвусмысленно намекает об этом регулярно.

Я сняла куртку, и с неё посыпался песок. Странно, обычно я не цепляю на себя осколки чужих сновидений. Впрочем, это же был сон ткача, нечего удивляться.

У плиты орудовала Сонора. Кухня сияла чистотой. Берилл развалился на полу, занимая своей мохнатой тушей большую часть пространства. Его хвост с остервенением грызла Арья, защищая свое пузо от вымышленных врагов задними лапами.

— И ты не побоялась войти в дом? — проговорила я, созерцая умиротворяющую картину.

Сонора усмехнулась и вручила мне тарелку с яичницей.

— Берилл сам меня впустил. Он умный волк.

Я только покачала головой и уселась за стол. Сонора разлила по чашкам кофе и тоже принялась завтракать.

— Вчера вечером я говорила с коллегами, — сказала она, быстро расправляясь со своей порцией. — Сейчас известно о девяти смертях людей без нити — тех, кто обращался за помощью в Вербнице. Тех, кто, можно сказать, умер на руках у баку.

Сонора помедлила, собираясь с мыслями.

— Ничего необычного в снах жертв не было. Баку работали в обычном режиме, ставили щиты от кошмаров. Если там и были какие-то чудовища, то их вытеснило, якоря растворились. А потом — всё.

Она сосредоточенно помешивала сахар в кофейной кружке, как будто ответ мог всплыть на поверхность, если мешать достаточно долго.

— Я хочу попросить тебя поехать со мной в столицу, — наконец произнесла Сонора. — Я понимаю, что у тебя другой профиль. Вряд ли ласки будут рады, если узнают, что их ищейка помогает орденским баку. Но все-таки…

— А что говорит ваше начальство?

— Ничего. Они слишком заняты внутренними проблемами. Верхушка готовится к выборам нового Великого магистра. Ауксилиуминиты теряют свои позиции, назревает раскол. Ты скорее всего не знаешь всей кухни, но последние лет десять в совете Ордена укрепляется оппозиция — партия «Скованные ветром». Ее поддерживают несколько сильных домов Вербницы. Ходят слухи, что кланы тоже финансово вкладываются.

Сонора пригубила свой напиток, убрала со лба выбившийся кудрявый локон из хвоста.

— Старый магистр Хоррис слишком непрогибаемый, если пост займет ставленник скованных, баку получат больше прав. Но пока Орден занят политикой, сновидцы гибнут. Если бы ты согласилась помочь… В Вербнице ведь много людей, значит в ближайшее время кто-нибудь обязательно снова обратится за помощью. Тогда мы могли бы пойти вместе.

Девушка отставила чашку и с надеждой ждала моего ответа. Арья перестала мучить волчий хвост, забралась зверю на шею и нелепо кувыркнулась вниз головой. Берилл тяжело вздохнул.

Большие города я не люблю. Суета, грязь, слишком много людей на единицу площади и ровно столько же неприятностей. Вдобавок добираться придётся человеческими путями — Сонора не сможет пройти через кротовую нору вместе с телом, браслет не пустит. И всё же столица — самый логичный ход. Поехать, дождаться, кого зацепит следующим, и встать на след, пока человек ещё дышит.

— Ладно. — Я поднялась из-за стола и собрала тарелки. — Раз уж ввязалась, выходить из игры на этом этапе было бы непрофессионально. Едем сейчас.

Сонора коротко выдохнула. Надо же, всерьёз боялась, что я откажу?

— Берилла придётся оставить дома. — Я потрепала компаньона за холку. От меня зверь стерпит и не такое вольное обращение. — Справишься, красавчик?

«Хозяйка говорит — дома. Значит, дома», — прокатился рык у меня в голове.

— Только без самодеятельности. Захочешь есть, сходи в соседний мир, поохоться. И присмотри за Арьей, ладно?

Берилл зевнул, обнажив набор острых клыков. Я махнула рукой. Кормушка для Арьи была заряжена. Надеюсь, справятся.

На сборы ушло минут тридцать. Дольше всего расчесаться и заплести косу. Она у меня доросла уже до поясницы, стригусь я крайне редко и неохотно. Есть поверье, что вместе с волосами уходит часть внутренней силы. Суеверие, разумеется. Правда это или нет, я не проверяла, но предпочитаю не экспериментировать с внутренними резервами.

В небольшую кожаную сумку через плечо отправились эфирник с зарядным кристаллом и кошель. Тонкая металлическая пластинка — электронный проездной для поездов и электричек. А также локальный хаос из мелких предметов неизвестного происхождения. Периодически оттуда всплывали вещи, которые я не покупала. Возможно, размножаются почкованием.

Я переоделась в свежее, заново зашнуровала ботинки, накинула куртку. Перевязь с клинком за спину, кинжал к поясу. Подкрасила губы вишнёвой помадой — маленькие ритуалы хорошо поднимают настроение.

Готова.

Сонора тоже настроена решительно, рюкзак у неё был собран заранее. Добираясь ко мне, она, судя по всему, предусмотрительно подготовилась к поездке — со мной или без меня, баку твёрдо решила ехать в город.

Мы рысцой сбежали с горы и добрались до остановки. Здесь ходил рейсовый трейбер — древнее скрипучее сооружение из металла, стонущее на каждом повороте, с жёсткими сиденьями и намертво въевшимся запахом бензина. В провинции до сих пор бегают топливные чудовища, без всяких магнитных подушек и сенсорных панелей. В столице на них уже косятся, как на музейные экспонаты. А здесь — рабочая лошадка.

Заплатили пожилому водителю и устроились на свободных местах. Трейбер был полупуст. Рычаг повернулся, машина завелась с жалобным визгом, и мы тронулись.

За окном разворачивалась весна. Цветущие деревья, приземистые домики с коричневыми черепичными крышами. Дорога виляла между холмами, и справа, то и дело, показывался просвет, за которым открывалось безмятежно синее море.

Постепенно природа уступала место центру города. Трейбер наполнялся людьми. Вдоль дороги появлялось все больше столбов эфира — узкие шесты с кристаллическими узлами на верхушках, тихо мерцающими янтарным светом. Чем ближе к Вербнице, тем плотнее шла сеть: уже не отдельные шесты, а целые гирлянды узлов, переплетённых медными жгутами вдоль дороги. Какая-то дама в старом чёрном пальто ненароком водрузила мне на колени сумку, но потом отшатнулась и отступила вглубь трейбера. Не думаю, что она отдавала себе отчет о причинах такого поведения. Но мне не привыкать.

Мне было девять.

Я бежала по улице Майской Революции в сторону центральной площади Коростени, и каждый шаг отдавался в плече тупой, дёргающей болью. Левый глаз заплыл, и мир с этой стороны превратился в мутное розоватое пятно. Если опоздаю — настоятельница Сенцу с удовольствием влепит мне незачёт по истории Революции, формальный повод у неё будет, а большего ей и не требовалось никогда.

Накануне вечером мальчишки подкараулили меня в двух кварталах от академии. Накинули на голову мешок и отпинали. На мне всё заживает как на собаке, но семи часов сна на восстановление не хватило даже моему странному организму, и теперь я бежала, прижимая локоть к рёбрам, и считала шаги, стараясь не замечать боли.

На нашем потоке училось около тридцати детей. Большинство меня просто не замечали. И только несколько забияк жизнь мне портили регулярно.

На площадь я успела как раз к тому моменту, когда настоятельница начала вступительное слово. За ее тощей и высокой фигурой на постаменте возвышались отлитые в бронзе герои нашей эпохи. Великий инквизитор и Великий магистр Даниэль де Тур, преемник Основателя Ордена, в строгом фраке и при сабле у пояса. Рядом, в орденском балахоне, со свитком в руке, комиссар Гуррикап, глава Наблюдательного комитета по вопросам сохранения целостности явного и неявного мира при Народном Конвенте. Длинное название должности было выбито у подножия мелкими буквами. Думаю, чем длиннее у человека титул, тем меньше у него совести.

— Энзу Суэн. Ты пропустила половину урока. — Голос настоятельницы летел над площадью ровно и равнодушно. — Если ты рассчитываешь, что я тебе его зачту, ты ошибаешься.

Её взгляд скользнул по моему лицу, по заплывшему глазу, по ссадине на скуле, и не задержался. Она прекрасно знала, кто меня травит. Знала и не делала с задирами ничего. У неё были на это, я полагаю, свои педагогические соображения.

Я молча пожала плечами. В академии были хорошие учителя — те, кто хотя бы пытался относиться ко мне без предвзятости. С настоятельницей мне не повезло.

Дети слушали доклад смирно. Про героев, которые продолжили политику предшественников по защите добрых людей от скверны хаоса. Они открывали глаза слепому народу на то, что маги — это грязные бродяги, опасные, неуправляемые, сумасшедшие. Слова сыпались из уст настоятельницы, как мелкая щебёнка, и оседали в детских головах ровным слоем. В таком тоне прошёл весь остаток урока.

Когда госпожа Сенцу наконец отпустила нас, дети начали растекаться по площади.

— Эй! — раздался у меня за спиной звонкий смешливый голос. — Идём с нами за мороженым, бродяга проклятая?